My obsession

Я проснулась раньше Алекс. Она лежала у меня буквально под боком, запутавшись в одеяле и раскинувшись почти на всю кровать. Я решила не будить ее, поэтому тихонько встала и переоделась, потом сложила свой рюкзак и забрала ее вещи, которые она дала мне, чтобы постирать. В доме было тихо, видимо, никто кроме меня еще не проснулся. Подойдя ко входной двери, я обулась и вышла на улицу. Утренний ветер был резким и холодным, на асфальте были огромные лужи. Мне было немного прохладно, но я не обращала на это внимания. Моя голова была занята мыслями о Мари. Я хотела спросить, куда мы переезжаем, и, все-таки, постараться наладить с ней отношения. Мне с ней жить еще, как минимум, год, и я обязана сделать все, чтобы этот год выдался хорошим настолько, насколько это возможно после всего случившегося.

Я тихо зашла в дом, потому что было только около десяти утра и была суббота, а это означало, что вполне возможно, что Мари еще спит. Я ушла в свою комнату, скинула рюкзак и, переодевшись, сходила в ванную, чтобы умыться и заодно кинуть в стирку вещи Алекс. В доме было до жути тихо, сестра, наверное, спала.

Мне было чересчур скучно, я не могла найти себе места, поэтому я решилась сделать то, на что у меня не хватало сил последний месяц — сходить в мамину комнату.

На ее кровати лежало одеяло, которым она всегда укрывалась, когда чувствовала пусть даже самый легкий озноб. Шторы были задернуты, а цветы на подоконнике уже давно завяли. На туалетном столике косметика лежала неаккуратно, где-то валялись какие-то списки покупок и клочки бумаг. Я подошла к зеркалу и начала разглядывать стикеры-напоминания, которые мама обычно цепляла на его поверхность, чтобы ничего не забыть. Они были разного цвета и все исписаны черными или синими чернилами. Из пространства между зеркалом и стеной торчал конверт, на котором было написано мое имя. Я не знаю, как его заметила, но тогда мое сердце начало биться чуть быстрее. Я выдернула конверт и, сев на кровать, распечатала его. В нем лежал сложенный листок бумаги и серебряное кольцо, испещренное маленькими царапинками, что придавало ему вид жутко старой драгоценности, которая могла бы быть семейной реликвией. Я развернула лист бумаги, это было письмо.

"Элли! Раз ты читаешь это, то меня, скорее всего, уже нет в живых. Прости за то, что я сделала. Что я не рассказала тебе все с самого начала, что обманывала тебя. Прости, но я просто хотела лучшей жизни для тебя. Может быть, ты когда-нибудь поймешь меня и простишь, когда сама станешь мамой.

У вас с Мари будут разногласия, этого не избежать. Это тоже происходит из-за меня, прости меня, если сможешь. Вы с ней переедете в Нью-Йорк, а ты перейдешь в новую школу. Я знаю, что тебе будет тяжело расстаться с нашим домом, где ты родилась и выросла, и с Алекс. Но вы — лучшие подруги, и я уверена, что останетесь ими и на расстоянии.

Прости, что мало рассказывала тебе о твоем отце. Он бросил нашу семью, мне было тяжело об этом вспоминать каждый раз, когда ты начинала спрашивать о нем. Я вела себя неправильно, наверное, тебе стоило рассказать о нем, но я уже не смогу этого сделать.

Кольцо, которое ты найдешь в конверте — обручальное. Я хочу, чтобы оно теперь было твоим. Можешь сделать с ним, что хочешь. Сдай в ломбард, переплавь в серьги или в кулон или носи так. Теперь оно полностью в твоем распоряжении, ты вольна поступать с ним так, как сама вздумаешь.

Прости, я была не лучшей матерью. Надеюсь, ты не будешь совершать моих ошибок.

Мама."

Слезы наворачивались на глаза. Я свернула ее письмо и положила его в карман. Взяв в руки кольцо, я слегка повертела его перед собой, чтобы разглядеть. Оно мне нравилось, я не собиралась сдавать его в ломбард или на переплавку. Я надела его на безымянный палец правой руки, и оно пришлось как раз по размеру. Я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и, встав с кровати, вышла из ее комнаты. Я спустилась на кухню, чтобы перекусить, потому что у Алекс не ела с утра ничего. За плитой я увидела Мари.

— Привет, — тихо произнесла я, присаживаясь за стол и сцепляя руки в замок. Она повернулась ко мне, и я заметила легкую улыбку на ее лице.

— Привет. Я ждала тебя вчера, но ты не пришла, — в ее голосе чувствовались нотки разочарования.

— Да, я ночевала у Алекс. Мне надо было... Все обдумать, — я немного замялась, так как не знала, стоит ли рассказывать Мари о мамином письме. — Мы едем в Нью-Йорк, да?

— Откуда ты знаешь?

— Мама оставила мне письмо.

На кухне воцарилась тишина, слышен был только звук шипящего масла на сковородке, на которой Мари что-то жарила.

— Да, в Нью-Йорк.

— Но ведь это другой конец континента, до него почти три тысячи миль. Как мы будем добираться?

— На машине.

— Это займет около сорока часов, нам придется ехать около трех-четырех дней с остановками ночью, чтобы поспать.

— Тебя это смущает?

— Нет, но... — я не знала, что еще сказать. Эта идея казалась мне безумной, это действительно было очень далеко. — Ладно, ничего.

Чувство голода испарилось, будто его не было вообще. Я решила снова пойти к Алекс и теперь уже рассказать о переезде. Я не была готова расставаться с ней, поэтому решила провести с ней много времени перед отъездом.

На пороге меня встретила заспанная подруга, она зевнула и потянулась, прежде чем поприветствовать меня. Она впустила меня внутрь и сказала, что ее родители уехали на выходные в поход без нее, поэтому я могу вести себя так, как хочу.

Мы сели на кухне, и она поставила передо мной тарелку с молоком и хлопьями.

— Вчера я рассказала тебе не все, — произнесла я, когда уже половины содержимого пиалы не было. Алекс удивленно уставилась на меня, и я поняла, что она желает слушать дальше. — Незадолго до смерти, мама... Она попросила Мари выставить наш дом на продажу... — Алекс поперхнулась хлопьями и была вынужденна прокашляться. Я виновато взглянула на нее, когда она снова повернулась к столу. — Мы с Мари переезжаем в Нью-Йорк на следующий день после похорон. Похороны в среду.

— Я была готова услышать, что угодно, но только не это, — после минутного молчания произнесла Алекс.

— Прости, я... Я бы хотела остаться, если бы только могла, — в горле образовался ком, который мешал мне говорить дальше, поэтому я отправила в рот очередную ложку хлопьев.

— Ты не обязана извиняться, — подруга тепло улыбнулась. — Возможно, это твой шанс начать новую жизнь, Нью-Йорк — потрясающий город. Тем более, никто не отменял звонки по Скайпу, — Алекс улыбнулась еще чуть шире, но за этой улыбкой я видела грусть в ее глазах. Она так же сильно не хотела расставаться со мной, как и я с ней. Она держалась, чтобы я не расстроилась еще сильнее, и из-за этого она становилась еще выше в моих глазах, хотя мне казалось, что выше уже некуда.

— Не обманывай себя. Ты же знаешь, что никакой Скайп не восполнит три тысячи миль между нами, — я грустно улыбнулась. — И я хотела попросить тебя кое о чем...

— Что угодно.

— Ты свободна в среду, чтобы прийти на похороны? Не уверена, что мы с Мари помиримся до этого времени, и мне было бы очень тяжело находится там одной. А если бы ты пришла, то я бы, может быть...

— Я приду, — твердо ответила Алекс, прерывая меня. Я сначала даже не осознала до конца, что она согласилась, но потом я просто встала из-за стола и, подойдя к ней, крепко обняла. — Я же сказала: что угодно.

— Спасибо.

Остаток дня до вечера я провела вместе с Алекс. Мы лежали на ее кровати, и она фантазировала, как может измениться моя жизнь в Нью-Йорке. У меня будут новые друзья, возможно, я встречу парня, который станет для меня больше, чем просто другом. Мы с Мари будем жить в доме или в квартире, это не столь важно. Каждый день я буду покупать латте в Старбаксе или пить натуральный кофе дома, а мы с сестрой будем сидеть за столом в нашей новой и уютной кухне и умиротворенно делиться тем, что приснилось нам этой ночью. Все это вылетало изо рта Алекс непрерывным потоком, она была наивной, как пятилетний ребенок. Я тоже была такой. Но каждый раз, когда я вспоминала, что со мной больше не будет мамы, я переставала радоваться. Алекс видела это и начинала говорить более безрассудные вещи, тогда я делала вид, что ей удалось меня развеселить.

Следующие несколько дней прошли даже лучше, чем я думала. По утрам Мари готовила завтрак не только себе, но и мне, и, сидя за столом, у нас случались легкие беседы о том, у кого какие планы на день. Как-то мы собрались вместе посмотреть телевизор, и тогда я не удержалась и начала расспрашивать сестру о Нью-Йорке. Она сказала, что устроится работать журналистом для какого-нибудь журнала или газеты. Мы будем жить в небольшой квартирке, а по утрам Мари будет отвозить меня в школу, потому что ближайшая находится не очень-то уж и близко.

У нас, вроде как, уже начали налаживаться отношения, и это радовало меня.

В среду, день похорон, Мари с раннего утра не было дома. Мы договорились встретиться на кладбище в час дня, у меня было еще несколько часов. На похороны ведь надевают черное, да? У меня были черные вещи, но, по моему мнению, они не подходили. Я же не пойду в черных джинсах и футболке с вырезом на спине? Знаю, это было неправильное решение, но я пошла в мамину комнату, чтобы найти что-нибудь в ее шкафу. Минут через двадцать я, наконец, присмотрела кое-что. Это было свободное черное платье длиной до колена, вырез был совершенно небольшой, рукава длиной три четверти. У платья был пояс в виде золотой цепочки, но я решила, что он был неуместен. Я посмотрела на себя в зеркало. Я была на нее похожа. Ее глаза, такого же темно-зеленого цвета, тот же русый цвет волос. Форма губ у меня была как у папы, я видела его на фотографиях, да и мама рассказывала об этом, а нос у меня был мамин, такой же миниатюрный и слегка вздернутый вверх. На миг вместо себя я в зеркале увидела маму и не сдержалась. Закусив губу, подавила всхлип, но слеза все равно покатилась по щеке. Я быстро смахнула ее, протерла глаза и глубоко вздохнула.

Под своей кроватью я нашла единственные, к счастью, черные, туфли на невысоком каблуке и обулась. Мне было непривычно в платье и в туфлях, но мысль о том, что это мамино платье, затмевала остальные мысли о неудобстве и о том, как глупо я выгляжу. Волосы я собрала в пучок и выпустил несколько прядей у лица, а краситься не стала вообще. У меня была только тушь и пудра, и то я ими очень редко пользовалась.

Мы с Алекс договорились встретиться у моего дома в двенадцать, и, выйдя на улицу ровно в это время, я уже увидела ее, стоящую напротив порога. Она тоже была в черном платье, оно совсем немного отличалось от моего. Она очень красиво выглядела в нем. Я спустилась с порога на тротуар, Алекс приобняла меня за плечи, и до кладбища мы медленно шли в полнейшем молчании. Я не знала, о чем заговорить, а она это понимала и не собиралась нарушать тишину.

Следующие несколько часов я помнила довольно расплывчато. Все детали смешивались между собой и превращались в нечто, что невозможно было разобрать. Я помню, как Мари толкала какую-то речь про то, каким хорошем человеком была мама. Помню, как сначала Мари, потом я, а затем и остальные подходили к могиле и, нашептывая то ли молитвы, то ли воспоминания о моей матери, бросали горстки земли на гроб. Помню, как сначала меня утешала сестра, а потом к нам начинали подходить люди и говорить, что все будет хорошо и что все образуется со временем. Они хоть сами понимали, о чем говорят? Наша жизнь больше никогда не станет прежней, сколько времени не пройдет с этого дня. Никакое время не сможет залечить наши раны, а уж тем более, вновь сделать нашу жизнь такой же яркой и красочной, как и при маме. Помню глаза Мари, когда она поняла, что на мне её платье. Алекс попрощалась со мной и пообещала зайти к нам перед отъездом, а мы с Мари, обнимая и поддерживая друг друга, забыв о всех наших разногласиях, объединенные общим горем, медленно поплелись домой, совершенно не разговаривая. Слова нам не были нужны; редкие взгляды все говорили за нас. Они помогали выразить те эмоции и чувства, для которых мы не смогли найти слова. Мы просто шли и молчали, не нуждающиеся в чем-либо, кроме тишины.