Тишина после музыки
Ночь. В комнате мерцал экран. Таня и Нупур сидели на полу, уставившись на два пульта.
— Мы смотрим “Атиди”. Там хоть экшн, а не этот поезд на полфильма! — настаивала Таня, бросив подушку.
— Это поезд с любовью! Шахрукх — душа Болливуда!
— Махеш — реальность. Он не поёт в горчичных полях!
В этот момент зазвонил телефон. Таня взглянула на экран. Незнакомый номер. Она с сомнением ответила:
— Алло?
На том конце — тяжёлое дыхание. Потом — мужской голос, хриплый, глухой:
— Это отец Марьям… Простите, что ночью…
Тишина. И одно слово, обрушившее всё:
— Они… ушли.
— Что?
— Крис и Марьям. Ночью. Мы нашли их записку. Там… была ваша песня. Они... не выдержали.
Телефон выскальзывает из руки Тани. Губы шевелятся, но слова не идут.
Нупур подбегает, ловит её за плечи:
— Что случилось?!
Маянк уже рядом. Таня смотрит на брата, глаза — пустые, в голосе почти шёпот:
— Брат... Крис и Марьям… они умерли.
Она вырывается, бросается к телефону и, дрожащими пальцами, набирает номер Карана.
Он отвечает с хрипотцой во сне:
— Таня? Что случ—
— Крис… Он… они… — слёзы душат её.
— Я еду, — отвечает Каран твёрдо. Без лишних слов.
---
Позже. Кладбище
Небо серое. Лёгкий дождь. Люди стоят в круге. Там — тела. Юные. Красивые. Молчаливые.
Мусульманский мулла читает аяты. Рядом — священник. Поодаль — индуистский пандит. Все трое молятся. Вместе. Молча. Без споров. Без доктрин.
Смерть стерла границы, которые при жизни разрушили сердца.
Нупур держит Таню за руку. Маянк стоит рядом, обняв сестру за плечи. Самрат — чуть сзади, с Гунджан, молча, но с глазами полными скорби.
Каран приходит позже всех. Его лицо бледное, глаза — опустевшие. Он проходит к Крису. Кладёт на гроб лист бумаги. Слова той самой песни.
Таня оборачивается. Их взгляды встречаются. Ни одного слова. Ни одной слезы.
Но их боль — едина.
---
Позже. За пределами кладбища
Семьи стоят вместе. Католическая, мусульманская, индуистская.
Отец Марьям опустил голову. Мать Криса держит в руках крестик и платок с вышивкой — тот самый, что Марьям вышивала тайком на их последней встрече.
— Мы… не поняли. Мы не услышали, — говорит она.
Отец Марьям кивнул:
— Мы слушали только себя.
И тут, впервые, пандит произносит:
— Любовь не знает религий. Но мир — слишком часто забывает об этом.
Все молчат.
А потом звучит голос, неожиданно громкий — Таня.
— Они не умерли, чтобы мы плакали. Они ушли, чтобы мы… наконец начали говорить.
---
Вечером. На крыше общежития
Каран и Таня сидят рядом. Между ними — та самая песня. Она теперь звучит по-другому. Уже не как вопрос. А как ответ.
— Ты ведь понимаешь, что мы не сможем забыть их никогда, — говорит она.
— И не должны, — отвечает он. — Но мы живы. И значит — обязаны говорить. Иначе снова кто-то промолчит навсегда.
Таня кивает.
Пауза.
— Мне страшно.
— Мне тоже.
Они сидят в молчании. Но теперь — в молчании, где есть свет.
---