Глава 48. «Когда тишина говорит»
Ночь стояла удивительно тихая.
Редкий случай, когда весенний город замолкал, будто устав от собственных шумов.
Воздух пах асфальтом после недавнего дождя, мокрой листвой и чем-то сладким, почти неуловимым — как аромат цветущей алычи.
Они снова сидели в старом подъезде.
Том самом, где облупленные стены и тусклая лампочка над дверью создавали уютнее атмосферу, чем любая гостиная.
Где время будто замедлялось, а все звуки из внешнего мира становились далекими, неважными.
Лёша сидел на ступеньке чуть выше, вытянув ноги,
а Даня — ниже, почти у самого пола, обняв колени, уткнувшись взглядом в потрескавшуюся плитку.
Он раскачивался едва заметно, будто музыка звучала внутри него, хотя наушники давно лежали в кармане.
— Даня, — тихо произнёс Алексей, не поднимая голоса.
Тишина между ними была такая хрупкая, что любое слово казалось риском.
— М? — Даня не посмотрел. Только шевельнул плечами, будто боялся, что в нём снова прочитают всё, чего он не говорил.
— Можно спросить?
— Смотря что.
— Почему ты всё время... — Лёша сделал паузу, подбирая слова, — будто защищаешься?
Даня молчал.
В его пальцах дрогнул хруст, тихий, едва слышный, как отголосок тревоги.
— Я не... — начал он, но тут же замолчал. — Просто... так проще.
— Проще, чем что?
— Чем объяснять.
Он чуть пожал плечами, будто хотел этим движением снять с себя разговор.
Лёша смотрел внимательно.
Не как судья, не как врач, а просто как человек, которому не всё равно.
— Я ведь не причиню тебе боль, — тихо сказал он.
Даня горько усмехнулся.
— Все так говорят. А потом... просто делают.
Его голос дрогнул.
Пауза.
Снова хруст пальцев.
И лёгкий вздох.
— У тебя дома плохо, да? — осторожно спросил Лёша.
Даня вздрогнул.
Секунду — просто смотрел в пол. Потом медленно кивнул.
— Иногда.
— Часто?
Он снова кивнул.
— Они не помнят потом. Но мне от этого не легче.
Лёша ничего не сказал.
Просто наклонился, чуть приблизился.
Его рука аккуратно легла поверх Даниных, сжимая их, останавливая дрожь.
— Тебе нельзя всё время это держать в себе, — тихо произнёс он. — Это тебя ломает.
— Я привык, — ответил Даня, но голос предал его. Он звучал слишком мягко, слишком уставше, чтобы звучать правдоподобно.
— Нет.
Лёша покачал головой. — К боли не привыкают. Её просто перестают показывать.
И Даня впервые за долгое время поднял на него глаза.
Они блестели. Не от слёз, а от того, что внутри что-то сдвинулось.
— Зачем ты это всё спрашиваешь? — тихо произнёс он. — Тебе же всё равно.
— Ошибаешься, — ответил Алексей просто. — Мне не всё равно.
Даня отвёл взгляд.
Он чувствовал, как где-то под рёбрами что-то жжёт — от растерянности, от тепла, от того, что впервые кто-то говорит это так спокойно, без жалости.
— Ты хороший, Даня. Просто тебе никто об этом не говорил.
— Я не хороший, — перебил он резко, почти шёпотом. — Я... просто умею делать вид, что всё нормально.
— А я умею видеть, когда это неправда.
Снова тишина.
Снова лунный свет, пробивающийся через пыльное окно.
Он падал на их лица — холодный, серебристый, будто рисуя контуры двух людей, потерянных и нашедших друг друга в одном пространстве.
Даня выдохнул, медленно, словно выдыхал не воздух, а всё, что копилось годами.
— Я не знаю, зачем тебе всё это. Я не умею быть рядом с кем-то. Я всё время всё порчу.
Алексей чуть улыбнулся.
— Тогда повезло, что я упрямый.
Даня вскинул взгляд.
Лёша чуть сжал его ладонь, и в этом движении было всё — и поддержка, и молчаливое обещание, и то самое ощущение, что рядом с ним можно быть. Просто быть.
— Ты не обязан мне доверять, — сказал он тихо. — Просто знай, что я не исчезну, если тебе станет плохо.
Сердце Дани дернулось.
Он хотел сказать «спасибо». Хотел сказать «не верю».
Но вместо этого просто прошептал:
— А если я исчезну?
Алексей посмотрел на него, не отводя взгляда.
— Тогда я найду.
Весна за окном была уже почти летней.
Влажный воздух смешивался с ароматом ночных цветов.
Музыка — тихая, издалека, чья-то колонка во дворе.
Они сидели всё так же — молча.
Но теперь молчание не было пустым.
Оно было наполнено — воздухом, сердцебиением, живым теплом.
Иногда Даня украдкой глядел на него — на контуры лица в лунном свете, на спокойные руки, на глаза, в которых не было жалости.
И впервые за долгое время он почувствовал: может быть, ему действительно можно жить.
Некоторые разговоры не лечат.
Они просто не дают умереть.
И, может быть, этого достаточно.