Моцарт. Фантазия ре-минор
1. Лада, ветер и вино
Пока музыкант играет, смерти нет.
Остановится - снова появится.
Какая же верная цитата, - размышляла Лада, шагая вдоль по Моховой и ловя языком капли дождя. - Смерти нет. Пока играешь, смерти нет. Надо же! Насколько верно. Насколько точно.
Пока играешь, смерти нет,
Лишь музыка, и яркий свет,
И гром аплодисментов, и бульваров,
И плющ цветёт, вода - вино,
Вино - вода, как было встарь,
При страннике Иисусе и Пилате,
И я готова на алтарь
Своё же сердце положить,
И жизнь - не старенький букварь,
А удивительная повесть
Про то, как сладко всё же - ЖИТЬ!!!
И я готова полюбить
Любого встречного, за то,
Что просто он на свете есть.
Я всех люблю,
И ветер плещется вином
Вокруг моих волос,
И опьяняет аромат.
Но опускает музыкант
Свой инструмент... И я внизу.
Я хочу быть таким ветром для кого-то, - размышляла Лада. Ветром, который опьяняет. Я хочу быть музыкой и вином. Я хочу быть крыльями, которые возносят людей в чистое, прекрасное, усеянное звёздами летнее небо. Я хочу показывать им, что значит - любовь, я хочу вести их друг к другу сквозь года и вселенные.
Я хочу быть музыкантом.
2. Закрытая форточка
Ну, как сказать - хочу. Музыкантом, технически говоря, Лада уже была. За спиной её были успешно пережитые 10 лет музыкальной школы и пережитые сквозь пот, кровь и нервы 2 курса музыкального училища. Казалось бы, чего ещё хотеть? На первый взгляд, всё понятно : развивать технику, оттачивать звук, играть новые и новые произведения. Плохо было другое. Лада не была музыкантом в душе. А этого ей хотелось больше всего на свете. Быть ветром и вином.
Можно выучить сколько угодно произведений. Можно сколько угодно оттачивать звук и технику. Хоть 10 часов каждый день, как китайцы, за роялем сиди.
Но это совсем не то, что быть музыкантом в душе. Быть истинным посланником от бога. Или небесной канцелярии, или вселенной, или чего-то ещё, но - важно - истинным. Без притворства.
Искру в душе ничем не возместишь. А этой-то загадочной искры у Лады в душе и не было. И она понимала это, очень хорошо.
Но Лада не расстраивалась. А когда предательские слёзы зависти к счастливчикам, которых мироздание одарило больше чем её, накатывались на глаза, каждый раз говорила себе : "По крайней мере, я знаю, что мне среди них делать нечего, и не лезу сочинять. Потому что сама знаю - не могу. Получится дерьмо. Хоть на частичку, а я не делаю этот мир хуже. А возможно, даже делаю лучше. Как говорится, чем писать говно, лучше не писать совсем, ведь правда же?" И успокаивалась. И жила себе дальше. Каждый день разучивала новые этюды, пьесы, сонаты.
Часто она задумывалась : "почему мне не уйти из музыки? Почему, да почему же я до сих пор не ушла? Нету во мне этого, нет! За что я цепляюсь?" Но не уходила. Тосковала как волк раненый, но не уходила. Всё ждала, какой-то детской надеждой, какого-то великого чуда. Как Деда Мороза в 5 лет.
Часто она спрашивала своих знакомых - настоящих музыкантов и композиторов :"Как? Ну как вы так проживаете эту музыку? Как вы это делаете, расскажите, как?! " Но ей никак не могли дать внятный ответ. Лишь однажды одна странная, довольно шизанутая девушка-композитор ответила ей, задумчиво качая головой :"Не знаю. Наверное, надо влюбиться. Когда влюбишься, душа у тебя сама открывается нараспашку, и в неё, как в форточку, залетают посланные мирозданием шедевры. А пока ты ничего не чувствуешь, связь с мирозданием для тебя закрыта наглухо. Нет её, этой форточки."
Что правда, то правда. Лада не влюблялась ни разу за все 18 лет своей жизни. И не понимала, как это у людей получается.
3. Глинтвейн на пару с городом
Концерт. Лада играет давно выученную без единой запинки сонату. Она спокойна и собранна. Нет причин волноваться за результат : у неё лучшая техника среди однокурсников, её память никогда не подводит её. Последний аккорд. Слушатели хлопают. Как всегда, много аплодисментов. Но... Лада не рада этому. Всё как всегда. Да, её приятно слушать. И только. И только...
Сидя в глубине концертного зала, она из вежливости слушает однокурсников. Один, второй, третий... Вот ещё одна девочка закончила... Скучно. Дел полно, ещё домашку ночью делать... Она уже собирается уйти, как вдруг её внимание привлекает нечто необычное. На сцену, робко и растерянно озираясь, поднимается Саул - один из самых отсталых ребят на курсе. Лада удивленно усмехнулась : как его допустили до концерта? Он же все гаммы сдал на 2, на пары не ходит, непонятно почему его ещё не отчислили.
И он здесь. Здесь?! Не верится.
Уже собиравшаяся уйти, Лада решает остаться и послушать этого неумеху. Интересно, что же он будет играть.
После нескольких нот зал восхищенно замирает - и реальный мир уплывает куда-то вдаль...
Лада не верит своим ушам. На глазах её выступают слёзы. Савва играет... Фантазию Моцарта ре-минор.
И как играет. Боль, невозможная, раздирающая сердце боль слышна в этой музыке. Саул ещё не закончил играть, а некоторые люди в зале зарыдали без слов. Невозможно так играть. Невозможно...
Еле дождавшись конца выступления, Лада выбежала из зала и, забежав в какой-то безлюдный коридор, разрыдалась в три ручья. Ей было очень горько и невыносимо обидно - на судьбу, на Савву, на Моцарта, на себя.
Почему? Почему такая идеальная она не вызывает бури эмоций? Почему никуда не годный неумеха Савва смог заставить зал рыдать? Почему он лучше её?!
Она плакала. Горько, безудержно плакала. Лицо покраснело от слёз, нос распух, весь ворот платья был уже мокрый от слёз, а она всё не могла остановиться.
В таком виде её нашёл Савва.
-Что случилось? - робко спросил он Ладу. - Ты так резко убежала, это я тебя так расстроил?
- И ты ещё спрашиваешь? - всхлипывая, выдохнула девушка. - Ты божественно играешь. Люди в зале плакали, я видела. От моей игры они никогда не будут плакать. Ты, который учишься хуже всех, ты берёшь их за душу, а я...я...- и она снова разрыдалась. Дождавшись, пока Лада успокоится и вытрет слёзы, Савва ласково тронул её за плечо и сказал : - Послушай меня пожалуйста. Я играл так сегодня лишь потому, что вчера у меня умерла девушка. Больше я так никогда не сыграю. И вообще никак. Я ухожу из училища. Завтра я попрошу директора меня отчислить, и заберу документы. Больше ты меня не увидишь, скорей всего.
Лада молчала, широко раскрыв глаза. Чёрные глаза юноши не выражали ничего, кроме бесконечной боли. А на губах его застыла отчаянная улыбка.
Не говоря ни слова, Лада обняла его. Прости, - выдохнула она. - Прости, что тебе позавидовала. Больше так не буду. Я не знала ...
- Да всё хорошо, - прервал её Саул. - Всё шикарно. Я держусь. Я ведь играл для неё, поэтому так расчувствовался. Надеюсь, она была бы рада это слышать. А так я понимаю, что скорей всего, ей там лучше, чем здесь. Слушай, я ведь совсем забыл, - он снял со спины рюкзак, порылся в нем и, через несколько секунд, выудил оттуда небольшой термос. - Я дома сегодня глинтвейн сделал. Вообще-то, я хотел отнести ей на могилу, но... В общем, ты как? Глинтвейна хочешь? Настоящий, на красном вине. Пойдём на улицу, кстати. По дороге попьёшь, провожу тебя немного, - и, не дав Ладе возможности возразить, Савва зашагал вперёд по коридору. Девушка поколебалась немного и последовала за ним.
На улице было бесстыдно солнечно. Недавно прошедший дождь оставил множество луж на свежевымытом асфальте, и теперь они сверкали, переливаясь всеми цветами радуги. В другое время Лада бы запрыгала и захлопала в ладоши от счастья, но сейчас ей стало стыдно за природу : у кого-то такое горе случилось, а ей и дела нет. Эгоистка, что с неё взять. Остановившись, Савва открутил крышку термоса и протянул его девушке. В ноздри ударил ароматный пар.
Ничего восхитительнее Лада в жизни не пробовала. Глинтвейн у Саввы получился тёплым, тягучим, и невероятно...родным. Было что-то в этом вкусе такое домашнее, знакомое. Правильное. Навевающее мысли о котах, весеннем ветре и огне в очаге. И тёплом кресле с пледом.
Ещё не успев сделать свой третий глоток, Лада вдруг поперхнулась и выронила термос из рук... Весь глинтвейн растёкся темной лужей по тротуару. Она в ужасе посмотрела на Савву : - Прости! Прости, прости меня! Пожалуйста! Савва,честно, я не хотела. Руки у меня дырявые... - Ну что ты постоянно извиняешься?
-ласково, как ребёнка, спросил Савва.
- Думаешь, мой глинтвейн пропал? Ошибаешься. Это было запланировано. Его выпил город.
- Город? - растерянно переспросила девушка.
- Ага. Мы с ним давние друзья, я с ним всё равно бы поделился. Спорим, - юноша улыбнулся краем губ, - солнечная погода будет всю эту неделю? - Но ведь... - Лада пыталась сориентироваться в этом странном разговоре. - Но ведь обещали же сплошные ливни.
- А вот посмотрим. - теперь Савва уже улыбался во весь рот. Только взгляд его был грустен. - Питер всегда очень любил мой глинтвейн. Как и Анна. - тихо прибавил он. Попрощались в метро, на прощанье обменявшись контактами. Перед тем, как выйти из вагона, Савва сказал странную фразу, которая врезалась Ладе в память на всю жизнь :
- Что бы ни произошло, не пытайся остановить меня или утешить. Анна была моей музыкой. А это, скажу я тебе, гораздо больше, чем жизнь. - сказав это, черноволосый, черноглазый парень вышел из вагона, и больше Лада его не видела. Никогда.
На следующий день она получила приглашение на похороны. Похороны были двойные. Хоронили Анну Северскую, ученицу художественного колледжа по соседству, и Савву. День, к слову сказать, был ослепительно солнечным.
Как и следующий за ним день. Как и все последующие за ним 6 дней. Всю неделю неукротимо, отчаянно, светило солнце.
Город выполнял обещание Саввы.
Всю неделю Лада не подходила к инструменту. Не могла. Ей казалось оскорблением играть хоть что-либо, пока не прошли эти уговоренные 7 дней. Впервые за всю учебу в колледже она пропускала пары. На вопросы близких, почему не ходит, не отвечала. Крепилась, молчала. Телефон отключила и забросила в дальний угол стола.
На 8-й день, едва проснулась, сразу пошла в библиотеку и попросила ноты Фантазии ре-минор. Принеся в учебный зал, заиграла. Она всегда великолепно читала с листа.
На клавиатуру закапали слёзы...
Впервые в своей жизни Лада играла по-настоящему.