ЭПИЛОГ
Глотонь
Воздух встретил ее густой липкостью, словно дыхание спящего гиганта, пропитанное слезами и ржавчиной. Вайла Кроу открыла глаза. Она лежала на склоне, неестественно покатом, сложенном не из земли или камня, а из... вещей. Сломанные часы с застывшими стрелками, выцветшие фотографии незнакомых улыбающихся лиц, детские игрушки с пустыми глазницами, потрепанные книги с истертыми корешками. Гора мусора, дышавшая пылью времен и горькой тоской. Глотонь. Мир-паразит, живущий лишь чужой памятью, чужими эмоциями, чужими жизнями.
Она приподнялась, и под рукой хрустнула фарфоровая кукла. Шея у куклы была переломлена. Повсюду лежали обломки знакомого мира: осколки витрин магазинов, которые она когда-то видела, искривленные, как в кривом зеркале; обрывки афиш с нечитаемыми названиями; ржавые каркасы машин, похожие на скелеты. Все было узнаваемо и одновременно чудовищно чуждо, перекручено. Где-то вверху или внизу? Здесь не было верха и низа, лишь ярусы безумия глухо гудели чужие реальности, как стены гигантского улья.
Тишину разрывал лишь шепот. Не голоса, а их эхо: обрывки колыбельных, шепотки признаний, проклятия, выкрикнутые в гневе, забытые кем-то обещания. Они висели в тяжелом воздухе, цеплялись за кожу, как паутина.
Клемантис молчал. Черные перья, пробивавшиеся сквозь рыжие пряди, почернели окончательно, слившись с вечным, удушающим сумраком этого места. Она провела пальцем по одному – он был сухим и ломким, как обуглившаяся ветка, и тут же осыпался черной пылью. Одиночество. Оно сдавило горло ледяными тисками, тяжелее любых змеиных колец. Безнадежность. Она была здесь окончательно и бесповоротно потеряна. Падение завершилось. Глотонь получила свою последнюю из Кроу.
Где-то в Отдалении:
Рык. Но не зверя. Это был скрежет рвущегося металла, треск ломающихся костей, слитый воедино с шипением вырывающегося под давлением пара. Огромный, бесформенный ком – сплав чешуи, ржавых пластин, клубков проводов и обломков чужой плоти – судорожно пульсировал. Аппогей. Вернее, то, что от него осталось после падения и разрыва Пустоглотами. Его массивное тело сжималось, как разваливающийся мешок.
– Мирро Мик... надо же, мы все же успели, – произнес Увильям. Он склонил свою черепушку набок, глядя на беспомощного Крайма.
– Конечно, успели. Ты же знаешь, я никогда не опаздываю, – ответил Миг. Его белая, неестественная фигура возвышалась над остатками Аппогея.
– Ты тогда записывай, а я чаю попью, – так просто, так буднично сказал Увильям, открывая старый, потрепанный на вид термос.
– Ваш финал – теперь моя собственность, – черные глаза пустоты Мирра уставились на Виктора. – Он будет храниться в ящике №407, между криком ребёнка, забытого в лифте, и последним вздохом солдата, умершего без медали... Вы довольны таким соседством? – Голос был бесстрастным, меланхоличным. Мирро Мик поджал под себя свои неестественно длинные ноги.
Сознание Виктора – последний огонек разума в груде инстинктов и чужих частей – пронзила отчаянная, жалкая мысль: "Нет! Я создал тебя! Я – хозяин! ХВАТИТ! СТОП!"
Но Аппогей был уже не змеем, не машиной, не химерой. Он был лишь голодом. Первобытным, слепым, лишенным всякого смысла, кроме поглощения. И этот голод, не находя больше внешней добычи, обратился внутрь. В темных недрах разваливающейся туши разомкнулись ряды зубов. Они сомкнулись.
Хруст. Не кости, а ломающегося стекла – тысячи осколков чужих воспоминаний, вживленных Краймом в свое творение. Чафк. Глухой, влажный звук раздавливаемой плоти и ржавого хлама. Искра сознания Виктора Крайма – амбициозная, ненасытная, безумная – дернулась, вспыхнула на миг последней яростью и погасла, поглощенная порождением своей же неутолимой жадности.
Миг поставил точку на листе бумаги, который извлек из собственного тела.
– Ты закончил? – обратился к нему Увильям. Мирро кивнул, от этого жеста бубенчики тихо звякнули.
– А у нас чай кончился... – оповестил Увильям. Его черные провалы-глаза смотрели на собеседника. – Слушай... как думаешь, сможем ли мы когда-нибудь еще раздобыть его?
– Нуу... я думаю, мы можем что-нибудь обменять, – задумчиво произнес Миг. – Искатели всегда готовы торговать... но чай... я думаю, это их удивит. –
Латунная палуба корабля была холодной. Сияние Персиваля погасло, оставив лишь изможденного юношу, чье лицо было залито слезами, высохшими полосами грязи и ярости. Он стоял у самого края, пальцы впились в кованые перила так, что побелели костяшки. Его глаза – уже не кошачьи щели, а человеческие, серые, но выжженные изнутри – неотрывно смотрели в ту самую точку безмолвной Пустоты. Туда, где рваная рана реальности уже затянулась безупречной, черной гладью. Туда, куда упала Вайла. Туда, где лежал ад под названием Глотонь.
За спиной Талиса замер Лукас Блэквуд. Его рука, протянутая, чтобы коснуться плеча сына, утешить или удержать, зависла в воздухе. Все слова, все объяснения, все отцовские утешения застряли комом в горле. Он знал это выражение. Видел его однажды – давным-давно, в других глазах, перед другим безрассудным прыжком в бездну. Это не было горем. Это не было отчаянием. Это был приговор. Неизменный и окончательный.
У ног Талиса, свернувшись холодным стеклянным клубком, сидел Персиваль. Его хвост нервно подрагивал. Зеркальные глаза отражали бездонную черноту Пустоты и непоколебимый, как скала, профиль хозяина, смотрящего в пропасть.
Тишину на корабле нарушал лишь ритмичный скрежет огромных механических крыльев и тоскливый вой Пустоглотов, тянувших его на прочных цепях.
Талис не обернулся. Не пошевелился. Голос его, когда он наконец заговорил, был тихим, хриплым от недавнего крика, сорванным. Но каждое слово падало на латунную палубу с весом гильотины, звонко и неумолимо:
— Я иду за ней.
Лукас закрыл глаза. Всего на мгновение. Глубокий вдох. Потом – резкий кивок. Он повернулся к штурвалу, массивному колесу, инкрустированному незнакомыми рунами. Его движения были отточенными, решительными. Спорить? Уговаривать? Бесполезно. Он знал этот тон. Он слышал его однажды в собственном голосе.
Латунный левиафан, издал низкий гул, похожий на стон пробуждающегося великана. Огромные, похожие на крылья древнего насекомого, механизмы по бокам корпуса плавно развернулись, поймав невидимые течения Пустоты. Искры энергии прочертили за кормой мерцающий след.
Корабль медленно, но неотвратимо развернулся. Он взял курс не в сторону спасительных огней знакомых миров. Не к дому. Курс – в черное, беззвездное Ничто. Туда, где в чреве мира-паразита, на куче чужих сломанных воспоминаний, лежала его ворона.
Талис Блэквуд не сдвинулся с места. Он стоял, как изваяние скорби и решимости, лицом к поглотившей Вайлу бездне. В серых глазах, устремленных в Пустоту, где таилась Глотонь, горел холодный, нечеловеческий огонь. Огонь, который не погаснет, пока он не найдет ее. Или не сгорит сам.
КНИГА ПЕРВАЯ: КОНЕЦ