Возвращение прошлого
## Глава 10
Тёплое дыхание обжигало ее висок. Плотный плед, пахнущий чем-то его — кожей, свежим воздухом и лёгкой горечью кофе — укрывал её плечи. Она открыла глаза и несколько секунд не понимала, где находится. Темнота. Машина. Передние сиденья откинуты, и она лежит, прижимаясь щекой к его груди. Его рука всё ещё обнимала её, словно даже во сне он боялся отпустить.
Сердце дернулось от этой близости. Счастье пронзило тело, лёгкое, как вдох весной. Но вместе с ним — тревога, острая, как игла: сегодня приезжают дети.
— Уже утро, — тихо сказал Джейсон, не двигаясь, только чуть наклонив голову к её волосам.
— Я знаю, — прошептала Ева, стараясь говорить ровно. Её голос звучал так, будто она украла его у самой себя.
Она осторожно высвободилась из его рук, и холод тут же ударил в кожу. Он посмотрел на неё внимательно, не удерживая, не требуя — и от этого ей стало ещё труднее.
— Я отвезу тебя домой, — просто сказал он, заводя машину.
Дорога тянулась в тишине. За окном плавно проплывали огни редких фонарей и сонных витрин. Она украдкой смотрела на его профиль — уверенный, сосредоточенный, красивый. Каждая линия его лица казалась опасной: слишком легко привыкнуть, слишком легко захотеть большего.
— Спасибо… за вчера, — наконец произнесла она, глядя на собственные пальцы, переплетённые на коленях.
— Это ты должна благодарить себя, — его голос был низким, почти шёпотом. — Ты позволила себе быть живой.
Её дыхание сбилось. Она отвернулась к окну, будто свет фонарей мог спрятать её дрожь.
Когда они остановились у её дома, тишина стала почти невыносимой. Она уже тянулась к ручке двери, но он тихо произнёс:
— Ева…
Она замерла.
— Ты слишком часто думаешь о том, чего «нельзя». Попробуй хотя бы иногда думать о том, чего *хочешь*.
С этими словами он отпустил её. Не поцеловал, не коснулся. Только взгляд — тёплый и тяжёлый, от которого она вышла из машины почти на подгибающихся ногах.
---
В ванной Ева долго стояла под горячим душем, пока струи не смыли запах его кожи, его дыхания, его прикосновения, но не саму память. В зеркале смотрела на неё женщина с влажными волосами и чуть припухшими губами, словно после поцелуев. Женщина, которая уже не могла убедить себя, что прошлой ночью не произошло ничего важного.
Она завязала волосы в пучок, надела лёгкое платье и заставила себя заняться привычными делами. Чайник, чашки, свежие фрукты на столе. Всё должно быть готово.
Через час у ворот послышался звук машины. Сердце Евы больно кольнуло: дети. Её радость, её спасение. Но вместе с ними — он.
---
Машина остановилась, и дверь открылась. Стефан вышел первым — уверенно, будто был хозяином всего, на что падал его взгляд. Шатен среднего роста с голубыми глазами, которые слишком легко читали людей. Черты лица чёткие, резкие, в улыбке — насмешка, которая всегда раздражала Еву. Даже его шаги — ровные, уверенные — звучали как вызов.
— Привет, Ева, — сказал он, глядя прямо ей в глаза. Голос тянулся мягко, но в нём была та самая привычная игра: ласка, вплетённая в превосходство.
Она кивнула, пытаясь не выдать, как сильно его появление сбивает дыхание. Дети радостно бросились к ней, обняли, и она прижала их к себе, вдыхая запах их волос. В этот момент она была счастлива — по-настоящему. Но даже в этой радости чувствовалось тяжёлое присутствие Стефана. Он стоял чуть в стороне, скрестив руки, словно наблюдал спектакль, в котором все роли уже распределены.
Дети быстро вошли в дом оставив их наедине.
— Ты изменилась, — произнёс он спустя паузу, делая шаг ближе. Его взгляд скользнул по ней слишком открыто. — Красивее стала. Или это свет так играет?
Слова ударили мягко, но внутри они отзывались остро, болезненно. Когда-то эти же глаза, этот же голос заставляли её таять. Теперь же она чувствовала раздражение и холодную дрожь.
— Мы общаемся только ради детей, Стефан, — ответила она тихо, почти ровно, стараясь удержать голос в руках.
Он приподнял бровь и усмехнулся.
— Да, конечно. — Голос стал чуть тише, глубже. — Но дети ведь хотят, чтобы их родители хотя бы выглядели… дружными.
— Мы достаточно дружные, — резко оборвала она.
— Ужин, — перебил он мягко, но настойчиво. — Сегодня. У тебя.
Он говорил не вопросом, а приказом.
Ева почувствовала, как напряглось тело. Внутри уже звучал протест. Она понимала, что он опять играет в свою игру: давит не напрямую, а через то, что для неё самое святое.
— Ради детей? — переспросила она, пытаясь выиграть время.
— Ради детей, — подтвердил он и чуть наклонился вперёд, чтобы она услышала только его. — И ради того, чтобы убедиться, что ты по-прежнему умеешь быть собой.
Она сжала пальцы в кулак. Его слова звучали почти как насмешка, как намёк на то, что он всё ещё знает её лучше, чем она сама.
-
Дом наполнился запахом тушёных овощей, свежего хлеба и корицы — Ева всегда старалась готовить так, чтобы дети чувствовали тепло, когда возвращаются домой. Она накрывала на стол — белая скатерть, свечи в простых стеклянных подсвечниках, салфетки, сложенные небрежно, но с любовью. Каждый её жест был размеренным, но внутри пульс бился быстрее обычного: ожидание сжимало грудь, как стальной обруч.
Она ловила себя на мысли, что расставляет тарелки слишком осторожно. Словно готовилась не к ужину, а к экзамену.
*Почему я вообще согласилась?* — упрямо повторяла она, но сама знала ответ. Дети. Всегда дети.
Дверь снова открылась — и снова это уверенное движение, как будто он возвращается домой. Стефан. Его шаги узнавались сразу: неторопливые, но с тем самым скрытым вызовом, словно весь мир обязан подстраиваться под его ритм.
— Уютно, — сказал он, обводя взглядом кухню, и чуть наклонил голову. — Ты, как всегда, умеешь создавать атмосферу.
Ева напряглась. Его голос звучал слишком мягко, чтобы быть искренним. Она знала — это игра. Он всегда выбирал слова так, чтобы зацепить.
— Это для детей, — коротко ответила она, поправляя вилку на краю тарелки.
— Конечно, — усмехнулся он, снимая куртку. — Всегда для детей.
Он сел так, словно был в своём доме. Он придвинул стул чуть ближе, чем нужно, так, что его колено почти касалось её. Ева едва заметно отодвинулась, но он сделал вид, что не заметил.
Дети заговорили радостно, перебивая друг друга, делясь новостями из колледжа, смеялись — и смех их звучал искренне, как музыка. Ева ловила каждое слово, каждый их взгляд, радуясь, что они счастливы. Но каждый раз, когда Стефан вставлял короткие комментарии, всё внутри напрягалось.
— Ты всё ещё так внимательно слушаешь их, — заметил он. — Прямо как тогда, когда мы только поженились. Я говорил, а ты ловила каждую букву.
— Ты ошибаешься, — ответила она, улыбнувшись детям. — Я всегда слушаю только тех, кто для меня важен.
Стефан приподнял бровь, и уголок его губ дрогнул — почти улыбка, почти вызов.
Ужин шёл. Стефан говорил мало, но каждое его слово — как удар скальпелем. Он спрашивал о её работе, будто невзначай напоминая, что она «ничего серьёзного не добилась». Вспоминал мелкие привычки, которые когда-то были их общими, а теперь звучали как обвинение.
— Помнишь, как ты всегда переживала, что что-то не получится? — сказал он с лёгкой усмешкой. — Я тебе тогда говорил: *Ева, ты слишком серьёзно ко всему относишься.* Ты же и сейчас такая?
Ева посмотрела на него прямо, не мигая:
— Слишком серьёзно я относилась только к тебе.
На мгновение повисла тишина. Дети переглянулись, не зная, стоит ли вмешиваться. Но Стефан лишь хмыкнул и сделал вид, что его это не задело.
Позже, когда ужин подошёл к концу и дети ушли в свои комнаты, осталась только тишина. Стефан откинулся на спинку стула, его взгляд стал внимательнее, глубже.
— Ты знаешь, — начал он медленно, — я ведь больше ни с кем так и не чувствовал себя дома. У всех были… романы, случайные связи, но *такого* — больше не было.
Ева встала, собирая тарелки, не желая смотреть на него.
— Тебе ли жаловаться, Стефан? Ты всегда умел находить, чем заменить.
Он поднялся и подошёл ближе. Его пальцы коснулись её плеча — лёгко, будто случайно, но она почувствовала, как по коже пробежал холод.
— А ты ведь ни с кем, — сказал он тихо, но в голосе звучала уверенность, почти насмешка. — Я знаю. Ты не умеешь так, как я — просто развлечься. Ты… слишком правильная. Слишком верная. Даже теперь.
Он наклонился так близко, что она почувствовала знакомый запах его парфюма. Когда-то он сводил её с ума… теперь же вызывал лишь раздражение и желание отодвинуться
Она резко повернулась, отстраняясь:
— Не смей думать, что знаешь, кто я.
Его улыбка стала шире, жёстче.
— Ева, ты же понимаешь… всё равно никто не сможет быть для тебя ближе, чем я. Мы связаны. Навсегда.
Она посмотрела на него с таким гневом, что слова застряли в горле.
— Нет, Стефан. Мы связаны только детьми. Больше ничем.
Его глаза сузились, усмешка исчезла. Несколько секунд они молчали, дыша слишком тяжело. Потом он отступил назад, словно что-то решил.
— Ты всё так же смотришь, когда злишься. Щёки краснеют, губы поджимаешь… Я всегда знал, что это значит: ты думаешь не только о словах.
— Ты слишком много о себе воображаешь.
— Правда? Тогда почему ты до сих пор одна? Где твой мужчина, Ева? Неужели за все это время никто не смог заменить меня?
— Потому что мне никто не нужен.
Он усмехается, подходит ближе.
—Никто? А если я скажу, что знаю: ты не спала ни с кем после меня. Не потому что не могла, а потому что ждала.
— Ждала? Кого? Тебя? -она смеётся горько. Ты переоцениваешь свою значимость.
Стефан наклоняется ближе, его пальцы скользят по её шее
— А твоё тело не врёт. Оно помнит каждое моё прикосновение. Стоит мне дотронуться — и ты дрожишь.
Ева резко отстраняется.
—Убери руки.
— Не скажи, что тебе не нравится… ты всегда сначала злилась, а потом — впивались в меня зубами.
— Хватит!
Он шепчет ей на ухо.
— А может, ты просто боишься? Боишься, что я снова прав. Что, кроме меня, ты никого не подпустишь.
— Нет, Стефан. Я боюсь только одного — снова оказаться рядом с человеком, который ломал меня годами.
Она мгновение теряет улыбку, но быстро возвращает.
—Вот за это я тебя и любил… Ты колючая. Но ты знаешь: колючки тоже могут согреть.
— Ты не любовь. Ты яд—уверенно сказала она.
Он замирает, смотрит пристально, затем усмехается.
— Посмотрим, сколько ещё ты сможешь так говорить, глядя мне в глаза. — сказал он. — Ты можешь отталкивать сколько угодно, Ева… но я знаю: твои стены треснут. Я всегда возвращаюсь.
Он ушёл, оставив её на кухне одну.
Ева опустилась на стул, обхватив лицо руками. В груди было тяжело и горько, будто она снова прожила весь свой брак за один вечер: те же усмешки, те же манипуляции, то же чувство, что её ценность определяется его словами.
Но теперь — она знала. Это больше не любовь. Это тень.
---
Ева убралась на кухне, потом медленно поднялась и пошла в спальню. На тумбочке стояла старая рамка с фотографией: она и Стефан — ещё молодые, на море. Его рука лежала у неё на талии, а она смеялась, запрокинув голову.
Смех — такой звонкий, такой доверчивый. Она почти не узнала себя.
Воспоминание ударило резко, словно запах солёного воздуха и скрип песка под ногами вернулся. Тогда всё казалось простым: он смотрел на неё так, будто она была центром его мира. Цветы на рассвете, билеты в кино, бесконечные обещания. Она верила каждому слову, каждому взгляду.
Потом были первые ссоры. Он возвращался позже обычного, говорил, что это работа, а она находила запах чужих духов на его рубашке. Пыталась убедить себя, что ошибается. Он умел улыбаться так, что сомнения растворялись, но внутри оставался холод.
Дальше — пустота. Долгие вечера в одиночестве, когда он всё реже возвращался домой. Слова «я занят» стали рефреном. А потом — та женщина. И всё рухнуло.
Ева провела пальцами по стеклу фотографии. Смотрела на своё лицо, ещё наивное, ещё полное ожиданий. И на него — самоуверенного, с той самой усмешкой, которую она сегодня снова увидела за ужином.
— Какая же я была глупая, — прошептала она.
Фотография вернула ей всё: и первые поцелуи, и первые слёзы. Но теперь не было ни тоски, ни надежды. Было только удивление: *как я могла любить его так сильно?*
Она убрала рамку в ящик тумбочки. Не разбила — не уничтожила. Просто спрятала.
Потом легла на кровать, глядя в потолок. В голове звучал его голос: «Ты ведь ни с кем…»
Ева зажмурилась, сжала простыню в кулаках.
Он всё ещё умел задевать её там, где было больнее всего. Но больше не имел власти.
Она глубоко вдохнула, отпустила.
Теперь — это её жизнь. Её дом. Её выбор.
---