Part 1. Delight
∙ Мальчики: https://pin.it/2wdKi8Q ∙
∙
Это началось достаточно давно, но когда именно, сказать было сложно. Однако всё чаще Хёнджин порывался покопаться в своей памяти, чтобы достать из её недр дату, в которую впервые увидел его. Это определенно точно была какая-то вспышка яркого света, от которой его органы чувств на мгновение просто отказали, ибо произошёл перегруз нервной системы. Один взгляд — и наповал.
Ли Феликс имел абсолютно разнообразный репертуар: в нём были как лирические композиции, так и драйвовые треки, сбивающие с ног своей энергетикой, как спокойные и уравновешенные песни, так и те, которые проникали в тело, обездвиживая его или заставляя биться в истерике. Последних было больше. Если быть точнее — большая половина. Наверное, это и было его фишкой?
Да черта с два. Ли Феликс был богом, сошедшим с небес на грешную и недостойную его землю, не меньше — по крайней мере так думал его фан-клуб, который месяц за месяцем рос в геометрической прогрессии. Хёнджин гордился своим статусом первенца в этом сообществе. Голоса обычно не подавал, но про своего краша мог рассказать едва ли не всё. Однако, самые сладкие детали оставлял себе.
Например, то, что у Феликса родинка на груди, в районе солнечного сплетения, или что его веснушки можно встретить даже на кончиках ушей, или... что очертания его члена на одном из концертов Хёнджину удалось запечатлеть своей камерой, впоследствии детально рассматривая запись и примерно прикинув и размер, и форму, и даже цвет, с учетом цвета его кожи, губ и сосков, которые он то и дело демонстрирует, когда выдирает с корнями из глубин концертных брюк заправленную в них рубашку, заставляя поклонников глохнуть от криков друг друга...
В общем да, после того осознания Хван просто потерял покой. Кончать с его именем на губах, срываясь с края и пачкая все вокруг с искусственным членом в заднице стало самой безумной приятной привычкой. Представлять и фантазировать как это могло бы быть — слишком сладко, пошло и горячо. Ему в голову с каждым разом приходили всё более пугающе развязные вещи, о которых и самому уже становилось стыдно... Хёнджину нравилось представлять, что Феликс делает с ним всё, что его душе угодно — дерёт ли жестко или мучает тягучей плавностью, не давая насадиться на этот богический ствол, кончает на лицо или трахает в самую глотку... От одной мысли о подобном у Хёнджина ресницы начинали дрожать, а дыхание сбивалось подчистую, даже на публике выдавая внутреннее состояние. Ради Феликса Хёнджин, стыдно признаться, готов был пойти на всё, что угодно и даже больше...
Он согласен, что такая увлеченность уже обсессия, но ничего не мог с собой поделать. Он отшил уже пятерых парней за прошедшие полтора года и все они были красавчиками, однако Хёнджин не хотел их. Он хотел только его, хранил себя для него, ради призрачной надежды поймать его взгляд, стоял там, в первом ряду прямо под сценой раз за разом. Стоять и смотреть на него снизу-вверх — любимый ракурс из фантазий, где Феликс всегда возвышается над ним божественным изваянием — ни единого изъяна, взгляд притягивающий к себе, с легкими нотками надменного снисхождения, который так заводит, по-страшному, до мокрых пятен сквозь джинсы...
Как в тот самый раз.
Хёнджин думал, что схлопочет сердечный приступ. Он не пропускает ни единого концерта с тех пор, как побывал на нём впервые. И всегда неизменно стоит в первом ряду, потому что не может отдать это место кому-либо ещё, просто не имеет на это никакого морального права — совесть не позволит. Однажды ему это вылилось в такую круглую сумму, что пришлось месяц пояса затягивать, но это ничто за возможность вновь увидеть его и утонуть в этой плавящей энергетике.
В глазах Хёнджина плещется всепоглощающее обожание поклонника, влюбленного в своего идола, готового только по одному его слову кого-либо убить, разорвать в клочья, лишь бы заслужить одобрение, выторговать благосклонность. И кажется именно тогда Феликс впервые его заметил, отметил, обратил более пристальное внимание. Этот взгляд не был беглым, он был направленным в толпу в поисках того, за что бы ему зацепиться, и тогда нашел — нашел бесконечно влюбленные глаза хрупкого длинноволосого паренька с пирсингом в губе.
Хёнджин кажется в слоу мо наблюдал за тем, как две с половиной секунды Феликс, смотря ему прямо в глаза, соблазнительно ухмыляется, облизывает нижнюю губу и вздергивает голову, после чего возвращает сценическое выражение лица. Это был день, когда брюнет корил себя за всё на свете, но за один вечер занимался самоудовлетворением так долго, пока из сил не выбился, ибо это напряжение просто уже некуда было девать.
Возможно это наивно и тупо, но брюнет подумал, что Феликс его наконец-то заметил и запомнил. Просто не мог не. Он ведь так старался запомниться — безукоризненный макияж, лучший парфюм, у них даже был схожий вкус в одежде, поэтому Хван старался и этим зацепить хоть йоту внимания краша. Теперь же ему захотелось большего...
До следующего концерта оставалось не так много времени и это было первое выступление после многомесячного перерыва, так что Хван решился на отчаянный поступок — крупными алыми буквами на чёрной ткани футболки собственноручно написал «Fuck me, Felix» и образ в стиле «отдамся за один только взгляд в мою сторону» тоже подготовил заранее. Даже если Феликс не заметит, это всё равно даст свои плоды в виде крышесносного адреналина в преддверии такого события. Пусть его будут хотеть другие — как бы сильно он не хотел трахаться, он к себе никого не подпустит. К его телу будет доступ только Феликсу, и плевать, что сам Феликс вероятнее всего таких как он пачками имеет на завтрак, обед и ужин.
От этой мысли Хёнджин ловит рассерженный — собственнический — ревностный взгляд в отражении зеркала, в которое смотрится уже несколько минут к ряду, придирчиво осматривая себя с ног до головы. Он бы сам себя трахнул, если бы мог — настолько он был уверен в своей привлекательности, хотя не был уверен, что даже своей копии разрешил бы к себе прикасаться. Даже дышать в свою сторону.
Он отлично подготовился: подчеркнул фигуру, втиснувшись в узкие рваные джинсы, подобрав под них крутые ботинки той же марки, что Феликс носил на концертах, а в ту самую футболку с кричащей надписью он облачался с особым трепетом, будто она являлась договором отдать себя в добровольное рабство самому сексуальному существу во всей вселенной, с уже поставленной Джином подписью, подтверждающей право передачи в изящные руки Феликса его души и тела. На шею опустилась россыпь подвесок и чокер, в язык чёрная штанга, в ухо продето несколько сережек с подвесками, а на пальцы рассыпались кольца — Феликсу нравится серебристое, он сам вечно в подобного рода металле не единожды был замечен даже в повседневной жизни.
Волосы Хёнджин оставил распущенными, зачесывая их рукой перед зеркалом назад и закусывая губы — они всё ещё пахли вишнево-миндальным шампунем и переливались под любыми потоками света. Парень невероятно гордился подобным даром от природы.
Спонтанное желание передернуть перед концертом он задушил на корню. Хотелось этого адреналина, при котором ноги подкашиваются у края сцены от бесконечного восторга вперемешку с возбуждением фаната, готового на всё. Хёнджин похлопал себя по щекам, чтобы привести в чувство, коснулся лба, удостоверившись, что его не лихорадит и весь жар заперт лишь внутри, никак не отражаясь снаружи, и вышел из квартиры, ожидая как можно скорее встретиться с объектом своего вожделения — всё там же, под сценой, у самых его ног.
✧ ✧ ✧
Хёнджин соврал бы, если бы сказал, что не ощущает каждый новый раз, как первый. Вот и сейчас: окружающую томительную темноту разрезают лазерные лучи — красные, затем синие, затем оба сразу, сцена утопает в дымке, что стремительно заполняет её со всей сторон и подсвечивается лазерами, делая концертную площадку похожей на странное грозовое облако не из нашего мира, что переливается и клокочет. И гром гремит воплями тысяч восторженных фанатов, когда вверх поднимается светодиодный экран, за которым скрывался Он.
Пока все кричат, Хёнджин теряет дар речи. Крик застывает в горле, не решаясь быть выпущенным наружу — почему-то сорвать голос кажется моветоном, ведь если рассматривать призрачные возможности поговорить с ним, то в них-то голос будет нужен гораздо больше. Пусть кричат все вокруг. Он будет кричать лишь под Феликсом.
Певец начинает с уже ставшей классикой композиции, зажигая зал, как факел в своей руке, и уже на этом моменте Хёнджин пожирает его голодными глазами, не в силах оторваться. Когда же композиции начинают одна за одной сменять друг друга, подбираясь к самым любимым из репертуара Хвана, он и вовсе боится дышать и моргать, боясь пропустить хоть одно движение кумира.
Ли Феликс скользит соблазняющим взглядом по публике, дарует ей себя — можете смотреть, но не трогать, и черт, как же это будоражит кровь... Он всегда соблазнителен, но никогда не вульгарен, пошлость претит ему. Он призывно скользит по своему телу руками, демонстрируя едва ли не то, о чем мечтают если не все вокруг, то большая часть окружающих, потому что он знает, что его здесь обожают, любят, хотят. Из глаз Ли Феликса льется самый сладкий яд, проникающий в самое сердце и растекающийся по венам, с приливающей к эрогенным зонам кровью.
На перерыве он улыбается публике, припадает к горлышку бутылки губами и стоит у края, всматриваясь в дальние ряды, будто начисто игнорируя тех, кто отдал больше всех денег, чтобы видеть и чувствовать его близость. Хёнджин замирает, ведь их отделяет всего несколько шагов, оградка и охрана, следящая за порядком, но он так близко — его одурманивающий аромат будоражит все чувства и нервные окончания. Хёнджин уверен, что он единственный, кто способен чувствовать его запах на расстоянии, потому что так, как по Феликсу сходит с ума он, не сходит по нему с ума никто.
— Что ж, дорогие... — заговорщицким тоном мурлычет в микрофон артист и публика уже на этом моменте готова разрываться восторгом и завистью, потому что в этой части программы всегда происходит одно и то же. Сейчас кому-то повезет. — Вы знаете, что я люблю этот момент не меньше, чем вы сами, он всегда какой-то... — Феликс смакует слова и предложения, намеренно сдерживая толпу, распаляя её. — ... какой-то особенный для меня. Момент единения с вами, пусть и посредством одного единственного человека — честно, было бы здорово конечно, если бы можно было увеличить количество, но согласитесь — особенность от подобного теряется.
Зал активно реагирует на слова — да, каждому обидно, ведь шанс так мал, но он есть и это самое главное.
— В общем, простите мне мой эгоизм, но я продолжу делать всё то же, что и делал, — он затихает, нагнетая интригу, а Хёнджин начинает заведомо умирать от ревности, смотря в спину певца, что сейчас был повернут куда-то вбок, обращаясь к дальним рядам. — Я снова выберу лишь одного человека, чтобы вместе исполнить песню. На этот раз это будет...
Весь зал замирает в предвкушении, затыкаясь практически подчистую...
— «Beautiful», — не успевает ещё закончить слово Феликс, как публика взрывается и неистово кричит так громко, что оглушает даже его, заставляя жмуриться и соблазнительно хрипло смеяться в микрофон. Феликс ещё ни с кем не пел «Beautiful», несмотря на то, что эту песню с первых же спойлеров до релиза обожали и боготворили, едва не сакрализировали.
Из всего репертуара певца, эта песня была у Хёнджина самой любимой, поэтому он особенно волнуется на этом моменте. Он знает её наизусть, да боже, он даже дрочил на голос Феликса именно в этой песне, как самый законченный извращенец...
Самый волнительный момент интриги наступает, когда блондин уже ставшим привычным жестом руки призывает всех к тишине и скользит по концертному залу игривым взглядом, ни за кого особо не цепляясь, однако это обязательный ритуал, все его уже выучили. Таким образом он распыляет хотя бы частицы своего внимания тем, кому его едва достается. Хёнджину хочется опустить или отвести глаза, чтобы не видеть, как Ли выберет случайную дрянь, которая даже близко не поймет, насколько ей повезло, но ревностное чувство из глубин души не позволяет ему упустить этот момент, будто он собирается прицеливаться на жертву, что посягнула на святое, чтобы растерзать её впоследствии.
Каким же шоком его накрывает, когда Феликс выбирает...
...Его.