1.2. Resurrection (продолжение)
По трассе я несся как на крыльях. Черт побери, до чего же иронично: перед тем как занять чужое место, наш Сомини наверняка долго подбирал подходящую жертву – внешнее сходство, возраст, отсутствие родственников, работа в заднице мира, где его никто почти никто не знает... И вот он находит Пинуццу – идеального кандидата во всем за исключением генетической болячки, о которой никто не знал! От одной мысли об этом мне хотелось хохотать во все горло. Впервые за последние два года у меня появилось чувство, что судьба играет на моей стороне.
Когда Морель наконец-то перезвонил, я уже катил где-то в районе Шампиньи. Изложив результаты своего визита, я получил возможность насладиться редчайшим явлением: у нашего адвоката, возможно, впервые за всю его жизнь отобрало дар речи.
- Мать честная... – наконец отреагировал он, переварив мой рассказ. – Ну что ж, поздравляю, приятель! Похоже, вопрос, самозванец он или нет, уже не актуален.
- Только не говори, что ты до сих пор сомневался!
- Я – нет, но давай-ка не радоваться раньше времени. Твой Бенезе не делал записей, так что пока что у нас – его слово против слова твоего зятя. Надеюсь, ты это понимаешь?
- Понимаю, блин! – Морель, конечно, не был бы Морелем, если бы не спустил меня с небес на землю. – Но мы можем что-нибудь сделать с этим его словом?
- Возможно, и можем, – подумав, сказал он. – Вот что: ты завтра занят?
- Свободен как ветер.
- Отлично. Тогда заезжай ко мне в Сантье, скажем, часам к пяти. А сейчас вали домой и отдыхай – судя по голосу, ты уже совершенно невменяем. Дай-ка угадаю: не спал с самой Наварры?
Морель отчасти был прав: последние полтора суток мне было не то чтобы до сна, хотя подремать в утреннем экспрессе я все-таки успел. К тому же теперь ход действительно за ним: я вытянул из доктора Бенезе правду о Сомини, но чтобы превратить эту правду в доказательство, нужны мозги получше моих. Сам я способен разве что заявиться к этому ублюдку и вцепиться ему в горло. Хотя даже здесь успех не гарантирован, с горечью подумал я, вспомнив нашу последнюю встречу.
Сказав Морелю, что последую его совету, я нажал на отбой и прибавил скорость. До Сен-Клу оставался час с небольшим. Пустая квартира, где меня ждет только брошенный с утра чемодан. Если бы Лоренца не уехала, я наплевал бы на всех крестоносцев на свете, но она всегда ускользает – ее не удержишь, ее можно только ждать. И я уверен, что этот ублюдок тоже ждет.
Чтобы отогнать эту мысль, я снова врубил музыку. Взмах рукой – и тебе конец, детка, шлешь ему поцелуй – и у тебя едет крыша. Моя крыша пока на месте, а кому из нас конец, мы еще посмотрим.
Телефон зазвонил снова. Наверное, Морель забыл что-нибудь сказать, подумал я, но нет: на экране высветился номер Мири. Господи, я почти о ней забыл!
- Привет, бродяга! Ты уже вернулся из своего крестового похода?
- Почти, – честно ответил я. – Еду через Шарантон.
Мири хмыкнула.
- Звучит отлично. Надеюсь, тебя там не схватят<1>, потому что Марк просил передать, что кое-что разузнал о твоей даме. Если ты вдруг свободен сегодня, приезжай к нам на ужин.
«Черт возьми, конечно!» – едва не заорал я во весь голос, но взяв себя в руки, с напускным спокойствием сказал:
- Могу быть через час, если тебе удобно.
- Schön!<2> Тогда мы тебя ждем!
На мое счастье, на дорогах было почти свободно. Перебравшись через Сену, я рванул по Периферик, мысленно посмеиваясь сам над собой: ты все-таки псих, Монтревель, ты только что сорвал джекпот, получил такое оружие против Сомини, о каком даже не мог мечтать, – а теперь, забыв обо всем, несешься как чумной в Исси-ле-Мулине ради какого-то старого офорта, или как там это правильно называется! Впрочем, к чему врать: живи Марк Брюно в Финистере, я бы понесся и в Финистер.
Заскочив по дороге в «Карфур», я прихватил пару бутылок божоле, а в цветочном магазине рядом – букетик фиалок для Мири. К половине седьмого я уже звонил в дверь маленькой квартирки в доме на улице Карно.
Дверь открыла Мири. С тех пор, как мы виделись в последний раз, она остригла волосы до плеч и начала носить очки в тонкой оправе. И то, и другое, как по мне, ей очень шло, о чем я ей и сказал.
- Да ты сегодня галантен, как версальский маркиз! – расхохоталась Мири, забирая у меня фиалки. – Марк! Марк! Выползай из своего убежища: к тебе свежий собеседник!
Марк появился в проеме и, улыбаясь, хлопнул меня по плечу. Я сгрузил ему бутылки и прошел в гостиную, подгоняемый дружелюбными понуканиями Мири.
- Так, расставим сразу точки над «i», – деловито сказала она, усаживая меня за круглый стеклянный столик, использовавшийся в семье Брюно в качестве обеденного. – Чтобы ты понимал, Ролан, я выслушиваю сагу о твоей всаднице уже третий день...
- Прости, дорогая, – с виноватым видом сказал Марк.
- Так что сначала мы едим, ты рассказываешь нам о том, где ты шатался последние полгода, потом я возвращаюсь к своему Клименту, а вы, мальчики, мило болтаете о своем. Идет?
- Что за Климент? – спросил я.
- Климент VII, антипапа. Моя статья для «Ревю Мабийон». Помнишь, было такое веселое времечко, когда у нас было сразу несколько пап?
Я засмеялся и поднял руки вверх.
- Мири, пощади: я же неуч и еле-еле сдал на «бак»<3>!
- Это тебя не портит. Ну что, начинаем с аперитива или обойдемся без этих глупостей?
Единодушно проголосовав за второй вариант, мы приступили к картофельному салату с колбасками. Чтобы развлечь Мири и Марка, я пересказал им сценарий крестоносцев и пару историй со съемочной площадки.
- Чушь не хуже «Царства небесного», – постановила Мири, распределяя по тарелкам остатки салата. – Но если выйдет красиво, я приду посмотреть. – Она заглянула в свой бокал, сделала глоток и с видимым сожалением поставила бокал на стол. – Ладно, geehrte Herren<4>, мне пора работать. Постарайтесь не орать, здесь очень тонкие стены.
Подхватив ноутбук, лежавший на журнальном столике, Мири удалилась в соседнюю комнату.
- Боюсь, я и вправду ее достал с этим офортом, – мягко улыбаясь, сказал Марк. – Я вспомнил, где его видел – в монографии Робино, я читал ее в прошлом году. Кстати, это действительно мастерская Шардена. Тысяча семьсот семьдесят четвертый или семьдесят пятый, не позже.
- А женщина? Ты узнал, кто эта женщина?
- Конечно, узнал, – преспокойно ответил он. – Жена колдуна.
Я уставился на него как на сумасшедшего.
- Какого еще колдуна?
- Некоего Александра де Сент-Круа, он же Алессандро Сантакроче. Причем второе явно ближе к истине, поскольку он, скорее всего, итальянец. Темная личность: не то врач, не то алхимик, не то предсказатель, возможно, масон и, уж во всяком случае, точно авантюрист.
Нахмурившись, я попытался уложить эти сногсшибательные сведения у себя в голове.
- Авантюрист? Ты имеешь в виду, как граф Калиостро?
Марк кивнул.
- Как Калиостро, Сен-Жермен и прочие личности такого же толка – подобной публики в Париже в то время было пруд пруди. Кстати, тоже называл себя графом, тогда это было в моде. Но ближе к Сен-Жермену, чем к Калиостро: хотя бы в том смысле, что настоящего его имени так никто и не узнал.
- Предусмотрительный тип, – пробормотал я.
- На самом деле не слишком. В тысяча семьсот семьдесят пятом году господин Сантакроче загремел в Бастилию по обвинению в заговоре против французской монархии и в убийстве своей жены.
Я невольно похолодел.
- Что значит – в убийстве?
- Довольно зверская история. Кто-то донес, что у него в доме хранятся бумаги ложи мартинистов, якобы содержащие планы свержения Людовика XVI, который без году неделя как взошел на трон. К нему нагрянула парижская полиция, никаких бумаг не нашли, зато обнаружили его самого, всего в крови, рядом с трупом жены. Утверждали, что тело было полностью обескровлено – кто-то перерезал ей обе яремные вены на шее.
- Кто, черт подери?
- Хороший вопрос! – Марк с энтузиазмом поправил очки на носу. – Если исходить из принципа Оккама, то муж, конечно. Хотя кто его знает. Когда Сантакроче арестовывали, он сказал, что виновен в смерти жены, но не убивал ее.
- И как это, простите, понимать? – процедил я сквозь зубы и тут же, спохватившись, одернул себя: спокойнее, Монтревель, спокойнее, это всего лишь какая-то старая история, она не имеет отношения ни к тебе, ни к...
- А вот как хочешь, так и понимай. Что любопытно, при аресте он не сопротивлялся и вообще, по свидетельствам очевидцев, выглядел как человек, совершенно убитый горем. А уже позже на допросе заявил, что знает имя убийцы, но не назовет его, ибо – цитирую – «мне отмщение, и аз воздам».
- Что-то из Библии?
- Апостол Павел. Послание к Римлянам. Дознаватель пытался выяснить, имеет Сантакроче в виду божественное возмездие или личную месть, но так ничего и не выяснил и на всякий случай добавил к делу обвинение в богохульстве. Хотя там и без того был целый букет: убийство, заговор против короля, распространение вредоносных идей, ну и колдовство, разумеется. На колесование с сожжением хватило бы.
Я незаметно выдохнул, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. Нет, нужно все-таки взять себя в руки. Марк в определенном смысле из того же теста, что и Лоренца: когда его спрашивают о чем-то из его оперы, он вываливает информацию, не спрашивая, зачем это его собеседнику. Но рано или поздно даже он может задуматься, откуда у меня такой интерес.
- И что, этого типа казнили? – спросил я скучающим тоном.
Марк ухмыльнулся с видом фокусника, вытаскивающего из шляпы кролика.
- Представь себе, нет. За него вступилась лично герцогиня де Полиньяк, подруга Марии-Антуанетты. Якобы Сантакроче в день смерти жены весь вечер провел у нее в салоне, чему были свидетелями множество достойных доверия лиц, начиная с герцога де Полиньяка и заканчивая графом Артуа, младшим братом короля. Кстати, если это правда, то, похоже, он действительно невиновен.
- Почему?
- Потому что обыск в доме состоялся в одиннадцатом часу вечера, и в протоколе задокументировано, что к тому времени тело графини уже начало коченеть. Если Сантакроче весь вечер провел в салоне Полиньяк, то выходит, что ее убили в его отсутствие.
- А если эта твоя Полиньяк солгала?
Марк пожал плечами.
- Кто знает. По Парижу ходили слухи, что Сантакроче – австрийский шпион и работает на Кауница, канцлера Марии-Терезии, матери королевы. Ну и еще что он обещал Полиньяк не то вечную молодость, не то приворотное зелье, чтобы сохранить дружбу Марии-Антуанетты. Но это, как ты понимаешь, только слухи – их вообще об этом деле ходило очень много, один другого краше.
- Например?
- Например, что Сантакроче убил жену за то, что якобы именно она донесла полиции о бумагах заговорщиков, которые хранились у него в доме. Или из ревности – говорили, что он настолько ревновал, что всякий раз, уходя из дома, погружал ее в магический сон. Или вот моя любимая версия: ему были нужны три последние капли ее крови, чтобы получить философский камень.
- Ритуальное убийство? – хмуро спросил я.
- Что-то вроде того. Правда, насколько мне известно, для таких штук обычно используется кровь девственниц, но уж бог его знает, какие у него могли быть соображения. Во всяком случае, это объясняет, почему тело было обескровлено. Но после вмешательства Полиньяк все обвинения были сняты, – Марк артистически развел руками, – поэтому мнения парижских следователей мы уже не узнаем!
- И очень жаль, – буркнул я, пытаясь отогнать от себя неприятную мысль: Сантакроче звали Алессандро, офицера Маджистро – Александер, Пеллегрини – Джозеф Александер, Сомини зовут Жозеф Александр... – Послушай, а портретов этого Сантакроче, случайно, не сохранилось?
Марк отрицательно покачал головой.
- Не встречал. Может, и сохранились, но не помню, чтобы их кто-нибудь публиковал. Все-таки это тебе не Калиостро – масштаб скромнее, известность поменьше...
- Но портрет его жены ведь есть!
- Только офорт. У меня есть приятель, который специализируется на Шардене: он считает, что был и живописный оригинал – скорее всего, работы Кано-младшего<5>, но, похоже, что утрачен. Думаю, портрет заказывал муж – судя по тому, что мы о ней знаем, больше некому.
- А что мы о ней знаем? – осторожно спросил я.
- Да, в общем-то, почти ничего. Прибыла вместе с Сантакроче в Париж в семьдесят четвертом, в обществе не появлялась, но несколько раз ее видели с мужем в Опере и на прогулках за городом. Поговаривали, что она то ли медиум, то ли сумасшедшая, поэтому Сантакроче держит ее взаперти. Баррюэль<6> однажды встретил их обоих в Венсенском лесу и пишет о ней как о женщине красивой, но необычно молчаливой и со странным взглядом – как будто она смотрит сквозь собеседника.
Я понятия не имел, кто такой Баррюэль, но это описание нравилось мне все меньше и меньше.
Немного помолчав, я спросил:
- Как ее звали?
- Еще один хороший вопрос! – Марк беззаботно фыркнул. – Слушай, мы даже не знаем, как на самом деле звали ее мужа – понятно, что он такой же Сантакроче, как мы с тобой Бурбоны. Хотя вообще у Робино какое-то имя упоминалось – крестильное имя, я имею в виду, не фамилия. Какое-то итальянское: она же итальянка, как и ее муж.
- Итальянское?
- Да, но не совсем обычное – вроде бы из тех, которые в мужском варианте на слуху, а в женском, я еще подумал, в первый раз встречаю... Ну, знаешь, Тициана, Джордана, Доменика – что-то в этом роде.
Я стиснул зубы. Впрочем, это еще ничего не значит. Марк, видимо, просто не в курсе, что в Италии легче найти мужское имя, из которого нельзя сделать женское, чем наоборот.
- А больше о ней ничего не известно?
- О ней – нет, а вот о Сантакроче кое-что есть. Через три месяца после того, как он вышел из Бастилии, в Париже нашли еще одно обескровленное тело. Некто Якоби, престарелый саксонец из Мейсена, выдававший себя за алхимика.
- Еще одно ритуальное убийство?
- Или месть. Око за око. Этот Якоби был вхож в дом Сантакроче, у них были общие связи в масонских кругах – правда, там Якоби считали сумасшедшим, потому что, видимо, со своей алхимией он перегибал палку даже по меркам этой публики. Но Сантакроче его одно время привечал. Потом они рассорились – неизвестно почему. Возможно, Якоби действительно оказался сумасшедшим фанатиком.
- И убил в отместку жену Сантакроче, а потом Сантакроче убил его самого? – я с сомнением посмотрел на Марка. – Ты к этому клонишь, что ли?
- Все может быть, – легкомысленно ответил он. – Ты не забывай: кто-то ведь написал донос, да еще так удачно, что графа застали прямо рядом с телом жены. Ну и если убийца – действительно Якоби, то тогда понятно, почему Сантакроче говорил, что не убивал свою жену, но виноват в ее смерти. В конце концов, он ведь сам привел его в дом.
- Тогда какого черта он просто не сдал Якоби полиции?
- Возможно, был связан клятвой: Якоби ведь тоже был масоном. Или не считал господина генерал-лейтенанта Ленуара достаточно толковым, чтобы отыскать истинного убийцу и свершить правосудие. Или решил, что должен отомстить сам – «мне отмщение, и аз воздам»...
- Или просто сначала прирезал свою жену, а потом подельника по своим масонским делишкам, – мрачно закончил я. – Что с ним было потом?
- Исчез из Парижа сразу после смерти Якоби. Через несколько лет его вроде бы арестовали в Риме – подробностей не помню, но, кажется, по обвинению в шарлатанстве и сношениях с дьяволом.
- Одновременно?
- Ну да, – весело кивнул Марк. – Не пытайся это понять, приятель: у папской инквизиции своя логика. После этого о нем ничего не слышно – видимо, умер в тюрьме. Хочешь, могу дать тебе почитать Робино, у него есть целая глава о деле Сантакроче.
- Если тебе несложно.
- Да несложно, конечно! – Он встал и подошел к книжному шкафу. – Главное, вспомнить, куда я его засунул...
Поиски, похоже, оказались делом нелегким, потому что, разворошив половину полок, Марк тяжело вздохнул и воззвал через стену:
- Милая! Милая! Ты не помнишь, куда я положил своего Робино?
Из соседней комнаты донеслось недовольное ворчание на немецком. Марк хлопнул себя по лбу и исчез в дверном проеме. Через минуту он появился с небольшим томиком в руках.
- Держи! Только не потеряй: сейчас ее уже не достанешь.
Я с благодарностью схватил книгу. На обложке под надписью «Полиция и тайные общества в Париже второй половины XVIII века» были изображены люди в камзолах, протягивающие друг другу какие-то свитки на фоне античных колонн. Над колоннами нависал огромный циркуль.
В гостиную вошла Мири, на ходу массируя себе шею, и устало плюхнулась на стул рядом со мной.
- Раз уж в этом доме совершенно невозможно работать, налейте мне кто-нибудь божоле, – ворчливо сказала она. – Если оно еще осталось.
Отложив книгу, я послушно принялся исполнять требуемое.
- Прости, что помешали, – извиняющимся тоном сказал я.
Она махнула рукой.
- Все равно я сегодня уже с этим Климентом ganz erschöpft... как это сказать? Измоталась?
- Вымоталась. – Я передал ей бокал. Мне хотелось сказать ей что-нибудь ободряющее – хотя бы в благодарность за то, что она для меня сегодня сделала, сама того не подозревая, – но в голову ничего подходящего не лезло. – Ты уж извини меня, дурака, но я так и не понял, чем он знаменит, этот твой Климент.
- Резней в Эмилии-Романье, – ответила Мири. – Милый, собери, ради бога, все, что ты вывалил из шкафа, иначе кто-нибудь убьется о твою библиотеку... Ну и еще тем, что его всегда путают с тем Климентом VII, который племянник Лоренцо Великолепного.
- Вот! – ликующе возопил вдруг Марк. – Вот оно!
Мы с Мири одновременно повернулись к нему.
- Что – вот оно?
- Имя! – Марк лучезарно улыбнулся, как будто это все объясняло.
- Какое еще имя? – недоуменно спросила Мири.
– Лоренца. Жена колдуна.
***
Примечания
<1>. Шарантон – бывшая психиатрическая лечебница под Парижем, где в свое время содержались маркиз де Сад и Поль Верлен.
<2>. Прекрасно!
<3>. Baccalauréat (сокр. bac) – диплом о получении среднего общего образования, аналог аттестата зрелости.
<4>. Господа хорошие.
<5>. Филипп Кано (1715–1783) – французский живописец и рисовальщик, ученик Жана-Батиста Шардена, младший брат гравера Пьера-Шарля Кано.
<6>. Огюстен Баррюэль (1741–1820) – аббат, иезуит, автор «Мемуаров по истории якобинизма», в которых популяризировал версию о том, что Великая французская революция стала результатом многолетнего заговора, спланированного масонами, философами и баварскими иллюминатами.