Он следит
Конец мая в Нью-Йорке был не временем, а состоянием воздуха. Он был густым, влажным и тяжелым, пахнущим раскаленным асфальтом, выхлопными газами и сладковатым ароматом цветущих где-то в кадках деревьев. Воздух обволакивал, как влажная простыня, заставляя рубашку прилипать к спине уже через пять минут пути. Лилиан шла от метро быстрым, нервным шагом, чувствуя, как капли пота скатываются по вискам и позвоночнику. Ее сумка, набитая нотами и сменной формой из кафе, невыносимо тянула плечо.
Она ненавидела эти вечера. Длинный майский день, который должен был быть наполнен светом и надеждой, для нее означал лишь продление мучительной смены и необходимость возвращаться домой, когда город, раскаленный за день, медленно остывал, выпуская на улицы томное, беспокойное оживление. Голоса, смех, музыка из открытых окон машин — все это било по перегруженным нервам. Она чувствовала себя песчинкой в этом гулом, душном потоке, и это чувство было одновременно унизительным и пугающе знакомым.
Подойдя к своему небоскребу, она на мгновение остановилась, запрокинула голову и посмотрела вверх, на ослепленные закатом стеклянные фасады. Ее окно было где-то там, на двадцать третьем этаже, в гуще таких же безликих квадратиков. Мое безопасное место.
В лифте, пропитанном запахом чужих духов и бытовой химии, она вжалась в угол, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Когда кабина тронулась, у нее слегка заложило уши. Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться от давящей близости незнакомых тел, и мысленно перебирала гаммы, представляя холодные, чистые клавиши под пальцами.
Выбравшись на свой этаж, она с облегчением вздохнула. Здесь было тихо, пустынно и прохладно. Бетонные стены гасили все звуки. Она достала ключ, привычным движением вставила его в замок, но дверь в квартиру поддалась не сразу, будто кто-то держал ее изнутри. По спине пробежала холодная мурашка, несмотря на духоту. Показалось, — отмахнулась она, с силой толкнула плечом, и створка с скрипотком уступила.
Ее встретила не просто темнота. Ее встретила стена непроглядного, густого мрака, пахнущая пылью и застоявшимся воздухом.
«Свет...» — прошептала она, и ее голос прозвучал неестественно громко в абсолютной тишине. Палец нащупал выключатель, щелкнул им вверх-вниз. Ничего. Тишина стала тяжелее, зловещее. «Пробки», — сказала она себе вслух, уже чтобы услышать хоть какой-то звук. — «Просто старый дом, просто выбило».
Она не стала закрывать дверь, оставив за собой щель в освещенный коридор — слабый, но жизненно важный лучик безопасности. Сердце начало отчаянно стучать, предупреждая об опасности раньше, чем ее сознание. Она с трудом оторвала от пола ноги, шагнула в черноту прихожей и, дрожащими руками, начала шарить в сумке. Бумажки, ключи, кошелек... Где же телефон? Паника, острая и липкая, подступала к горлу. Наконец, пальцы наткнулись на холодный стеклянный корпус.
Она включила фонарик. Резкий луч, словно скальпель, рассек тьму. Он выхватил из небытия угол дивана, отблеск на поверхности синтезатора, груду книг на полу. Тени за спиной метались, как живые существа, пугающие своими резкими движениями. Она двинулась к электрощитку, ее шаги были неуверенными, будто пол уходил из-под ног.
И тут луч скользнул по поверхности стола и замер.
Прямо посередине, в идеальной геометрической чистоте, лежал белый, сложенный пополам листок.
Весь воздух разом вылетел из ее легких. Мир сузился до этого клочка бумаги. Жара, усталость, пот — все исчезло. Ее не было весь день. Она помнила это с абсолютной, кристальной ясностью. Утром стол был пуст.
Ноги стали ватными. Она подошла ближе, луч прыгал по бумаге, выхватывая знакомые, ненавистные очертания букв. Она узнала этот почерк еще до того, как протянула руку. Эти кривые, нарочито выведенные символы были выжжены в ее памяти болью и страхом.
«Уютное гнезнышко, дорогая. Надеюсь, тебе понравится мой сюрприз. Скучаю. М.»
Имя «Макс» прозвучало в голове с такой силой, что ее отбросило назад. Он был здесь. Он вырубил свет. Он оставил ей эту записку. Он дышал этим воздухом, трогал ее вещи, сидел в ее кресле, ждал в темноте...
Фонарик выскользнул из онемевших пальцев и с глухим стуком упал на пол, его луч, направленный в стену, погрузил комнату в зыбкий, ужасный полумрак. Но Лилиан уже не видела ничего. Паническая атака, которую она так боялась, на которую городская духота и усталость лишь намекали, накрыла ее с головой.
Ее грудь сдавило стальными обручами. Она судорожно ловила ртом воздух, но его не хватало, мир плыл в черно-красных пятнах. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий все, кроме бешеного стука собственного сердца. Он здесь. Он в темноте.
Она отшатнулась, споткнулась о ножку стула и, потеряв равновесие, полетела назад. Падение казалось бесконечным. Спиной и плечом она ударилась о пол, а следом раздался оглушительный, хрустальный звон — ее локоть смахнул с тумбочки стакан, который она не допила утром.
Осколки стекла брызнули во все стороны, несколько острых лезвий впились ей в ладонь. Но физическая боль была далекой и приглушенной, сквозь всепоглощающий ужас. Она лежала на полу в луже холодной воды и осколков, прижатая к земле невесомым грузом собственного страха.
Сквозь оглушительный грохот в ушах Лилиан едва различила стук. Потом голос — знакомый, низкий, на который ее нервная система не реагировала сигналом тревоги.
— Лилиан? Ты там? Дверь открыта... Можно войти?
Он был здесь. Итан. Его голос стал якорем в бушующем море ее паники, тонкой нитью, связывающей с реальностью.
Она не смогла ответить, но ее тело, напряженное в ожидании удара, чуть дрогнуло. Дверь скрипнула, и в разрезе темноты возникла его высокая, знакомая фигура.
— Боже... Лили, что случилось?
Он не замер на пороге, как чужой. Он шагнул внутрь, его взгляд, привыкший к полумраку, быстро выхватил из тьмы картину хаоса: вырубленный свет, разбросанные вещи, луч фонаря на полу. И ее.
— Лилиан!
Он быстро преодолел расстояние между ними, опустился на колени, не обращая внимания на лужу и осколки.
— Лили, дыши, — его голос был твердым, но мягким, без истерики. Он не хватал ее за руки, не тряс за плечи. Он просто был рядом. — Смотри на меня. Дыши со мной. Вдох... и медленный выдох.
Ее глаза, полые от ужаса, метнулись к его лицу. Она узнала его. Узнала карие глаза с белой прядью, спадающей на лоб. Но страх был сильнее.
— Он... он был здесь... — выдохнула она, и это было похоже на стон.
— Кто? — голос Итана стал тише, но в нем появилась стальная нить.
— Макс... — имя сорвалось с ее губ шепотом, полным такого отвращения и страха, что у Итана сжались кулаки.
Он бегло оглядел квартиру, анализируя угрозу, но понял — сейчас угроза была только в ее голове. И на полу, в виде осколков.
— Его здесь нет, Лили. Слышишь? Никого. Только я.
Его взгляд упал на ее руки, прижатые к груди, на темные, блестящие полосы на тонкой ткани платья. В скудном свете кровь казалась черной.
— Хорошо, ладно, все хорошо, — заговорил он снова, возвращаясь к ней. — Но ты порезалась. Дай мне посмотреть.
Он медленно, давая ей время отпрянуть, протянул руку. Она не отдернулась. Это был прорыв.
— Я просто уберу тебя отсюда, с осколков, хорошо? Сейчас будет немного неприятно, я знаю. Но я буду аккуратен.
Он не спрашивал «можно?». Он говорил, что будет делать, давая ей ощущение предсказуемости в этом кошмаре. Он осторожно скользнул одной рукой ей под спину, другой — под колени. Она вздрогнула от прикосновения, коротко вскрикнула, но не сопротивлялась. Ее тело обмякло, будто все мускулы разом отпустили дикий зажим.
Он поднял ее — такую легкую и хрупкую в мокром от воды и пота платье — и осторожно перенес на диван, стараясь не задеть окровавленные ладони и плечо.
— Вот так... Молодец, — он говорил с ней, как с испуганным животным, ровным, успокаивающим тоном. — Сейчас я включу свет, ладно? Надо посмотреть, что там у тебя.
Он подошел к щитку, щелкнул автоматами. Свет, резкий и ясный, залил комнату, заставив ее зажмуриться. Итан вернулся к дивану, и теперь при ярком свете он увидел все детали: глубокий порез на плече, десятки мелких царапин на руках и ногах, смертельную бледность ее лица.
— Ладно, дружок, — выдохнул он, и в его голосе впервые прорвалась тревога. — Скорую вызываем. Это уже серьезно.
Услышав это, она снова затрясла головой, в ее глазах вспыхнула паника.
—Нет, Итан, пожалуйста, нет... только не врачей... я не вынесу...
— Хорошо, — согласился он тихо, садясь на край дивана. — Но тогда делаем, как я скажу. У меня есть аптечка, и я знаю, как обрабатывать порезы. Но если я увижу, что что-то глубокое, никаких споров. Договорились?
Она слабо кивнула, и впервые за все это время в ее глазах, помимо страха, появилось что-то еще — крошечное, хрупкое доверие.
Итан вернулся так быстро, что, казалось, он не бежал к себе, а просто шагнул за порог и тут же вернулся, с большой черной аптечкой в руках. Воздух в квартире все еще вибрировал от случившегося, но теперь в нем появилась точка спокойствия — он.
Он сел на край дивана рядом с ней, его вес заставил пружины мягко скрипнуть. Молча, движением, полным неожиданной для него деликатности, он накрыл ее с ног до голови легким шерстяным пледом, который она обычно держала на спинке дивана. Плед скрыл мокрое, прозрачное от воды платье, прилипшее к телу, убрал ее уязвимость, оставив только бледное, испуганное лицо и окровавленные руки, лежащие поверх ткани. Лилиан не шевелилась, только слезы беззвучно текли по ее вискам, исчезая в волосах. Дрожь почти утихла, сменившись ледяной, гнетущей апатией.
Паническая атака отступила, оставив после себя выжженную пустыню отчаяния.Итан открыл аптечку, достал антисептик, стерильные салфетки. Движения его рук были точными и выверенными.
—Сейчас будет жечь, — тихо предупредил он, беря ее ладонь. — Потерпи немного, Лили.
Он начал с самой глубокой раны на ладони. Жидкость коснулась пореза, и она вздрогнула, сжав веки. Боль была осязаемой, реальной, и это хоть как-то отвлекало от хаоса в голове.
— Лили, — начал он, не поднимая глаз от своей работы, его голос был низким и ровным. — Ты можешь рассказать мне? Что произошло? Кто этот Макс?
Вопрос повис в воздухе, мягкий, но неумолимый. Ком в горле сжался так, что стало нечем дышать. Рассказать? Вывернуть наружу тот гнилой, черный страх, который жил внутри нее с одиннадцати лет? Показать ему, какому-то почти незнакомому парню, свое самое грязное и беспомощное «я»? Нет. Ни за что.
Она отвернулась, уткнувшись лицом в подушку дивана, пряча глаза.
—Это... это просто парень, — прошептала она, и голос прозвучал фальшиво даже в ее собственных ушах. — С которым... встречалась. Было неприятно. Он не мог это принять. Наверное, следил за мной. И решил... так напомнить о себе.
Она чувствовала, как пальцы Итана на мгновение замерли на ее запястье. Он все понял. Понял, что она врет. Ложь была такой топорной, такой прозрачной, что висела в воздухе тяжелым, нелепым пятном. «Неприятно» — так можно сказать о ссоре в кафе, а не о том ужасе, который заставил ее разбить стекло и истекать кровью на полу.
— Понятно, — произнес он наконец, и в его голосе не было ни осуждения, ни давления. Только нейтральное принятие. — Навязчивый бывший. Мерзавец.
Он не стал допрашивать, не потребовал правды. Он просто продолжил обрабатывать рану, его прикосновения оставались такими же осторожными. Это молчаливое принятие ее лжи было почти невыносимым. Оно обнажало ее слабость.
— Записка... была на столе, — добавила она, все так же глядя в подушку, чувствуя необходимость хоть что-то сказать, что было правдой. — Он вырубил свет. Чтобы напугать.
— Получилось, — констатировал Итан с какой-то мрачной прямотой. Он закончил с первой ладонью и осторожно взял вторую. — Значит, так. Он появился снова. Этого нельзя прощать.
Она села на край дивана ближе к Итану, чтобы ему было удобно обрабатывать её плечи.
Он посмотрел на ее склоненную голову, на напряженные плечи под пледом.
—Я не спрашиваю разрешения, Лилиан. Он пересек черту. Ты не останешься с этим одна. Понятно?
Она не ответила, просто кивнула. Стыд жег ее изнутри жарче антисептика. Стыд за ложь, за страх, за эту унизительную беспомощность. Но где-то под этим всем, в самой глубине, шевельнулось крошечное, холодное облегчение. Он не ушел. Он не стал кричать и требовать правды. Он просто остался. И сказал, что она не одна. Даже не зная, с чем на самом деле она осталась.
Итан аккуратно заклеил последний пластырь на ее плече, его прикосновения были удивительно бережными для таких больших рук.
—Все, готово. — Он отодвинулся, оценивая свою работу. — Но это не отменяет того, что тебе нужно к врачу. Хотя бы завтра, в травмпункт. Шрам останется, если как следует не обработать.
Он собрал использованные салфетки и пузырьки, отполз на пол, чтобы упаковать все обратно в аптечку. Лилиан сидела, закутанная в плед, и не могла оторвать от него глаз. Он сидел на полу, у ее ног, прислонившись спиной к креслу — знаменитый Итан Кроу, чье лицо видели миллионы, чьи шутки разбирали на цитаты, и кто сейчас, с серьезным и уставшим лицом, собирал бинты и вату, потому что помог ей. Просто потому что услышал шум.
И в этот момент, сквозь остатки адреналина, сквозь стыд за свою ложь и леденящий страх, ее накрыло новой волной — тихой, теплой и такой же пугающей. Она смотрела на его склоненную голову, на белую прядь, падающую на лоб, на карие глаза, в которых сейчас не было и тени насмешки. Он был первым. Первым мужчиной, который не пытался что-то взять. Первым, чье прикосновение не обжигало, а защищало. Первым, кто видел ее в таком состоянии — сломанную, окровавленную, жалкую — и не отвернулся.
И она поняла, что начинает влюбляться. Это осознание ударило тише панической атаки, но было почти таким же всепоглощающим. Это было ужасно и не вовремя, но от этого не менее реальным.
Он захлопнул крышку аптечки и поднял на нее взгляд. Их глаза встретились. Лилиан даже не успела отвести взгляд, она просто сидела, завороженная, глядя на него, вся во власти этого нового, незнакомого чувства.
— Что? — спросил Итан, его голос вернул ее в реальность.
Она смутилась, почувствовав, как жар разливается по щекам. Она потупила взгляд, уставившись на свои забинтованные ладони.
—Ничего, — прошептала она, и голос дрогнул. — Просто... спасибо. Я... я не знаю, что бы я делала...
Она не закончила, боясь, что если скажет еще хоть слово, то выболтает все — и про Макса, и про этот дурацкий, внезапный трепет где-то под ребрами.
Итан смотрел на нее еще несколько секунд, его взгляд был внимательным, изучающим. Казалось, он что-то понял, почувствовал сдвиг в атмосфере. Но он не стал давить.
—Не за что, — он поднялся с пола, отряхнул штаны. — Так, ну что, я могу... как-то еще помочь? Может, чаю сделать? Или просто посижу, если боишься одна оставаться.
Он сказал это просто, без пафоса, как констатацию факта. И в этой простой готовности быть рядом, даже когда она солгала ему в лицо, было что-то, от чего ее сердце сделало в груди еще одну немую, болезненную кульбитку.
—Ладно, я пойду, — он кивнул в сторону двери. — Постарайся поспать. Если что, я рядом, стучись в любое время.
Он сделал шаг к выходу, но замер, словно что-то обдумывая. Пальцы постучали по пластику столешницы.
—Слушай, а может... — он немного запнулся, что было для него редкостью. — Может, переночуешь сегодня у меня? Просто чтобы не одной. Я на диване, ты в спальне. Дверь, естественно, с твоей стороны будет закрыта.
Предложение повисло в воздухе. Лилиан замерла, сжимая в забинтованной ладони край пледа. Остаться одной в этой квартире, где в темноте еще витал призрак Макса, было выше ее сил. Но пойти к нему... к мужчине...
Она посмотрела на него — на его спокойное, лишенное всякого подтекста лицо. Он не смотрел на нее как на женщину, он смотрел на друга, попавшего в беду. И в этом не было ни капли давления.
— Да... — выдохнула она, и собственный голос показался ей слабым и робким. — Если ты не против... я... я останусь.
— Хорошо, — он просто кивнул, без лишних слов. — Собирай, что нужно. Я подожду.
Лилиан поднялась с дивана, все еще закутанная в плед, и на негнущихся ногах побрела в сторону комода. Действия ее были механическими: расческа, зубная щетка и паста из ванной, косметичка с самым необходимым. Из шкафа она достала свою самую старую, выцветшую пижаму — мешковатую, скрывающую все линии тела. Свернула ее в аккуратный рулон, добавила тапочки и чистое полотенце. Последним в небольшую сумку лег телефон с убитым аккумулятором.
— Я готова, — сказала она, возвращаясь в гостиную.
Итан ждал у двери, прислонившись к косяку. Он молча взял у нее из рук сумку, чтобы она не несла тяжесть в поврежденных ладонях, и жестом показал вперед.
—Пошли.
Они вышли в беззвучный, освещенный неоновым светом коридор. Всего несколько шагов — от ее двери до его. Звук ключа, поворачивающегося в замке, показался ей на удивление громким. Дверь открылась, пропуская их внутрь.