100 Причин полюбить тебя

В тот вечер в парке был тёплым и лёгким. Лора и Эдди смеялись, флиртовали, наслаждаясь моментом, когда всё вокруг казалось наполненным радостью. Лёгкий ветер играл её прядями волос, а фонари мягко освещали дорожки, отражаясь на влажных листьях. Смех и шёпот других пар создавали ощущение уюта и безопасности.

Они шли рядом, переплетая пальцы, обменивались тихими шутками и случайными взглядами, от которых сердце Лоры то учащённо билось, то замирало. Карусели, свет фонарей и лёгкий аромат осеннего воздуха делали этот вечер почти волшебным.

Но внезапно звук телефона нарушил эту гармонию. Эдди взглянул на экран, и на его лице мгновенно появилась тревога. Он поднял трубку, дыхание чуть участилось, а глаза потускнели.

— Лора... — начал он, голос дрожал, пытаясь сдержать эмоции. — Мне... нужно уехать. Сейчас. В Висконсин.

Лора замерла, не сразу понимая, что происходит. — Что случилось? — спросила она, чувствуя, как сердце сжимается.

Эдди сжал телефон сильнее, и тревога в его голосе прорезала воздух:
— Над... Над попала в аварию. Это серьёзно. Я должен быть с ней. Прямо сейчас.

Мир вокруг Лоры словно сжался. Все фонари, смех, радость — исчезли, оставив лишь холодное ощущение пустоты. Она инстинктивно сжала его руку, но слова не шли. Эдди стоял перед ней напряжённый, и лишь короткий взгляд, полный заботы и тревоги, позволил ей понять, что сейчас не время заваливать его вопросами и просто нужно отпустить.

— Я вернусь как можно скорее... — тихо сказал он, отпуская её руку.

Лора кивнула, стараясь улыбнуться, но дрожь в теле выдала её тревогу. Эдди лишь на мгновение обнял её, затем побежал к машине, оставляя Лору среди деревьев. Фонари мягко освещали одинокую дорожку, ветер тихо шуршал листвой, а смех и радость этого вечера рассеялись, уступив место тревожной неизвестности.

Лора осталась стоять одна, ощущая странную пустоту и беспокойство. Сердце колотилось, мысли метались между тем, что произошло, и тем, что будет дальше. Даже когда она медленно шла домой, ночной город казался странно тихим, а её тревога усиливалась с каждым шагом.

Эдди едва успел отойти от Лоры, как сердце его билось так, что казалось, слышно было каждому прохожему. Он достал телефон, набрал ближайшую железнодорожную станцию и проверил расписание поездов. Милуоки — ближайший крупный город в Висконсине, откуда можно будет добраться до места срочно.

Он почти без раздумий покупает билет на первый рейс. Экспресс до Милуоки отправляется через полчаса. Автомобиль? Слишком медленно, дороги вечера полны машин, а каждая потерянная минута давила на грудь. Поезд — его единственная надежда доехать быстро.

С билетом в телефоне он выдыхает, но тревога не отпускает: впереди несколько часов пути, и каждая секунда растягивается, как эхо тревожной новости. Эдди бросает взгляд на городские огни Чикаго, на мгновение жалея, что оставил Лору одну, но знает — сейчас нет времени. Каждое мгновение на счету.

Он резко свернул к стойке с городскими велосипедами. Сканировав код и оплатив аренду, он выдернул один из них и запрыгнул в седло. Ветер бил в лицо, улицы мелькали одна за другой. Велосипед давал ему то, чего он жаждал больше всего, — скорость и возможность обогнуть застывшие в пробках машины.

Поезд уже готов к отправке, и Эдди запрыгивает в вагон, держа билет в руках как спасительный талисман. Стук колёс по рельсам, вибрация и шум создают странное ощущение отстранённости от города, который он оставил позади. Его взгляд скользит по окнам: улицы Чикаго постепенно исчезают в темноте, уступая место мерцающим огням пригородов.

Мысли о Лоре переплетаются с тревогой, которая неожиданно накрыла его после звонка. Сердце сжимается, а в груди поднимается чувство беспокойства: он оставил Лору в тот вечер, не объяснившись, не удержав рядом.

Эдди сжимает билет и опускает взгляд на телефон, боясь звонить. Каждое мгновение вдали от происходящего кажется вечностью. Он знает: время решает всё. Путь до места назначения займёт несколько часов, но каждая секунда внутри вагона растягивается, как натянутая струна.

Несколько часов спустя поезд приближался к родному городу Эдди. Вечерние огни мелькали за окном, постепенно превращаясь в знакомые силуэты улиц и зданий. Сердце билось всё быстрее, а дыхание участилось — каждое мгновение приближения только усиливало тревогу и ощущение неизбежного.

Эдди не стал ждать такси или раздумывать о маршруте. Он выпрыгнул с платформы, и рванул по улицам родного города. Пульс словно повторял удары колёс поезда — быстрый, ровный, настойчивый. Каждый знакомый угол, каждый свет фонаря пробуждали воспоминания, но сейчас они растворялись в единственном — в стремлении добраться до больницы как можно скорее.

Дорога казалась одновременно короткой и бесконечной. Прохожие мелькали мимо, не замечая юного человека, мчащегося сквозь вечерние тени, лишь голоса машин и отдалённый гул города напоминали о реальности. Его ноги били по тротуару, дыхание рвалось, но мысль была только одна: добежать, увидеть, понять, действовать.

Наконец, знакомый силуэт больницы появился за углом — яркие огни вывески отбрасывали длинные тени на мокрый асфальт. Эдди ускорил шаг, почти не чувствуя усталости. Каждый метр приближал его к ответу, к возможности действовать, к возможности быть рядом.

Он влетел в вестибюль, коротко крикнув охране о том, куда ему нужно, и рванул по коридорам, сердце сжималось в груди от тревоги, мысли скачут, а время будто растянулось. Каждый звук, каждый шаг отзывался эхом в голове: шорох ботинок по плитке, тихий гул аппаратов, приглушённые голоса врачей — всё это смешалось с внутренним гулом страха и решимости.

Эдди не знал, что ждёт дальше. Но он знал одно: он не потеряет ни секунды, пока не будет рядом.

Вбежав в больницу, он замер на мгновение, ощущая прохладу стерильного воздуха и шум медперсонала. Сердце бешено стучало, а ноги несли его к операционной, где врачи уже работали над сложным вмешательством. Свет ярких ламп ослеплял, но взгляд быстро схватывал знакомые силуэты. Среди белых стен и приглушённого гула аппаратов он заметил фигуры, которые мгновенно узнал.

Мать стояла, плечи дрожали, лицо было мокрым от слёз. Она тихо всхлипывала, не замечая никого вокруг. Отец стоял рядом, обнимая её, стараясь своим присутствием хоть как-то утешить. Он тихо шептал слова, которые не достигали слуха Эдди, но выражение его лица говорило всё — страх, забота и безмолвная готовность поддержать семью в этот момент.

Эдди замер на пороге, сердце сжалось: вся тревога, весь страх, всё напряжение последних часов слились в один острый комок эмоций. Он не знал, как подойти, что сказать, но желание быть рядом было сильнее всего.

Слёзы матери, крепкие объятия отца, приглушённый гул реанимации — всё это одновременно пугало и притягивало. Эдди сделал шаг вперёд, осторожный, почти робкий, и в тот момент осознал, что именно здесь, среди тревоги и неизвестности, он хочет быть — рядом с теми, кто важен, кто тоже переживает эту ночь.

Эдди стоял у дверей, тело напряглось, дыхание частое. Кажется, каждый звук аппаратов отдавался внутри, как эхо тревоги. Он сделал медленный, осторожный шаг вперёд, почти не осмеливаясь, боясь услышать плохие новости.

Эдди собрал всю силу воли и тихо обратился к ним:
— М... мама, папа... я...

Слова застряли в горле. Он медленно подходил ближе, каждый шаг давался с усилием, словно впереди было не только расстояние до родителей, но и стена неизвестности, которую нужно было преодолеть. Сердце колотилось, а в груди росло чувство беспомощности: он хотел знать, как всё, но боялся услышать то, чего боится больше всего. И вдруг мать резко оторвалась от отца и, не сдерживая слёз, бросилась к нему. Она обняла его, дрожащие руки сжимали плечи, а тихие всхлипы разрывали тишину коридора.

— Эдди... — сквозь слёзы прошептала она, — её... твою сестрёнку... сбила машина...

Эдди почувствовал, как мир вокруг мгновенно сужается до этих слов. Внутри всё замерло, тело словно стало камнем, а разум пытался переварить услышанное. Сердце сжалось, дыхание сбилось, и на мгновение он просто стоял, вжимаясь в объятия матери, пытаясь понять, как такое могло произойти.

Отец, всё ещё держа её за плечи, мягко положил руку на спину Эдди, пытаясь передать хоть каплю поддержки, но слова были лишними — вся трагедия этого момента читалась в слезах и тяжёлых вдохах.

Эдди не мог пошевелиться, не мог говорить; единственное, что оставалось — ощущать ужас и боль, которые вдруг нахлынули, и держать мать, которая кричала и плакала одновременно, в надежде, что хоть так они смогут пережить этот миг вместе.

Эдди стоял, обняв мать, но постепенно чувство оцепенения начало смешиваться с тревогой и желанием действовать. Он осторожно отстранился, отпустив её плечо, и с дрожащим голосом спросил:

— Где... где она сейчас?

Мать, с трудом отдышавшись, взглянула на него, глаза ещё блестели от слёз:

— В операционной... они пытаются... — её слова прерывались всхлипами, — пытаются спасти её...

Эдди кивнул, словно всё понял без лишних объяснений. Он сделал шаг вперёд, не снимая взгляда с дверей операционной, где было написано Пациент : Эмма Миллер . Каждое движение давалось с трудом: руки слегка дрожали, дыхание было неровным, но внутри горела решимость — он должен быть рядом, не оставить никого одного в этот момент.

Отец Эдди лёгкой рукой коснулся его плеча:

— Я с тобой, сын. — Голос был тихим, но крепким, словно предлагал опору, которую сейчас так остро не хватало.

В коридоре больницы царила странная смесь тревоги и безмолвного ожидания. Эдди стоял у двери операционной, обхватив руки вокруг себя, стараясь сдерживать дрожь. Родители стояли рядом, мать всё ещё сжимала его руку, отец не сводил взгляда с дверей. Внутри слышался ровный звук аппаратов, тихий гул мониторов и редкие шаги медсестёр, каждая минута казалась вечностью.

Прошло восемь часов. Каждая секунда давалась Эдди с трудом — он даже не думал о сне, о еде, о том, что вокруг город живёт своей жизнью. Внутри него всё было сосредоточено на одном — услышать хоть одно слово о том, что случилось.

И вот, наконец, дверь операционной приоткрылась, и медленно вышел доктор. Его лицо было сдержанным, глаза немного усталыми, но профессиональными. Эдди сразу напрягся, почувствовав, что сейчас услышит судьбоносные слова.

Доктор сделал шаг к родителям, его взгляд был сосредоточенным и внимательным. Он остановился перед ними, глубоко вдохнул и тихо сказал:
— Вы, наверное, родители Эммы Миллер? Я хочу объяснить, как прошла операция.

Он сделал паузу, оценивая их реакции, и продолжил ровным, спокойным голосом:
— Операция была сложной, но команда справилась с поставленными задачами. Были определённые трудности, которые нам пришлось преодолеть, но в целом вмешательство прошло успешно. Сейчас Эмма всё ещё находится под наркозом, ей нужно время, чтобы полностью проснуться. После пробуждения мы будем внимательно наблюдать за её состоянием, чтобы убедиться, что всё стабильно.

Он посмотрел на родителей, давая им время переварить услышанное, и мягко добавил:
— Я понимаю, как трудно вам сейчас, но главное — она в надежных руках. Всё будет под контролем.

Эдди глубоко вдохнул, собираясь с силами, и тихо, но уверенно произнёс:
— Мам, пап... вам нужно немного отдохнуть. Я знаю, как это тяжело, но вы всю ночь провели здесь. Пожалуйста, идите домой, наберитесь сил. За Эммой я сам присмотрю.

Мать покачала головой, словно не желая отпускать дочь даже на минуту, но Эдди осторожно взял её за руки и мягко продолжил:
— Она сейчас спит под наблюдением врачей. Я обещаю, что не отойду от её палаты. Если что-то изменится — вы узнаете первыми.

Отец посмотрел на сына долгим взглядом, в котором было и сомнение, и гордость. Потом он тихо сказал:
— Хорошо, сын. Если ты уверен... Мы вернёмся утром.

Эдди кивнул, чувствуя, как на его плечи ложится новая, тяжёлая ответственность. Он проводил родителей взглядом и, оставшись один в больничном коридоре, опустился на жёсткий стул напротив реанимационного отделения. В груди стояла тишина, но глаза не отрывались от двери, за которой спала его сестра.

Ночь выдалась долгой. Эдди не замечал, как глаза слипались от усталости, как тело ныло от неподвижного сидения. Несколько раз он всё-таки поднимался, медленно подходил к стеклянному окошку в двери и всматривался внутрь, где за занавеской угадывался силуэт сестры, окружённый аппаратами и капельницами.

Каждый тихий писк монитора будто подтверждал: она всё ещё здесь, она борется.

Эдди тихо прошептал, будто боялся, что его услышат:
— Держись, Эмма... пожалуйста, держись.

Часы на стене отсчитывали время безжалостно, но для него оно растворилось в ожидании. Он знал лишь одно: уйти отсюда он не сможет, пока не увидит, что сестра открыла глаза.

Эдди сидел в кресле у палаты, голова понемногу клонилась к груди. Он боролся со сном, но усталость всё-таки победила. В полумраке коридора он задремал, облокотившись на край подлокотника.

Когда сквозь жалюзи начали пробиваться первые лучи утреннего солнца, коридор наполнился мягким золотым светом. Тишину нарушал только тихий писк аппаратов за дверью и размеренный шаг медсестры.

И вдруг, сквозь сон, Эдди услышал слабый, едва различимый шёпот:

— ...Эдди?..

Он вздрогнул, резко распрямился и замер, не веря своим ушам. Несколько секунд он прислушивался — сердце колотилось так, что заглушало всё вокруг. И снова:

— Эдди...

Это был её голос. Хриплый, слабый, но живой.

Он вскочил, почти бегом бросился к двери, и медсестра, заметив его, лишь понимающе кивнула и пропустила внутрь.

Эдди осторожно вошёл. На белой постели лежала Эмма — бледная, но с открытыми глазами. Они были усталые, чуть затуманенные после наркоза, но в них жила жизнь.

Эдди подошёл ближе, опустился рядом и взял её холодную руку в свою. Его горло перехватило, слова застряли, но он сумел выдавить:

— Я здесь, Эм... я рядом.

Уголки её губ дрогнули, словно намёк на улыбку, и она едва слышно прошептала:

— Я знала... ты придёшь.

Эдди крепко сжал её ладонь, боясь даже на секунду отпустить. В груди всё сжалось — слёзы подступали, но он заставил себя улыбнуться, чтобы не испугать её своим отчаянием.

— Не говори сейчас, — тихо попросил он, поглаживая её пальцы. — Тебе нужно отдыхать. Всё остальное потом.

Эмма моргнула, словно соглашаясь, и снова прикрыла глаза.

В этот момент в палату заглянула медсестра, проверив показания аппаратов. Она мягко улыбнулась и сказала спокойным, уверенным тоном:

— Это хороший знак. Пациентка проснулась, но ей ещё нужно время, чтобы восстановиться. Постарайтесь, чтобы она сейчас не напрягалась. Разговаривать долго нельзя.

Эдди кивнул, словно получив приказ, и снова посмотрел на сестру. Его голос был едва слышным, но полным тепла:

— Я рядом, слышишь? Тебе не о чем беспокоиться. Всё будет хорошо.

Эмма чуть заметно сжала его руку, словно подтверждая, что слышит каждое слово.

Эдди остался сидеть рядом, не сводя с неё глаз, и впервые за всю ночь позволил себе глубоко вздохнуть. В груди появилось то чувство, которого он боялся лишиться навсегда, — надежда.

Дверь тихо приоткрылась, и в палату вошли родители. Мать неслышно подошла ближе, глаза её сразу метнулись к дочери. Эмма лежала спокойно, дыхание было ровным — она снова спала.

— Как она?.. — едва слышно спросила мать, словно боялась нарушить хрупкий покой.

Эдди поднял голову, протёр глаза и чуть улыбнулся. Голос его был хриплым от усталости, но тёплым:

— Она просыпалась... — он перевёл взгляд на сестру и крепче сжал её ладонь. — Позвала меня по имени, смотрела... я говорил с ней. Но потом снова уснула.

Глаза матери тут же наполнились слезами, а отец опустил руку ей на плечо, стараясь удержать её от рыданий.

— Значит, она борется, — произнёс он с тихой, сдержанной уверенностью.

Эдди кивнул и выдохнул:

— Да. И я буду рядом, пока она снова не откроет глаза.

Мать посмотрела на сына внимательно, заметив его бледное лицо и покрасневшие от недосыпа глаза. Она мягко провела ладонью по его щеке и сдержанно улыбнулась.

— Эдди... — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ты должен поехать домой. Ты ведь, наверное, и не ел толком, и не отдыхал. Тебе нужен душ, немного сна. И Макс... он с ума сойдёт от радости, когда увидит тебя.

Эдди опустил глаза, его губы дрогнули — в груди боролось желание остаться и чувство вины за то, что даже на минуту может оставить сестру одну.

— Но... я не хочу уходить, — признался он почти шёпотом. — Вдруг она снова проснётся и позовёт меня.

Отец положил руку ему на плечо, крепко, но мягко.

— Мы будем здесь, сын. Мы никуда не уйдём. А тебе нужно силы беречь — Эмма будет рада видеть тебя бодрым.

Эдди глубоко вдохнул, кивнул и, наконец, согласился. Перед тем как выйти, он наклонился к сестре, тихо коснулся её руки и прошептал:

— Я скоро вернусь. Жди меня, ладно?

Когда Эдди открыл дверь квартиры, первым его встретил радостный лай. Макс, словно не видевший хозяина целую вечность, подскочил к нему, запрыгивая лапами на ноги и радостно виляя хвостом. Эдди, несмотря на усталость, не смог сдержать слабую улыбку. Он присел, обнял пса за шею и тихо прошептал:

— Привет, дружище... я тоже скучал.

Макс громко тявкнул, будто соглашаясь, и не отходил от него ни на шаг, пока Эдди направился в ванную.

Подставив лицо под горячую воду душа, он почувствовал, как напряжение и липкая тяжесть последних суток постепенно уходят. Горячие струи смывали усталость, а вместе с ней — и бесконечное напряжение, в котором он жил с момента аварии.

После душа он прошёл на кухню и открыл холодильник. Там на тарелке стояла стопка блинчиков, аккуратно прикрытых крышкой. Рядом — бутылка молока. Эдди молча достал тарелку, разогревать не стал — просто налил себе кружку горячего чая, сел за стол и ел молча, не замечая вкуса. Но с каждой ложкой, с каждым глотком чая силы словно медленно возвращались.

Закончив, он вытер рот ладонью и машинально потянулся за телефоном. Экран мигнул — он собирался набрать Лору, но пальцы дрожали, а глаза уже слипались.

— Потом... — прошептал он сам себе.

Собрав последние силы, он добрёл до дивана в гостиной и буквально рухнул на него, даже не сняв рубашку. Макс тут же улёгся рядом, положив голову ему на грудь. Через несколько минут Эдди уже спал крепким, измождённым сном, наконец-то позволив себе отключиться.