Муж и жена. Коллинз Уилки

Через два дня после свадьбы — в среду, девятого сентября — управляющий леди Ланди направил в Хэм-Фарм стопку писем, пришедших в Уиндигейтс.

За одним исключением, все письма были адресованы либо сэру Патрику, либо его невестке. Исключением оказался конверт, надписанный так: «Пертшир, Уиндигейтс-хаус, леди Ланди, для эсквайра Арнольда Бринкуорта», клапаны его скрепляла печать.

Заметив штемпель «Глазго», сэр Патрик (а письмо передали ему) глянул на почерк с некоторым недоверием. Он был ему не знаком — но ясно, что писала женщина. Напротив него за столом сидела леди Ланди. Он рассеянно обронил:

— Письмо для Арнольда, — и подтолкнул его по столу. Ее милость взяла письмо, но, едва взглянув на почерк, бросила его, будто оно ожгло ей пальцы.

— Опять эта особа! — воскликнула леди Ланди. — У нее хватает наглости писать Арнольду по моему адресу!

— Мисс Сильвестр? — осведомился сэр Патрик.

— Ну, нет, — отрубила ее милость и громко щелкнула зубами. — Эта особа может оскорблять меня, передавая через меня свои письма. Но имя этой особы не осквернит мои губы. Этого не произойдет даже в вашем доме, сэр Патрик. Даже для того, чтобы ублажить вас.

Ответ был достаточно полным. После всего, что произошло, — после ее прощального письма Бланш — мисс Сильвестр по собственной инициативе пишет письмо мужу Бланш! Это было по меньшей мере непостижимо. Сэр Патрик взял письмо, еще раз взглянул на него. Управляющий леди Ланди был человек пунктуальный. На каждом письме, присланном в Уиндигейтс, он ставил дату получения. Письмо, адресованное Арнольду, пришло в понедельник, седьмого сентября — в день свадьбы Арнольда.

Что это могло значить?

Искать ответ на этот вопрос — пустая трата времени, решил сэр Патрик. Он поднялся, чтобы запереть письмо в один из ящиков письменного стола у себя за спиной. Леди Ланди сочла нужным вмешаться (в интересах морали).

— Сэр Патрик!

— Да?

— Не считаете ли вы, что ваш долг — открыть это письмо?

— Моя дорогая леди! Что такое у вас на уме?

Самая добродетельная из женщин не заставила себя ждать ответом.

— У меня на уме, — сказала леди Ланди, — моральное благополучие Арнольда.

Сэр Патрик улыбнулся. В длинном перечне благочестивых масок, кои мы надеваем, когда надо утвердить собственную значимость или оправдать собственную любовь совать нос в дела соседа, забота о чьем-то моральном благополучии занимает выдающееся место и вполне заслуженно стоит под первым номером.

— Видимо, через день-два Арнольд даст о себе знать, — сказал сэр Патрик, запирая письмо в ящик стола. — Он получит это письмо, как только мне станет известен его адрес.

На следующее утро действительно пришла весточка от жениха и невесты.

Они писали, что в высшей степени счастливы, и им совершенно все равно, где они живут, главное — что вместе. Все их дела, за исключением дела любви, переданы в компетентные руки их агента. Этот разумный и достойный всяческого доверия человек решил, что останавливать свой выбор на Париже не стоит, ибо любому здравомыслящему человеку ясно — в сентябре там делать нечего. Он заказал им билеты на Баден — по пути в Швейцарию — на десятое число. Туда и следует направлять им письма до дальнейшего уведомления. Если агенту в Бадене понравится, они проведут там какое-то время. Если агент отдаст предпочтение горам, они отправятся дальше, в Швейцарию. Одним словом, Арнольда пока что интересовала Бланш, и только она — а Бланш интересовал Арнольд, и только он.

Сэр Патрик переправил Арнольду письмо Анны Сильвестр на Баден, до востребования. Второе письмо, прибывшее тем утром на имя Арнольда (из Эдинбурга, судя по почерку, от юриста), отправилось вместе с первым по тому же адресу.

Еще через два дня все гости покинули Хэм-Фарм. Леди Ланди возвратилась в Уиндигейтс. Остальные разъехались кто куда. Подумывал о возвращении в Шотландию и сэр Патрик, но в конце концов решил остаться еще на недельку — одиночное заключение в собственном загородном доме. Накопилось множество дел, с которыми его управляющему нипочем не сладить одному, и сэру Патрику пришлось задержаться в своих владениях в Кенте на некоторое время. Для человека, которому не доставляла радости охота на куропаток, это было настоящее мучение. В течение дня сэр Патрик занимал себя делами, чтением книг. Вечером приезжал священник местного прихода и развлекал хозяина партией в пикет — игра благородная, но устаревшая. Они договорились ездить друг к другу попеременно, один вечер проводить у одного, другой — у другого. Священник оказался прекрасным игроком; что касается сэра Патрика, он хоть и был рожден пресвитерианцем, в глубине души был предан англиканской церкви.

Минуло еще три дня. Дела в Хэм-Фарме пошли на убыль. Приближалось время отъезда сэра Патрика в Шотландию. На следующий вечер два партнера назначили прощальную партию в пикет в доме священника. Однако (утешимся, кстати, этой мыслью) наместники бога на земле и государственные мужи находятся в плену обстоятельств ровно так же, как беднейшие и смиреннейшие из нас. Последней игре между баронетом и слугой господним не суждено было состояться.

На четвертый день пополудни сэр Патрик, объехав окрестности, нашел у себя в кабинете письмо от Арнольда, прибывшее со второй почтой.

Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: письмо это на диво странное и — скорее всего — на диво интересное. Друзья и знакомые Арнольда никоим образом не могли заподозрить его в пристрастии к написанию длинных писем. И тем не менее на столе лежало письмо от него, в три раза толще и тяжелее обычного и, надо полагать, содержавшее в себе нечто большее, чем обычные новости. На верху конверта стояла пометка «Срочно». А сбоку было зловеще приписано (и подчеркнуто): «В собственные руки».

Надеюсь, ничего страшного, мелькнуло в голове у сэра Патрика.

Он вскрыл конверт.

На стол выпали два вложения. Секунду сэр Патрик смотрел на них. Это были письма, которые он недавно переадресовал в Баден. Двойной же лист, который он держал в руке, оказался письмом от самого Арнольда. С него сэр Патрик и начал. Оно было написано к Бадене и начиналось так:

«Мой дорогой сэр Патрик!

Не тревожьтесь, пожалуйста, если сможете. Я попал в жуткую переделку».

Сэр Патрик на мгновение оторвал взгляд от письма. Молодой человек пишет из Бадена и представляет обстоятельства, в которых оказался, как «жуткую переделку» — какое истолкование можно дать этим словам? Вывод напрашивался сам собой. Арнольд проигрался в пух и прах.

Сэр Патрик покачал головой и продолжал читать.

«Должен сказать, что в происшедшем, как оно ни ужасно, я не виноват — и она, бедняжка, не виновата».

Сэр Патрик снова остановился. «Она?» И Бланш проигралась? Для полноты картины самый раз в следующем предложении объявить, что ненасытная страсть к игре подвела под монастырь и агента. Сэр Патрик возобновил чтение.

«Уверен, вас ничуть не удивит, что этот закон был мне неизвестен. Что до несчастной мисс Сильвестр...»

Мисс Сильвестр? Но при чем здесь она? И о каком «этом законе» идет речь?

До этого места сэр Патрик читал письмо стоя. При появлении имени мисс Сильвестр в связи с написанным выше он заподозрил неладное. Ясного предвидения не было — он не знал, что ему предстоит прочесть. Но его вдруг сковала какая-то не поддающаяся описанию сила, он испытал нервное потрясение и внезапно ощутил себя дряхлым стариком (так ему показалось). Какая весть его ждет? Пришлось опуститься в кресло; пришлось немного выждать, прежде чем читать дальше.

Далее шло следующее:

«Что до несчастной мисс Сильвестр, у нее были, как она мне напоминает теперь, дурные предчувствия, но она, как и я, далека от юриспруденции и, разумеется, не могла предвидеть, во что все это выльется. Право, не знаю, как лучше сообщить вам об этом. Я не могу, я отказываюсь в это верить. Но даже если все обстоит именно так, я совершенно уверен — вы изыщете путь, который выведет нас к спасению. Я не остановлюсь ни перед чем, равно как и мисс Сильвестр (как вы увидите из ее письма), лишь бы исправить положение. Разумеется, моей дорогой Бланш я не сказал ни слова, она совершенно счастлива и ни о чем не подозревает. Боюсь, дорогой сэр Патрик, что пишу очень сбивчиво, но хочется подготовить вас и не представлять все в мрачном свете с самого начала. Но правду надо открыть, и я скажу: мне стыдно за шотландские законы. Вот она, вкратце: Джеффри Деламейн оказался еще большим негодяем, чем вы предполагали; и я горько сожалею (кто же знал, что все так обернется), что в вечер нашего разговора наедине в Хэм-Фарме я счел за лучшее смолчать. Вы подумаете, что я все валю в кучу. Вовсе нет. Пожалуйста, держите в памяти мое мнение о Джеффри и свяжите его с тем, что я сейчас скажу. Худшее, к сожалению, впереди. Об этом ужасе я узнал из письма мисс Сильвестр (оно приложено). Ставлю вас в известность, что в день, когда в Уиндигейтсе давался прием в парке, я встречался с мисс Сильвестр в качестве посыльного Джеффри. Одному богу известно, как такое могло случиться, — но есть опасения полагать, что в августе этого года, в гостинице Крейг-Ферни, сам того не подозревая, я стал мужем мисс Сильвестр».

Письмо выпало из руки сэра Патрика. Потрясенный свалившимся на него известием, он откинулся на спинку кресла.

Оправившись от шока, он, пошатываясь, поднялся на ноги. Прошелся по комнате. Потом застыл на месте, собрал в кулак всю свою волю и заставил себя успокоиться. Он взял письмо и еще раз прочитал последнее предложение. Лицо его побагровело. Он уже был готов разразиться бессмысленной вспышкой гнева в адрес Арнольда, но в последнюю секунду здравый смысл взял верх.

«Одного глупца на семью вполне достаточно, — сказал он себе. — Мое дело — сохранить в этих жутких, чрезвычайных обстоятельствах ясность ума ради Бланш».

Он еще подождал, чтобы окончательно унять разгулявшиеся нервы, и снова обратился к письму — какие же оправдания, какие объяснения представит его автор?

Арнольду было что сказать, но слова его лились неуправляемым потоком. Трудно определить, какая черта в его письме была самой выдающейся, — то ли полное отсутствие последовательности, то ли полное отсутствие сдержанности. Без начала, середины или конца он пересказал историю своего рокового вмешательства в горестные дела Анны Сильвестр с того памятного дня, когда Джеффри Деламейн послал его в Крейг-Ферни, до не менее памятного вечера, когда сэр Патрик впустую старался разомкнуть его уста в Хэм-Фарме.

«Приходится признать — я вел себя как дурак, — заключало письмо, — когда сохранил для Джеффри Деламейна его секрет. Но кто мог знать, что все так обернется? И ведь скажи я о нем, я бы скомпрометировал мисс Сильвестр. Прочтите ее письмо и сами увидите, что она говорит, как великодушно она развязывает мне руки. Нет нужды писать, как я сожалею, что не был более осмотрителен. Но зло свершилось. Я не остановлюсь ни перед чем — как я уже сказал, — лишь бы исправить содеянное. Только скажите, какой первый шаг мне надлежит предпринять; и если он не разлучит меня с Бланш, я его предприму, можете не сомневаться. С нетерпением жду вашего ответа, дорогой сэр Патрик, остаюсь ваш крайне озабоченный Арнольд Бринкуорт».

Сэр Патрик сложил письмо и взглянул на два вложения. Нахмурив брови, насупившись, он протянул руку, чтобы взять письмо Анны. Но ближе оказалось письмо агента Арнольда из Эдинбурга. И именно его сэр Патрик поднял первым.

Он уже хотел положить его назад, но оно было таким коротким, написано таким ясным почерком, что так и манило прочитать его. Адвокат сообщал, что навел в Глазго необходимые справки и вот каковы результаты. След Анны обнаружился в гостинице «Овечья голова». Она лежала там, совершенно обессилевшая от болезни, до начала сентября. О ней дали сообщение в газетах Глазго, но безрезультатно. Пятого сентября она, почувствовав себя лучше, покинула гостиницу. В тот же день ее видели на вокзале — но дальше след ее снова обрывался. Соответственно приостановил свою деятельность и адвокат и теперь ожидал дальнейших указании от своего клиента.

Письмо это возымело определенный эффект и смягчило сердце сэра Патрика, велев не судить Анну столь резко и поспешно, хотя любой мужчина в его теперешнем положении склонился бы именно к этому. Болезнь ее требовала хоть какого-то сочувствия. И то, что она осталась совершенно без друзей, — об этом так очевидно и так печально поведало объявление в газетах, — молило о снисходительном отношении к ее провинностям, если таковые действительно были. Строго, но без гнева, сэр Патрик открыл ее письмо — письмо, бросавшее на брак его племянницы тень сомнения.

Итак, перед нами письмо Анны Сильвестр:

«Глазго, 5 сентября

Дорогой мистер Бринкуорт!

Вот уже почти три недели, как я впервые пыталась написать вам отсюда. Когда я писала то письмо, на меня накатила внезапная болезнь; с того дня почти по сию пору я беспомощно лежу в постели — и говорят, что смерть бродит где-то близко. Но вчера и позавчера я уже сумела одеться и немного посидеть — значит, силы прибавляются. Сегодня я сделала еще один шаг на пути к выздоровлению. Я могу держать ручку и управлять своими мыслями. Обретя это благо, я первым делом пишу вам эти строки.

Сейчас я (как мне кажется) крепко вас удивлю, а возможно, и встревожу. Но ни вам, ни мне от этого не уйти, так что молчать нет смысла.

Пожалуй, то, что я принуждена вам сообщить, лучше всего представить так. Прошу вас мысленно возвратиться ко дню, вспоминать который с горьким сожалением у нас есть веские причины, — дню, когда Джеффри Деламейн послал вас повидать меня в гостинице в Крейг-Ферни.

Наверное, вы не помните — к несчастью, тогда это не произвело на вас особого впечатления, — что я испытывала большое недовольство, о чем не раз вам говорила, по поводу того, что в гостинице вы выдали меня за вашу жену. Я знала, иначе мне не разрешили бы остаться в Крейг-Ферни; но все равно меня била дрожь. Я не могла перечить вам без болезненных для вас последствий, разразился бы скандал, слух о котором мог дойти до ушей Бланш. Все это я знала; и все же совесть моя была неспокойна. Какое-то странное чувство довлело надо мной. Я и понятия не имела, сколь велика опасность, какой вы себя подвергаете, иначе я бы решительно воспротивилась, а там будь что будет. Нет, у меня было лишь предчувствие, что вы ведете себя не слишком благоразумно, — вот и все. Клянусь незабвенной и высокочтимой памятью моей матери, клянусь моей верой в милость господню — это правда.

Вы уехали из гостиницы на следующее утро, и с тех пор мы не встречались.

Через несколько дней после вашего отъезда я совсем потеряла покой и, не в силах более терзаться в одиночестве, тайком пробралась в Уиндигейтс и встретилась с Бланш.

Она на несколько минут отлучилась из комнаты, где мы разговаривали. В эти минуты я увиделась с Джеффри Деламейном — впервые после нашего расставания на приеме у леди Ланди. Он вел себя со мной как с чужим, незнакомым человеком. Он сказал, что ему стало известно все, что произошло между нами в гостинице. Сказал, что совещался с адвокатом. О, мистер Бринкуорт! Перо дрожит у меня в руке! Как вывести на бумаге слова, которые повторят то, что он сказал мне потом? Но от этого не уйти. Как ни жестока правда, от нее не уйти. Глядя мне в глаза, он отказался жениться на мне. Он сказал, что я уже состою в браке. И мой муж — вы.

Теперь вы понимаете, почему я напомнила вам, что чувствовала (и поделилась этими чувствами с вами), когда мы были вместе в Крейг-Ферни. Если вы сейчас поминаете меня недоброй мыслью, недобрым словом, я не смею обижаться. Я хоть и без вины, а виноватая.

Голова моя кружится, из глаз вот-вот побегут непрошеные глупые слезы. Я должна отложить ручку и немного отдохнуть.

Я посидела у окна, посмотрела на идущих по улице людей. Все они мне чужие. И все же при виде их на душе у меня полегчало. Шум большого города придает мне сил, и я готова продолжать.

Я не берусь писать о человеке, который предал нас обоих. Да, я раздавлена и опозорена, и все же во мне осталось нечто такое, что позволяет быть выше его. Приди он сейчас с раскаянием и предложи мне все, что могут дать титул, богатство и положение в свете, я бы не стала его женой — лучше остаться тем, кем я есть.

Позвольте мне говорить о вас; и (ради Бланш) о себе.

Разумеется, я должна была дождаться в Уиндигейтсе вас и сразу же рассказать о том, что произошло. Но я была слаба, больна; и услышанное так потрясло меня, что я упала в обморок. Потом я пришла в себя и ужаснулась, подумав о вас и Бланш, в голове все помутилось. Мною овладела одна мысль — скорее убежать прочь и ото всех спрятаться.

По пути сюда голова моя слегка прояснилась, я немного успокоилась; добравшись до места, я — хочется надеяться и верить — приняла единственно правильное решение. Я обратилась к двум адвокатам. Они разошлись во мнениях, женаты мы или нет — по закону, который определяет эти дела в Шотландии. Первый адвокат сказал «да». Второй сказал «нет» — но посоветовал немедленно списаться с вами и уведомить вас о положении, в котором вы оказались, Я собралась последовать этому совету в тот же день, но, как вы знаете, внезапно заболела.

Слава богу, эта непредвиденная задержка не возымеет последствий. В Уиндигейтсе я спросила Бланш, когда у вас свадьба, и она сказала, что не раньше конца осени. Сегодня только пятое сентября. У вас еще предостаточно времени. Ради блага всех нас, распорядитесь им с пользой.

Что вы собираетесь предпринять? Поезжайте немедля к сэру Патрику Ланди и покажите ему это письмо. Поступайте так, как он скажет, — даже если это пойдет во вред мне. Я не воздам вам должное за вашу доброту, предам любовь, какую питаю к Бланш, если убоюсь подвергнуться любому разоблачению, выгодному вам и ей. Вы в этом деле проявили верх великодушия, деликатности, доброты. Вы сохранили мою постыдную тайну — в чем я ни минуты не сомневаюсь — с преданностью порядочного человека, в чьих руках оказалась репутация женщины. От всей души, дорогой мистер Бринкуорт, я освобождаю вас от обязательства, которое вы взяли на себя. На коленях взываю к вам — считайте, что вы вольны открыть истину. Я, со своей стороны, сделаю все необходимые признания — даже если им суждено стать достоянием общества. Любой ценой снимите с себя путы обязательств; а потом, но никак не раньше, верните свое расположение несчастной женщине, которая возложила на вас бремя своего горя и на миг бросила на вас тень своего позора.

Умоляю, не думайте, что я иду на какую-то болезненную жертву. Я лишь хочу обрести душевный покой — вот и все.

Что сулит мне жизнь? Ничего, кроме голой необходимости жить. Когда я думаю о будущем, передо мной проходит череда лет, которые мне осталось провести на этом свете. Иногда я смею надеяться, что после моей смерти великий господи будет милостив к мне на небесах, как он был милостив однажды к земной грешнице Иногда я смею надеяться, что в лучшем мире меня ждет встреча матушкой и с матушкой Бланш. На земле сердца их были неразлучны, как сердца двух сестер; их любовь по наследству перешла к их детям. Если нам суждено еще встретиться, сделайте так, чтобы я с гордостью могла сказать: я не бросала слов на ветер, когда обещала стать сестрой Бланш! Я у нее в долгу, и долг этот — неоплатная благодарность — достался мне от матушки. И кто же я теперь? Помехи на пути к счастью ее жизни. Принесите меня в жертву этому счастью, молю вас Христом господом! Это единственное, ради чего я сейчас живу. Еще раз повторяю — собственная судьба мне безразлична. Я не имею права на то, чтобы со мной считались; я не желаю, чтобы со мной считались. Разгласите обо мне всю правду и позовите меня в свидетели — я подтвержу ваши слова, где вам будет угодно!

Прежде чем поставить последнюю точку, я снова сделала паузу — постаралась вспомнить, не упустила ли я чего.

Пожалуй, сказано все, остается лишь сообщить вам, где меня найти, если вы пожелаете написать или если возникнет нужда в нашей встрече.

Но перед этим — еще несколько слов.

Я не в силах предугадать, как вы поступите или как вам посоветуют поступить, когда вы получите это письмо. Возможно, вам уже известно от самого Джеффри Деламейна, в какое положение вы попали. В этом случае, или если вы считаете желательным посвятить но все Бланш, смею предложить вот что: попросите кого-нибудь, кому вы доверяете, встретиться со мной от вашего имени, а если это невозможно, встретьтесь со мной сами в присутствии третьего лица. Человек, который без колебания предал нас обоих, воспользуется любой возможностью, чтобы самым гнусным образом очернить нас и в будущем. Ради вашего блага будем осторожны, не дадим злым языкам повода трепать ваше имя, марать его в глазах Бланш! Ни в коем случае не рискуйте, не то снова окажетесь в ложном положении! Не позволяйте, чтобы в любящем и великодушном сердце вашей будущей жены возникло не достойное ее чувство!

Покончив с этим, пишу, как связаться со мной, когда я уеду отсюда.

На отдельном листочке вы найдете имя и адрес второго из двух адвокатов, к которым я обращалась в Глазго. Мы договорились с ним, что я уведомлю его письмом о моем новом местонахождении, а он, в ответ на личный или письменный запрос, сообщит новый адрес вам или сэру Патрику Ланди. Я пока сама не знаю, где найду пристанище. Ясно лишь одно — я сейчас слишком слаба, и далеко мне просто не уехать.

У вас может возникнуть вопрос: зачем я вообще уезжаю, не окрепнув как следует? Причина, побудившая меня к этому, может показаться вам чудачеством и пустой прихотью, но другой у меня нет.

Мне стало известно, что, когда я лежала в этой гостинице, совершенно одна, готовая проститься с этим миром, обо мне дали объявление в газетах. Наверное, обрушившиеся на меня беды сделали меня болезненно подозрительной. Мне страшно — ведь сейчас все знают, где я живу, мало ли что может случиться? Поэтому, как только смогу двигаться, тайком уеду отсюда. Я буду вполне довольна, если смогу обрести мир и покой в каком-нибудь тихом местечке неподалеку от Глазго. Вам нет нужды беспокоиться о моих средствах к существованию. У меня достаточно денег на все, что мне нужно, — а если я снова поправлюсь, заработать на хлеб всегда сумею.

Никакой весточки Бланш я не посылаю — не считаю себя вправе, пока все это не кончится. Дождитесь дня, когда она станет вашей счастливой женой; потом поцелуйте ее и скажите, что поцелуй этот — от Анны.

Постарайтесь простить меня, дорогой мистер Бринкуорт. Я сказала все. С благодарностью ваша

Анна Сильвестр»

Сэр Патрик отложил письмо с чувством неподдельного уважения к женщине, его написавшей.

Под обаяние личности Анны попадали почти все мужчины, с которыми ей приходилось соприкасаться, не стал исключением и старый адвокат — обаяние это несли строчки письма. Мысли ею своевольно удалились от серьезного и насущного вопроса о положении его племянницы в область чисто умозрительную. Какая безрассудная страсть (спрашивал он себя) отдала Анну, это благородное существо, во власть такого человека, как Джеффри Деламейн?

На каком-то этапе жизненного пути каждый из нас с удивлением ищет ответа на этот вопрос, как сейчас искал его сэр Патрик.

Если наш опыт и позволяет сделать какие-то обобщения, то вот одно из них: женщины очертя голову бросаются в объятья недостойных мужчин, мужчины бездумно губят себя ради недостойных женщин. В сущности, развод у нас потому и существует, что два пола то и дело ставят друг друга в столь немыслимое положение. И тем не менее каждый новый пример в очередной раз повергает нас в изумление: как же так, мужчина и женщина выбирали друг друга, не руководствуясь разумом, житейской мудростью! От человеческих страстей мы ожидаем соблюдения каких-то логических принципов; а от человеческих слабостей — во главе с любовью — полной непогрешимости, словно и нет опасности ошибиться! Спросите умнейших представительниц пола, к коему принадлежала Анна Сильвестр, могут ли они представить разумный довод в оправдание того, что именно тем, а не иным мужчинам они отдали свои жизни и сердца, и вы увидите, что задали умнейшим из женщин вопрос, который они никогда не задавали себе сами. Но это еще не все. Загляните в собственную жизнь и скажите как на духу: могли вы оправдать свой исключительный выбор в тот час, когда он был сделан окончательно и бесповоротно? Могли бы вы изложить на бумаге причины, впервые побудившие вас признаться себе, что вы его любите? И выдержали бы эти причины критическую проверку?

Сэр Патрик отогнал эти мысли прочь — что в них толку? На карту были поставлены интересы его племянницы. И он мудро решил сосредоточить свой ум на делах безотлагательных. Прежде всего надо черкнуть несколько слов священнику, освободить себе вечер, чтобы хорошенько обдумать план предварительных действий для Арнольда.

Написав несколько строк с извинениями партнеру по пикету и выставив причиной, по которой он не может приехать, неотложные семейные дела, сэр Патрик позвонил в звонок. Явился преданный Дункан и по лицу хозяина тотчас определил — что-то случилось.

— Пошлите с этим человека к приходскому священнику, — распорядился сэр Патрик. — Ехать на ужин я сегодня не могу. Перекушу дома.

— Извините, что вмешиваюсь, сэр Патрик, но — даже страшно спрашивать — вы получили какие-то скверные вести?

— Сквернее некуда, Дункан. Сейчас не могу ничего вам рассказать. Будьте неподалеку, чтобы услышать мой звонок. А пока никого ко мне не пускайте. Я не приму даже самого управляющего.

Тщательно все взвесив, сэр Патрик решил, что единственно верный путь — послать письмо Арнольду и Бланш и предложить им не мешкая вернуться в Англию. Первой и самой настоятельной необходимостью было подробнейшим образом допросить Арнольда о том, что произошло между ним и Анной Сильвестр в гостинице Крейг-Ферни.

В то же время ради благополучия Бланш желательно было не посвящать ее — во всяком случае, пока — в то, что произошло. Разделаться с этой трудностью сэру Патрику помогли присущие ему изобретательность и находчивость.

Телеграмму Арнольду он составил в следующих выражениях:

«Ваше письмо и вложения получены. Возвращайтесь в Хэм-Фарм с первой удобной оказией. Бланш пока не должна знать правду. Скажите ей, что надо вернуться, потому что обнаружился потерянный след Анны Сильвестр и для дальнейших поисков может потребоваться присутствие Бланш».

Отправив Дункана на станцию с этим посланием, сэр Патрик прикинул, много ли у него есть времени.

Скорее всего Арнольд получит телеграмму в Бадене на следующий день, то есть семнадцатого сентября. Можно ожидать, что через три дня он и Бланш доберутся до Хэм-Фарма. Таким образом, в распоряжении сэра Патрика была уйма времени, чтобы оправиться от потрясения, разработать наилучший способ действий в столь тревожных обстоятельствах.

Девятнадцатого сэр Патрик получил телеграмму: прибытие молодоженов ожидается поздно вечером двадцатого.

Поздним вечером на подъездной дорожке раздался перестук колес экипажа; раскрыв дверь своей комнаты, сэр Патрик услышал в холле знакомые голоса.

— Ну! — воскликнула Бланш, завидев его у двери. — Анна нашлась?

— Нет еще, моя дорогая.

— Но есть какие-то новости?

— Да.

— Я приехала вовремя и могу быть полезной?

— Как нельзя вовремя. Я обо всем расскажу тебе завтра. Иди и переоденься с дороги, а как будешь готова, спускайся к ужину.

Бланш чмокнула дядю в щеку и пошла наверх по лестнице. Сэр Патрик, успевший окинуть ее мимолетным взглядом, отметил про себя, что замужество сказывается на ней благотворно. Она как-то успокоилась, остепенилась. В манерах и взгляде появилась грациозная привлекательность, какой сэр Патрик раньше не замечал. Арнольд же рядом с ней явно проигрывал — был какой-то взвинченный, взволнованный; видимо, ему не давала покоя его роль в истории с мисс Сильвестр. Едва молодая жена повернулась к ним спиной, Арнольд возбужденно зашептал, обращаясь к сэру Патрику.

— Я с трудом осмеливаюсь спросить вас о том, что уже иссушило мой ум, — начал он. — Я снесу ваш гнев, сэр Патрик, если вы сердиты на меня. Но... скажите одно. Есть ли выход из положения? Вы об этом думали?

— Лучше нам вести разговор на свежую голову, сегодня я к этому не готов, — ответствовал сэр Патрик. — Да, я все тщательно продумал — этим пока и довольствуйтесь. Остальное услышите завтра.

Пока Арнольд и Бланш возвращались в Англию, другие лица, имевшие отношение к грядущей драме, улаживали собственные дела, хлопотали о планах на будущее. С семнадцатого по двадцатое сентября Джеффри Деламейн отбыл из Суонхейвена и перебрался на новое место тренировок, по соседству с Фулемом, где должны были проходить состязания в беге. В тех же числах капитан Ньюэнден, проезжая через Лондон по пути к югу, не преминул встретиться со своими стряпчими. Встреча имела целью изыскать средства для поимки в Шотландии анонимщика, который дерзнул покуситься на спокойствие миссис Гленарм.

Так, по одному и по двое, стекаясь из мест, далеко отстоящих одно от другого на карте, они начинали сближаться на подступах к большому городу, где им вскоре суждено было встретиться, в первый и последний раз на этом свете предстать друг перед другом.