Всё вернется бумерангом М3
Домой поднялся, еле волоча ноги. Тело ныло, кровь на костяшках уже успела засохнуть. Тихо открыл дверь, не стал вошкаться в коридоре и на цыпочках направился в свою комнату. Хорошо, что пахан спит как убитый. Если сирену во всем городе включат, он даже глаз не откроет, почешет репу во сне и на другой бок перевернется.
Но сон Алины — это как в русскую рулетку сыграть. Она даже от чиха из соседней комнаты проснуться может. Я не успел сделать и двух шагов, как дверь её комнаты скрипнула.
— Макс, ты где был? — она старалась говорить шепотом, чтобы не разбудить случайно батька.
— Алиш, иди спать. — Я переступил порог комнаты, включая свет и прикрывая дверь, но сестра настойчиво вошла внутрь.
— Что с тобой? Опять дрался? — она смотрела на меня с встревоженными глазами, голос слегка дрожал. — Это кровь?
Я вздохнул, скидывая всю грязную, окровавленную одежду на кровать.
— Ерунда. Надо было проучить одного уебка.
Алина подошла ближе, пальцы осторожно коснулись разбитых рук.
— Надо обработать, — она вышла из комнаты и вернулась через пару секунд с аптечкой. — Садись.
Я молча опустился на край кровати. Она методично обрабатывала мне костяшки.
Перекись жгла, но я, стиснув зубы, старался не подавать виду. Надеялся, что Алина не будет задавать больше вопросов, чтобы не пришлось расстраивать её раньше времени.
— Я надеюсь, ты не из-за какого-то пустяка избил бедолагу? — она прижгла рану, из которой просочилась кровь. Я отдернул руку. Её спокойный и равнодушный тон добил меня ещё сильнее. — Кто на этот раз?
— Твой ненаглядный.
Алина, до этого сидевшая спокойно, сразу подскочила и принялась орать на меня шёпотом. Началось...
— Чего? Ты в своем уме? — она яро жестикулировала, с трудом сдерживаясь чтобы не вымазать мне. — Какого хера, Макс? Он ничего не сделал!
— Да тихо ты блять! Пахан проснётся, — я прикрыл её рот рукой, но Алина пробубнев что-то скинула мою ладонь.
— Я повторю вопрос. Что. Он. Сделал? — она отошла на шаг, сложив руки на груди.
— Что он сделал? А я тебе скажу, что он сделал! — со злости я пнул кровать, задевая аптечку, из которой посыпались таблетки, пузырьки и бинт. Голос сорвался на крик, но, быстро опомнившись, приглушил напущенную злость. — А ничего, что парень, с которым ты встречаешься, любит не только тебя, но и мужиков? Он к Никитосу приставал! Я сначала думал, что Денис полностью пидор, а оказалось, что наполовину, но сути это не меняет. Он все равно остаётся пидором.
Вместо отвращения лицо Алины исказилось в гримасе гнева. Она схватила первую попавшуюся вещь с полки: металлический портсигар, подаренный паханом. Сестра кидала все, что попадалось ей под руку, без разбора — дорогая это вещь или безделушка. Я уворачивался, пока мне это не надоело.
— Какого хуя, Алиш? — я поймал её запястье, когда она замахнулась очередным предметом. — Успокойся!
— Успокойся? — она вырывалась, глаза блестели от злости и подступающих слез. — Ты парня моего отпиздил, а я должна успокоиться?
— Ну не убил же! Так, чуть разукрасил, — ядовито прыснул я, отпуская её руку.
— Знаю я твое "разукрасил". Последний раз это закончилось тем, что ты парню с моего потока два ребра сломал и нос!
— Нехуй пиздеть ему было. За дело получил.
Алина замерла на секунду, затем резко взмахнула рукой и ударила меня по лицу. Я даже не успел среагировать. После громкого хлопка по щеке разлилось жжение. До этого мы никогда не дрались, даже в детстве. Для меня это было настолько дико, что приличных слов в её адрес подобрать не получилось бы, поэтому промолчал.
— Больно? Неприятно? А теперь представь, что Денис чувствует только в пятикратном размере, — она отошла, сжимая кулаки. — Он даже не писал мне сегодня. Теперь понятно почему... И я даже не знаю, что ты с ним сделал. Как сильно избил, — слезы наконец потекли по лицу. Алина сразу же смахнула их.
— Знаешь, что самое хреновое из всего этого? Я даже написать ему не смогу, потому что придётся объяснять, откуда я это узнала и оправдываться за твоё поведение!
— Ты вообще не врубаешься, что ли? — я пытался найти слова, но они застревали в горле. — Он, бля, тебя за нос водит! И к тому же пидорам не место в нашей стране, это неправильно.
— Неправильно? Макс, а кто правильный? Ты, готовый покалечить другого человека из-за того, что тот не выбирал, кого любить? Это, по-твоему, правильно?
— Я как лучше для тебя хочу, как ты не понимаешь, Алиш? Он тебе сердце разобьет, к мужику поскачет, а ты ныть ещё полгода будешь мне про это.
— Достаточно, — она выставила ладонь и тут же опустила. — Не хочу с тобой разговаривать. — Алина вышла, оставив меня среди разбросанных вещей.
Впервые за весь вечер злость начала уступать место стыду. На сестру я не злился, даже за удар. Она это сделала не со зла, а скорее из-за боли. От этого становилось противно от самого себя. Я лёг в кровать, уставившись в потолок.
Представил Дениса, который пытался закрыться от ударов, вместо того, чтобы ударить в ответ. И Стёпу представил: его перекошенное лицо после того, как я сказал, что он вступается за него.
Блять.
Пролежал так, пока утром батя не уехал по делам. Алина из комнаты так и не вышла, даже когда я звал её на завтрак. Пришлось есть одному. Находиться дома не хотелось, вместо этого поехал в гараж, чтобы помыть машину после леса.
Гаражный кооператив встретил гробовой тишиной. Утро субботы, все либо спят, либо с похмелья. Тут только я и пара облезлых котов на крыше. Доехал до прохудившегося бокса, достал кёрхер и принялся смывать засохшую грязь с ласточки.
Вода смывала внешнюю грязь, но внутреннюю так не убрать. А жаль. Что если я и правда перегнул? Может, Денис не заслужил такого радикального «разговора»?
— Сука, — прошипел себе под нос и ударил колесо машины. — Ну что за говно...
В голову закрались воспоминания, как мы с Мишаней и Стёпой жарили шашлык в гараже. Потом я пол ночи ковырялся в тачке, а Стёпа, откопав старую гитару в куче хлама, пел песни. Теперь он меня в гробу видал из-за какого-то Дениса и моей принципиальности.
Выключил кёрхер, откидывая в сторону. Принялся перебирать свою ласточку, чтобы не думать о своей неправоте. И тут со спины пришелся удар камнем о затылок.
Я с криком развернулся, взялся за голову, череп оказался цел, но в глазах уже двоилось и расплывалось. Из размытого пятна перед собой проступила знакомая рожа. Энди откинул камень, лицо не просто злое — яростное. Воспользовавшись моим состоянием, он ударил по коленям, я упал на землю. Придурок взял меня за ворот худака. Слова Андрея обрушились на меня градом, на что я выдал:
— Пидор он! Голубой, пидорок, голубок, гомогей я хуй знает, по мужикам он!... — вырвалось у меня рефлекторно. Я хотел объяснить, оправдаться, найти хотя бы в нём понимание. Но ответ буквально пригвоздил меня к земле.
— С чего ты взял, что мне не похуй на то, с кем он спит?
Ммм, все вокруг такие толерантные, что пиздец. Один я, как роза средь навоза, ебнутый.
— И ты туда же...
— ...чтобы я тебя рядом с моими пацанами не видел. — Андрей пожал плечами и быстро ретировался из гаражного кооператива.
Вместо похода в больницу я решил забить на тупую боль. Вселенная будто решила, что надо показать закон бумеранга в полной мере: лишился лучшего друга, двух кентов, сестры. Пару раз ударили, на второй могли убить. Во житуха ебанутая.
Уже дома я завалился в комнату и лег в кровать прямо в уличной одежде. Кидал теннисный мяч в стену, чтоб хоть как-то отвлечься от говна. Мяч отскакивал от обоев и падал обратно в ладонь. Ритмичный звук всегда успокаивал нервы, и мне было без разницы, что это будет: баскетбольный мяч, щелчки, капающая вода из-под крана.
Тук. Тук. Тук.
Я поймал мяч и перевел глаза на дверь. Алина слегка приоткрыла дверь моей комнаты, но заходить не решалась.
— Нам надо поговорить.
Я обреченно вздохнул, кивая. Алина зашла с двумя кружками, одну из которых протянула мне. Понятия не имею, где она откопала этот придурковатый артефакт: яркая кружка с принтом. На ней десятилетний я, неумело прифотошопленный, рядом с крипером из Майнкрафта в алмазных доспехах. Запах ромашки и мяты ударил в нос. Терпеть не могу ромашку.
Я взял кружку, почувствовав тепло через тонкие стенки. Сжал пальцы вокруг уродливой морды крипера. Алина села на кровать, облокатившись о стену.
— О чём ты хочешь поговорить? Снова про Дениса? Я и так всё сказал.
— Не про него. Про тебя, — она повернулась вполоборота, подгибая ногу к себе. — Почему тебя так бесит чужая ориентация? Би он или нет, какое тебе дело, кто ему нравится?
Знакомое раздражение понемногу начало закипать внутри, но в этот раз я всеми силами старался его подавить.
— Ты сам решил, что это не норма? — продолжила она, глядя мне в глаза. — Тебе это сказали пацаны с района? Папа? Кто?
Промолчал. Я и вправду не знал, откуда взялись мои около консервативные взглядоы на мир. Это как аксиома, не требующая доказательств: например, что вода мокрая, огонь горячий, а пидоры — это плохо.
— Он же не сливал мои фотки, — голос сестры стал мягче. — Не делал мне больно, не поднимал ни разу руку. Он честно сказал об ориентации. Разве честность — это плохо? Было бы хуже если бы он всю жизнь скрывал это.
Я провел ладонью по отросшему ёжику. В голове пронеслись обрывки фраз, что слышал на протяжении всей жизни: «Ровный поц», «это по-пидорски», «будь мужиком». Никто мне не объяснял почему, было принято и всё.
— Вот представь, тебе скажут: нельзя любить рэп батлы, или там... пить пиво фруктовое. Не объясняя. Вот не норма и всё. Ты же будешь возмущаться? Будешь затирать, что никто не должен осуждать твои вкусы. Я ведь права?
Кивнул. Логика Алины мне понятна, но признавать её не хотелось до последнего. Я упрямо сжимал челюсть, мысленно уговаривая себя не спорить с сестрой. Она все равно не поймет меня, как и остальные. Это как объяснять слепому, как выглядит зеленый цвет. Он никогда не поймет, сколько не объясняй.
— Так почему с ориентацией должно быть по-другому? — Алина закончила свой монолог сверля меня взглядом.
Потому что... Потому что это противно? А почему противно? Мозг, привыкший к простому ответу, вдруг завис. Я реально не знал: ни батек, ни пацаны с района, никто и никогда не говорил причину. Говорили, что таких пиздить надо, так я и пиздил.
И тут до меня дошло, хоть и медленно: я стал тем самым человеком, что запрещает и не объясняет. Это как менты, которые могут просто так доебаться до тебя с вопросом: «А ты че, дерзкий такой?» А потом ты сидишь в отделе за нихуя.
Было. Проходили.
От мысли, что мне легче бить, чем понять, стало мерзко. Считал себя борцом за справедливость, а на деле ничем не отличаюсь от быдла. И как быть? Я же не могу просто подойти к ребятам и сказать: «Мужики, был не прав, каюсь». Это тоже самое, что расписаться в бумажке, где написано: «Слабак».
Я потер глаза. Сложнее всего найти в себе силы извиниться перед Денисом. Внутри все выворачивало, нутро орало в рупор: «Да пошли они нахер! Ещё найдешь себе кентов, даже лучше прежних!». Но мне не нужны другие. Мне и с этими было кайфово время проводить.
Вот тебе и поговорка: меньше знаешь — крепче спишь... Денчик же не подкатывал ко мне, вел себя нормально. Алине плохого и вправду не сделал.
— Ладно, — хрипло выдохнул я через силу. — Отстань уже. Я подумаю.
Подумаю? О чем я блять подумаю?
О том, как извиниться? Все идеи, что у меня были в голове, — это принести Дену пачку красных. Хер знает. Молча сунуть ему в руки, всё равно слов нужных не подберу. А дальше как получится. Может, он вообще посмотрит на меня как на долбоеба и обратно их швырнет. Как всё сложно, то сука, аж зубы скрипят.