ВОЗВРАЩЕНИЕ
Снег тает, вода уходит в землю, и под теплым
взглядом солнца из земли растет все живое, как
под взглядом Лары Ратчадемноен растет к небу
душа Дани Нараяна и как под взглядом Дани На-
раяна растет душа Лары Ратчадемноен. Талая во-
да заставляет подземных духов, приставленных
к каждому росточку, начать свой нелегкий труд:
помогать нежным стебелькам прорасти через со-
гретую солнцем землю. Также к Ларе и Дане при-
ставлено по ангелу-хранителю, и эти ангелы тихо
сидят у изголовья кровати и ловят легкий ритм
дыхания своих подопечных. Лара начинает ды-
шать чуть глубже и чаще, когда Даня гладит ее по
животу, касаясь ее спины и ягодиц своим живо-
том, и слушает, ловит ее дыхание, и его дыхание
учащается, становится быстрее и глубже, и сердце
бьется чаще, и Лара чувствует это, и ее дыхание
учащается и становится глубже и чаще, и кровь
бежит быстрее, и ритм все нарастает, но нельзя,
чтобы он слишком уж возрос, поэтому вместе
с дыханием, перерастающем в тихие стоны и не-
жные слова, высвобождается разгорающийся
огонь. Но, высвободившись из одного тела, огонь
переходит к другому, вливается в него через уши,
глаза, кожу, и ритм неминуемо убыстряется, и ти-
хие стоны все громче, и пространство вокруг дво-
их электризуется, и искры летят в разные сторо-
ны, как будто с разворошенной постели льется на
пол расплавленный металл. И когда разгорячен-
ные тела, взорвавшись серией огненных вспышек,
постепенно остывают до своей обычной темпера-
туры, ангелы, укрыв влюбленных невидимыми
крыльями, слушают, как Даня Нараян, утонувший
в потоке образов своей души, тихо говорит:
— Я как будто чувствую запахи и слышу звуки
тайского портового городка, стоящего на границе
с Бирмой. Влажность и жара наваливаются сразу,
как только ты выходишь из кондиционированного
салона автомобиля. Запахи стоялой воды, мореп-
родуктов, пряностей, сладостей и острого рыбного
супа почти сбивают с ног. Немного подташнивает
после поездки по холмам, вдоль прозрачных каме-
нистых речушек, мимо почерневших храмовых
обелисков и покинутых особняков с тайскими
привидениями. Ты пытаешься справиться с под-
ступающей тошнотой, наклоняясь ближе к земле,
упирая руки в колени, и отстраненно наблюдаешь
за тем, как в обшарпанных доках суетятся люди:
раскладывают на льду крабов и креветок, ходят
вокруг огромной — в два человеческих роста —
рыбы, подвешенной на крюк, грузят какие-то ящи-
ки в новенькие нарядные фуры.
Причал переполнен длинными моторными лод-
ками с шумными, как перфораторы, моторами.
Банки от пива и обертки от шоколадных батончи-
ков плавают в зеленоватой воде. Берега узких за-
ливов облепили рыбацкие дома на сваях. Их сте-
ны, балконы и ставни потрепаны морскими ветра-
ми и изъедены солью, а уходящие в воду сваи,
покрыты уродливыми наростами ракушек.
Концентрация жизни здесь зашкаливает, как
будто на берег нахлынули окружившие городок
джунгли, со всеми своими лианами, животными,
насекомыми и деревьями, чья главная и единс-
твенная задача — расти и размножаться как мож-
но быстрее во что бы то ни стало. Нахлынули, но
были отброшены назад морем вместе с его жутки-
ми водными и земноводными обитателями. И лю-
ди из городка — посредники миров — построили
свой форпост на этой неспокойной границе и вы-
писывают пропуска, продлевают визы, ставят
штампы на лоб гигантским лобстерам, тигровым
креветкам, пятнистым рыбам, водным буйволам,
обезьяньим королям или каким-нибудь огром-
ным, переваливающимся при ходьбе деревенским
индюкам. Штрафники оказываются на рынке мо-
репродуктов, в супах и подливах местных лоточ-
ников.
«Господи, надо сматываться», — думаешь ты,
пряча свои клешни поглубже в карманы полиняв-
ших, выгоревших на солнце шорт.
И уже через восемь часов ты с облегчением пы-
таешься настроить неработающий кондиционер
в эконом-классе авиалайнера Air Asia, где не кор-
мят обедами и стюардессы не замечают происхо-
дящего, словно буддийские монахи во время ме-
дитации.
Ты видишь, как под крылом самолета из-под об-
лаков появляются Гималаи. Приземлившись, ты
почти пропадаешь в хаотичных завихрениях горо-
да, где призрак князя Кропоткина ходит по шум-
ным улицам и утирает бородой слезы умиления.
А потом ты оказываешься среди льдов, камней
и ветров на Крыше мира, где наконец можно поз-
дороваться с Богом и пожаловаться ему на тяготы
житья в портовом тайском городке или на то, что
в Сибири слишком медленно наступает весна.
— Ничего, ничего, — слышится тебе откуда-то
сверху. — Это все ненадолго. Скоро увидимся.
Пока.
— Чего это? — с недоумением переспрашива-
ешь ты. — Это что, твое Послание? За этим я лез
на Крышу мира?
— Вообще непонятно зачем ты сюда лез, — от-
вечают из-за облаков. — Небо и в Покхаре, и в Ра-
нонге, и в Морозово одно и тоже.
И Лара в полусне гладит Даню по лицу, а он
счастливый как дурак, потому что вернулся со
встречи с неизречимым белым светом, спокойным
и удивительным. Этот свет чувствовался, когда
Даня был в Гималаях, чувствовался задолго до Ги-
малаев во снах и был виден и ощутим только что,
когда взгляды Дани и Лары стали одним целым.
И Даня вспоминает, что знал об этом свете даже
в снегах русских степей, огороженных заборами
с колючей проволокой и рассеченных разбитыми
дорогами, на которых дорожные знаки все как ре-
шето от ружейных выстрелов. Охотники выходят
у каждого такого знака из какой-нибудь старой,
дребезжащей сверхпроходимой машины и на спор
соревнуются, чья двустволка бьет кучнее. К этому
здоровому соревнованию подключаются молодые
ребята с ближайшего полигона и лупят из «кала-
шей» в те же дорожные знаки (как их отцы лупили
из тех же «калашей» по ларькам предпринимате-
лей-конкурентов), и за всем этим скрыта тайна
русской души, которую не всегда легко понять не
только иностранцам, но даже и самим русским.
И чтобы дойти до этой тайны, нужно годы идти по
горло в снегу мимо полуразрушенных сел, где ро-
дители пропивают материнский капитал, а их де-
ти, как маленькие зверьки с чумазыми мордочка-
ми, пугают круглолицых дяденек, проезжающих
мимо на огромных блестящих внедорожниках. Дя-
деньки хватаются за сердце, замечая в последний
момент, как появившееся из ниоткуда чумазое ху-
дое существо, блестя огромными дикими глазен-
ками, бросается почти под колеса внедорожника,
просто потому что ему очень хочется посмотреть
на огромный блестящий внедорожник.
И вот, какой-нибудь странник возвращается из
своих странствий в дырявых лаптях и с такой из-
ношенной сумкой для лэптопа, что в ней уже не-
льзя узнать сумку для лэптопа — так, рванина не-
понятная. Возвращается, и чумазые детки смотрят
на него, как на блестящий внедорожник, и пока-
зывают знаками и возгласами, чтобы он зашел
в гости к их бабушке, потому что у родителей дав-
но уже нечего ловить. И странник принимает это
странное приглашение, а бабушка глухая, подсле-
поватая и почти не ходит, но, кое-как разглядев
странника, вспоминает что-то давно забытое,
и взгляд ее меняется немного, но виду она не пока-
зывает, просто предлагает ему поесть чего-нибудь,
что Бог послал, какой-нибудь побитой морозами
картошки, а странник ничего вкуснее не ел в жиз-
ни, и благодарит ее от всей души, и впервые за
долгое время отдыхает. Бабуся смотрит на него
подслеповато и спрашивает:
— И чего, сынок, лучше там живется-то?
— Да кто его знает. Бывает, родители на внедо-
рожниках ездят, и дома у них как дворцы, а дети
все равно бегают беспризорниками, хоть и одеты
получше, конечно, чем у вас. А если без одежды —
такие же дикие и чумазые.
Бабуся не понимает ничего: молча сидит, тере-
бя краешек темно-серой шерстяной шали, и вне-
запно начинает рассказывать:
— Семья у нас богатая была, и было в нашей се-
мье шестнадцать детей. Это у меня, значит, было
пятнадцать братьев и сестер. Восемь братьев и семь
сестер: Марфа, Марта, Марья, Марина, Маргарина,
Маша и Наташа. — Старушка как будто засыпает,
потом просыпается и продолжает: — Митя, Мотя,
Митрофан, Метроном, Метрострой, Метеорола,
Марлен и Маргарин. Все теперь поумирали. Отец
у нас был очень строгий, но справедливый. За сто-
лом когда сидел, если кто вперед него в чугунок
ложку запускал, бил того по лбу, а если протесто-
вать попробуешь — в погреб сажал. Ел всегда пер-
вый, пока досыта не наестся, — все-таки он глава
семьи был. Иногда нам тоже кое-что доставалось,
если вели себя хорошо. А если нехорошо, то и не до-
ставалось. Он следил за всем, и когда ему не нрави-
лось что-нибудь, бил по лбу или в погреб сажал. Но
вообще, с ним было спокойно жить, хоть и тяжело.
Того, что сейчас творится, при нем бы точно не бы-
ло. Отец все-таки. Без него вообще бы все умерли.
Митя, Мотя, Марфа, Марлен и Маргарин ум-
ненькими были, потому что в школу ходили. Не
знаю, что с ними стало. Они как выросли — из до-
му сбежали. Нехорошо это, так я думаю. Метро-
номчик с голоду еще в детстве помер. Митрофан,
Маша и Наташа — от простуды померли. Метрост-
рой из лагеря не вернулся. Не из пионерского. Из
другого. А остальные стали как отец. Детей своих
так же воспитывали. Даже девочки. Марта, Марья,
Марина и Маргарина — все были очень строгие.
Чуть что, детей или мужа по голове били. Марта
и Марина, правда, умерли от алкоголя, а Маргари-
на сгинула. Эти даже замуж не выходили, хоть де-
ти и были у них. Ни с кем не уживались. Кто про-
тив что-нибудь говорил — всех ложкой по лбу и в
погреб, как папа делал. Бывало, правда, и сами по
лицу получали в ответ. Папа вообще-то был не са-
мый строгий у нас. Люди сказывают, что бывает
и похуже.
Бабуся засыпает и сидит нахохлившись, не по-
давая признаков жизни, так долго, что кажется,
будто она умерла. Затихшие чумазые дети сидят
на печке, похожие на стайку домовых. Видно, что
им очень понравилась история, и они упрямо и на-
пряженно ждут продолжения. Самый маленький
от напряжения пукает так громко, что глухая бабу-
ся просыпается, медленно поднимает голову и,
кое-как разглядев странника, спрашивает:
— Видал что-нибудь в мире-то, сынок? Что са-
мое главное разглядел?
А он говорит:
— Любовь.
И она, прочтя по губам, едва заметно кивает
и улыбается ему беззубым ртом.
И с этой непонятной любовью он идет дальше
по селу, и видит, что не все так плохо на самом де-
ле. Вот музей, вон там — Дом культуры. Под нога-
ми — приятный после бездорожья асфальт,
и странник с удовольствием останавливается
у каждого цветника с георгинами и у каждого
объявления, на котором написано что-то вроде
«Спешите! В магазине „Лаванда" сегодня распро-
дажа новой коллекции пальто. Скидки!». И нако-
нец, странник останавливается у большого мага-
зина, рядом с которым в тени деревьев на лавочке
сидят два пожилых мужчины. Их лица темны от
загара. В глазах — летнее небо.
— Здорово, отцы! — здоровается странник. —
Говорят, монастырь здесь есть.
— Есть, есть, — степенно соглашаются мужики.
— Погода нынче хорошая, — говорит один из
них страннику. — По телевизору обещали, что
постоит еще неделю-другую. Успеем урожай уб-
рать.
— Стога подсохнут, — подхватывает его това-
рищ. — И грибов в лесах много, и рыбы в реках.
Щука пошла.
— Я полтора десятка вот таких щукариков пой-
мал.
— Да и утка пошла. Как, Алексеич, ружье-то
стреляет у тебя?
— А как же! Знаешь, как кучно бьет. Кучнее,
чем твое, поди.
— Ну, это мы посмотрим еще.
— Монастырь, — подсказывает странник.
Мужчины как будто не замечают его реплики,
но петляющее русло разговора меняется.
— Давеча к монастырю бревна для строительс-
тва привезли. Отец Евгений давай с мужиками
разгружать, а у Никитки бревно выскользнуло
и прямо отцу Евгению на ногу. Так тот даже не ма-
тюгнулся! Потом оказалось, трещина в кости.
— Говорят, жена от него ушла и дочку с собой
забрала, поэтому он и стал монахом. Жаль мне
его. Хороший мужик.
— А что, сильно старый монастырь? — вмеши-
вается в разговор странник.
— Сто пятьдесят лет. Да ты сам посмотри — вон
туда, за угол. Проходишь и налево.
— Отец Евгений там?
— Сегодня должен быть.
— Ложкой по лбу мне не влупит?
— Да кто его знает, — уклоняются от непонят-
ного вопроса мужики.
— Спасибо, отцы!
Странник идет по нарядной улице и вспоми-
нает, как шел сюда через бескрайние поля. Над
этими полями в ночном небе уже отчетливо про-
ступала Галактика, и над миром вставал Персей,
держащий в руке голову Горгоны. Каждую ночь
было видно, как Персеиды расчерчивали небо
падающими звездами и в свете луны на ветру ле-
тел пух отцветшего бодяка и чертополоха. От
этого пуха поля на рассвете были похожи на
хлопковые поля Индии и Узбекистана, но от зем-
ли уже веяло холодом, и вода в реке поднялась,
и кузнечики в траве стрекотали до поздних тем-
ных часов, и утки отправились на юг, и ястребы
исчезли.
Странник видит белые стены монастыря с ба-
шенками по углам. Над огромными черными во-
ротами пестреет византийская мозаика, на кото-
рой выложено изображение Христа с открытой
книгой. В книге написана фраза на непонятном
старославянском языке, можно только кое-как ра-
зобрать «любите друг друга».
Странник входит в ворота и ступает на камен-
ные плиты прибранного двора. Справа у ворот
стоит бочка, полная дождевой воды. Рядом вдоль
стены тянется длинная поленница выше челове-
ческого роста. У дома, где располагаются монас-
тырские кельи, яркий цветник, пестреющий аст-
рами, петуньями, золотой розгой и рудбекиями.
Впереди — высокие деревянные двери храма.
Внутри настолько тихо, что тишина звенит
в ушах. На стенах висят старые иконы, написанные
на досках. Некоторые рисунки полустертые, потем-
невшие от времени. Справа и слева из высоких свод-
чатых окон падают косые столбы света и как бы под-
пирают здание храма изнутри. Видно, как пылинки
вспыхивают в лучах солнца, вплывая в эти световые
колонны, и потом снова исчезают в полумраке.
Странник медленно идет по кругу, ненадолго
останавливаясь у каждой иконы. Со стен на него
смотрят сердитые ангелы с огненными мечами;
Святое Семейство, приглашающее войти в свой
шатер каких-то путешественников на верблюдах;
Дева Мария с почерневшим от времени лицом
в короне, увенчанной звездами; другая Дева Ма-
рия, у которой глаза как будто скрыты тончайшим
покрывалом, но на самом деле просто краска не-
много истерлась.
Все эти образы звучат, во много раз усиленные
древностью икон, тишиной храма, легчайшим
звоном в ушах.
Странник выходит во двор и замечает высокого
мужчину лет тридцати пяти, худощавого и подтя-
нутого, с длинными темными волосами и окладис-
той бородой.
— Вы отец Евгений?
Несколько секунд мужчина оценивающе смот-
рит на странника, и у того почему-то начинает че-
саться лоб. Однако странник стоит спокойно, вы-
держивая взгляд холодных серых глаз мужчины,
который не улыбается, чтобы сгладить возможную
неловкость, не говорит ни слова, а просто кивает
и продолжает смотреть.
— Вы не расскажите мне про некоторые
иконы?
Монах обдумывает просьбу, а потом просто по-
ворачивается и идет к храму. В его походке чувс-
твуется прямота и уверенность. Странник следует
за ним.
— Вот здесь ангелы, — начинает экскурсию
отец Евгений. — Их для удобства изображают ма-
ленькими, но на самом деле размах ангельских
крыл достигает десяти метров, а скорость выше,
чем у реактивного самолета.
— Понятно, — серьезно кивает странник. —
А это кто? Серафим?
— Да. Он охраняет вход на небеса.
— А вот эти бородатые ребята — правед-
ники?
— Да. Они возносятся к светлым чертогам.
— А серафимы закрывают свой лик крыльями,
чтобы их свет не уничтожил человека?
— Для неподготовленных людей этот свет опа-
сен, — почему-то немного смягчаясь, говорит отец
Евгений. — Свет ангелов — для иноков, свет ино-
ков — для мирян.
— Если я закричу, кто услышит средь ангель-
ских чи нов? — тихо говорит странник как бы са-
мому себе, но отец Евгений так же тихо заканчи-
вает:
— А и если один из них примет вдруг к сердцу
мой крик — содрогнусь.
Мужчины молча наблюдают за движением пы-
ли в столбах света, и странник наконец спраши-
вает:
— Над воротами заметил изображение Спаси-
теля с книгой. Его завет исполняется? Люди любят
друг друга?
Отец Евгений задумчиво смотрит сквозь свето-
вые колонны, подпирающие храм, и как бы нехотя
отвечает:
— Стараются. — И, помолчав немного, добав-
ляет: — Здесь время течет медленнее. Иногда ка-
жется, что люди не отошли еще от травмы Граж-
данской войны, передающейся через поколе-
ния, — все ищут каких-то врагов. Но ведь не
может глаз сказать руке: ты мне не надобна; или
также голова ногам: вы мне не нужны. Часто лю-
ди в непохожих убеждениях видят опасность,
причем с какой стороны ни посмотри. А на са-
мом деле и либералы, и консерваторы, и городс-
кие, и деревенские делают одно дело. И цель
у них одна. Все хотят быть счастливыми. Хотят,
чтобы в стране хорошо жилось. Но пока люди по-
чему-то не научились вести человеческий диа-
лог. Кидаются друг на друга, как дикие жи-
вотные.
— А вы за кого? За правых или за левых?
Отец Евгений смотрит какое-то время на стран-
ника, отводит взгляд и говорит:
— Я молюсь за тех и за других.