Offertorium. Книга 3

Offertoruim (3). Don Giovanni

1. Resurrection

I'm a victim of a victim

Of a conspiracy

From a corpum derelictum

Gonna fly and be free

The resurrection is a-gonna come<1>.

"Resurrection", Brian May

***

217 Hv 83/11p

Протокол заседания (10.10.2011,14:46)

В.: - ...а также другие точки зрения. Доктор [...], не могли бы вы объяснить суду и присяжным простыми словами смысл термина «навязчивая идея», который вы используете в своем отчете?

О.: - Прошу прощения, ваша честь, я вынужден вас поправить: в отчете речь идет не о навязчивой, а о сверхценной идее.

В.: - Это существенная разница?

О.: - О да, разумеется. Навязчивым мыслям человек сопротивляется: вам не хочется думать о том, включили ли вы в доме сигнализацию, уезжая на работу, хотя вы все равно об этом думаете. (Смех в зале). Сверхценная идея, напротив, всегда субъективно окрашена: она не вызывает отторжения, она сливается с личностью и подчиняет себе все действия человека. Я бы сказал, человек уже не мыслит себя вне ее, понимаете? В сущности, подобные состояния можно встретить и у совершенно здоровых людей. Самый распространенный пример – влюбленность, которую, я думаю, переживали многие из здесь присутствующих. (Смех в зале). Тем не менее у личностей определенного склада – например, с выраженной паранойяльной акцентуацией – либо у пациентов с развивающейся шизофренией сверхценные идеи могут приобретать патологический характер...

В.: - Простите, вы имеете в виду, бредовый?

О.: - Да, сверхценные идеи могут в итоге сформировать сверхценный бред. Однако в отличие от идей бредовых обычно они основываются на реальных фактах, которые пациент либо гиперболизирует, либо трактует ошибочно...

***

Сангуэса – Париж – Эперне – Исси-ле-Мулино, начало декабря 2010 года

Absence VII

Крестоносцы жрали время как лангольеры.

Со времени моего разговора с Ковиньяком в Неаполе прошло три недели, а я все еще не продвинулся ни на шаг. Из Варзазата мы должны были лететь в Безье – Экману стукнуло в голову, что Безье прекрасно подойдет для съемок провозглашения крестового похода в Клермоне, но всю вторую половину ноября дожди здесь лили как проклятые. В итоге пришлось перебираться через Пиренеи и провозглашать поход в Сангуэсе – захолустной дыре совершенно средневекового вида, километрах в пятидесяти от Памплоны.

Экман был доволен мной как слон. Я драл на куски свой плащ, раздавая его вассалам на кресты, въезжал галопом на лошади Биби в местную церковь, бросал перчатку в лицо Раймунду Тулузскому – одним словом, добросовестно изображал отмороженного психопата, в которого сценарист превратил моего Боэмунда. Впрочем, жаловаться было грех. Думаю, если бы я не швырял перчатки, то на второй-третий день от внутреннего напряжения засветил бы кому-нибудь в морду – уже вне сценария.

Чтобы не чувствовать себя цепным псом, прикованным к будке, в свободное время я сматывался в Памплону или брал у Янника горный велосипед и колесил на нем по окрестностям. Как-то раз я едва не сверзился с мокрой дороги вниз на скалы – дожди здесь шли немногим реже, чем в Безье.

Время от времени приходили весточки от Мореля. Доктор Кристоф Бенезе действительно работал в госпитале в Киншасе – с девяносто шестого по две тысячи второй, так что, возможно, Ковиньяк мне не соврал. С самим Ковиньяком, правда, все было не так гладко: по словам Мореля, тип с таким именем и фамилией действительно числится в списках «Ла Крим», но никого, кто знал бы его в лицо, найти не удалось.

- Что, в общем-то, логично, – заметил я в разговоре с Морелем, предварительно забравшись со своим велосипедом в такую глушь, в которой и связь-то брала еле-еле. – Если последние годы он работал под прикрытием, вряд ли он часто светился в своей конторе.

- Возможно. А возможно, и нет, – хмуро ответил Морель. – Ладно, бог с ним. Освободишься со своих съемок – попробуй съездить к Бенезе. Черт, я бы и сам уже поехал, да кручусь как белка в колесе. Как там твоя сестра?

- Как обычно. Утверждает, что все в порядке.

И лжет мне напропалую. Каждый раз, слушая в трубке ее голос, я едва сдерживался, чтобы не заорать от бессилия. Все то же, что и в этом проклятом кафе «У Нино». Вот только я уже не стою с ее пальто в руках, а она не тянется, встав на носки, чтобы поцеловать меня в щеку. Иногда мне снился этот момент: я сошел с ума и поворачиваю голову, чтобы превратить этот дурацкий поцелуй во что-то настоящее – но на этом сон прерывался, и слава богу.

Я так и не показал ей портрет женщины на лошади. Вместо этого я увеличил его, как мог, чтобы лучше было видно лицо, и поставил себе на заставку телефона. Теперь, залезая по ночам на Face.com, я то и дело добавлял его в окно «Образец» – как и фотографии Сомини, но ничего похожего больше не находилось. Я повторял то же самое с фотографиями самой Лоренцы – с тем же успехом. Ничего. Никого.

И все же этот проклятый рисунок не выходил у меня из головы. Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что это не след, не улика – это просто совпадение. Но внутреннему зуду было все равно. Чем дольше я смотрел, тем больше замечал сходство. В этом было что-то очаровывающее и раздражающее одновременно – видеть родное, любимое лицо там, где его не должно быть. Какого черта эта женщина так похожа на Лоренцу? Кто она вообще такая? Но Face.com не давал ссылок, и я не мог узнать, ни чей это портрет, ни даже имени художника.

Одно время я даже подумывал, не обратиться ли к Морелю – уж он-то, в отличие от меня, хоть как-то разбирается в искусстве, – но потом решил, что не стоит. Хватит с него и тех головоломок, что подсунул нам Сомини. Да и к тому же мне не хотелось показывать этот портрет кому-то, кто знает мою сестру, – сам не знаю, почему.

В конце концов, перебрав в уме всех, кто мог бы мне хоть как-то помочь, я остановился на Мири Хартингер. С Мири я свел знакомство года четыре назад – в парке Сен-Клу у нас оказались одни и те же маршруты для пробежки. Она приехала из Дрездена изучать историю искусств или что-то в этом роде, у нее было крепкое, подтянутое тело молодой немки, светлые волосы, всегда собранные в хвостик, и широкая дружелюбная улыбка – для тех, кто был ей приятен.

Поскольку я оказался в этой категории, мы начали общаться – и вскоре я, к своему удивлению обнаружил, что получаю от этого удовольствие. Мири была чертовски умна и, как все по-настоящему умные люди, умудрялась говорить о сложных вещах так, что ты не чувствовал себя дураком. Как-то раз она затащила меня в Сен-Дени – показать витражи в аббатской церкви, по которым она писала диплом, и это оказалось даже занятно. В благодарность я свозил ее на нашу базу в Вильпре и научил паре безобидных трюков на мотоцикле – ездила Мири достаточно хорошо, чтобы моя совесть в этом смысле оставалась чиста.

Однажды я попробовал к ней подкатить, решив, что пора бы мне уже начать спать с девушками, у которых есть мозги. Она отшила меня – добродушно, но решительно, сообщив, что у нее уже есть парень. Слава богу, у меня хватило ума не настаивать, и в итоге мы оба оказались в выигрыше: я сохранил хорошие отношения с человеком, который мне действительно был симпатичен, а Мири – иллюзию, что я не такой мудак, каким я являюсь на самом деле.

Позже я познакомился с ее парнем: его звали Марк Брюно – симпатичный долговязый тип, тощий как жердь и страшно близорукий. Занимался он тем, что с утра до ночи корпел в каких-то архивах и выныривал из них только ради того, чтобы обнять Мири и сообщить нам свежие новости времен маркизы Помпадур. Когда Марк защитил свою степень, они с Мири поженились и съехали в Исси-ле-Мулино – несколько раз я навещал их там или пересекался с кем-то из них в Париже, хотя чаще просто писал или созванивался. Грузить своими проблемами эту славную парочку не хотелось, но переброситься парой слов – почему бы и нет.

- А, вот и объявилась пропажа! – судя по голосу, звучавшему в телефонной трубке, Мири явно была рада меня слышать. – А я думала, ты нас забыл и, как это говорят... озвездел?

- Мири, если ты имеешь в виду «зазвездился», ты все равно слишком плохо обо мне думаешь.

- Entschuldigung!<2> – она засмеялась своим грудным, чуть хрипловатым смехом. – Ты знаешь, я до сих пор путаю эти ваши выражения.

- Путай на здоровье, у тебя это хорошо получается... Послушай, если я брошу тебе на почту картину, ты сможешь сказать, когда она была нарисована и кто на ней?

- Смотря что за картина, – рассудительно ответила Мири. – А что, ты наконец-то заинтересовался искусством? Господи, я уже думала, я до этого не доживу!

- Просто нашел в Интернете, и мне понравилось, – уклончиво сказал я. – Посмотришь?

- Да почему бы и нет – я сейчас за компьютером... Высылай.

Я бросился к ноутбуку.

- Видишь?

- Подожди немного... – Из динамика послышалась возня и клацанье мыши. – А, вот, вижу, женщина верхом на лошади. Судя по одежде, вторая половина восемнадцатого века.

- А ты можешь сказать, что это за женщина? Или хотя бы что это за художник?

Мири снова засмеялась в трубку.

- Ролан, я вообще-то медиевист! Лучше перешли свою schöne Dame<3> Марку: рококо – это его парафия. Или, хочешь, я сама ему вечером покажу.

Ухватившись за это любезное предложение, я попросил перезвонить, если Марк что-нибудь узнает. Умница Мири сдержала слово: тем же вечером ее супруг позвонил мне сам.

- Мастерская Шардена, – бодро сообщил он в своей обычной манере – как будто в последний раз мы с ним разговаривали минуту назад, а не полгода с лишним. – Не сам Шарден, кто-то из учеников. Навскидку – семидесятые года, вряд ли раньше.

- Какого века?

- Восемнадцатого, какого же еще! – По тону Марка можно было подумать, что существование других веков им если и признавалось, то только с глубочайшим неодобрением. – Кстати, это довольно любопытно. Сдается мне, где-то я уже видел этот офорт.

Я внутренне подобрался, как охотничья собака, зачуявшая дичь.

- Где?

- Да вот не помню. Но видел, и даже, кажется, не так давно. Нужно посмотреть по записям, когда я в последний раз пересекался с Шарденом.

- Сделай одолжение, посмотри.

- Уж придется! Знаешь, терпеть не могу, когда что-то вылетает из головы... Ну а ты-то где пропадал все это время?

Я рассказал ему немного о своей испанской дыре и крестоносцах и сказал, что надеюсь вскоре выбраться отсюда.

- Тогда заезжай в гости, – деловито сказал Марк. – Давненько ты у нас не бывал. Мири накормит тебя кнедлями, а я, дай бог, вспомню, где я мог видеть эту твою всадницу.

Убраться из Сангуэсы мне удалось только через неделю. Как только последние сцены были отсняты, я в тот же вечер рванул в Памплону, сел на трясущийся ночной автобус до Бордо и оттуда уже, как цивилизованный человек, добрался скоростным до Парижа. К десяти утра я уже остервенело брился перед зеркалом в ванной в Сен-Клу: недельная щетина, может быть, и хороша для Боэмунда Тарентского, но перед доктором Бенезе лучше появиться в пристойном виде.

Не мудрствуя, я решил не отступать от прежней легенды: сработало в Валле-дез-Анж – сработает и в Эперне. Приличный молодой человек ищет информацию о родственнике – скажем, о брате матери. Ирония судьбы: я не готов терпеть Сомини даже в качестве бывшего зятя, и вот теперь снова придется изображать кровное родство!

Впрочем, главная сложность не в этом. Сложность в том, что я не знаю, с каким именно Сомини разговаривал одиннадцать лет назад доктор Бенезе: с Пинуццу, молодым врачом-резидентом, игравшим в студенческие годы в футбольной команде, или с тем ублюдком, воскресшим из мертвых, которого знаем мы с Морелем?

Маканзу обстреляли летом девяносто девятого, до этого момента Пинуццу был жив. Если разговор происходил в первой половине года, значит, к Бенезе приезжал именно он. Но Ковиньяк не называл точной даты, он сказал: «Спросите, с чем обращался к нему в девяносто девятом году врач-резидент Жозеф Сомини».

Кстати, действительно интересно, с чем. Я проверял по карте: от Маканзы до Киншасы почти тысяча километров, причем с дорогами в Конго крайне неважно. Что могло заставить Сомини – любого из них – тащиться в такую даль? Как ни крути, только что-то очень важное. Сложный случай? Тяжелый пациент? Возможно. Или же в Киншасу приезжал уже именно наш Сомини – и тогда, например, Бенезе может быть с ним в сговоре. В таком случае придется действовать очень аккуратно, чтобы не вызвать подозрений. Простой честный парень хочет узнать о последних месяцах жизни своего дяди – в лучших традициях семейных мелодрам, черт бы их побрал. Ну а если Бенезе заявит мне, что Сомини жив, разрыдаюсь ему в жилетку на радостях, да и дело с концом.

Обдумывая этот замечательный план, я вырулил из Сен-Клу, перебрался через мост и поехал по Периферик, ощущая себя птицей, вырвавшейся на волю. Вернуться за руль своего «DS3» после того барахла, которое приходилось брать напрокат последние недели, было все равно что снова влезть в собственную кожу. В динамиках орал молодой Меркьюри – люблю ранние альбомы. Сегодня сдох великий Король-Крыс, рожденный двадцать первого мая, сдох от сифилиса в свой сорок четвертый день рождения. Если я доживу до того дня, когда сдохнет Сомини, ей-богу, я буду орать не хуже.

На прием к Бенезе я был записан на половину четвертого. В Эперне я въехал в без десяти два – уже под «Sheer Heart Attack». Полторы сотни километров, два с половиной альбома «Queen»: получите своего загадочного доктора, детектив Монтревель. Впрочем, было еще рано. Припарковав машину на площади – двух- и трехэтажные домишки, ничего примечательного, но чистенько, – я съел бургер в бистро на углу и со скуки отправился шляться по улицам.

Городок был крошечный, застроенный, как под копирку, все теми же двухэтажными домами – довольно старыми, но тщательно подновленными и выкрашенными в белый или песочный цвет. На ярком солнце – слава тебе господи, хоть где-то в этом мире есть солнце! – выглядели они даже живописно. В витринах немногочисленных магазинов красовались гирлянды из искусственного остролиста, авансом желая покупателям счастливого Рождества.

Обойдя за час половину Эперне, я вернулся на площадь. Заведение доктора Бенезе располагалось в двух шагах: свернуть в одну из улочек, и вот вам дверь с вывеской «Офтальмологический кабинет, 2 этаж». Под вывеской – рождественский венок размером с похоронный: надо понимать, чтобы клиенты доктора могли разглядеть его без очков.

Я поднялся по узкой лестнице и, отрекомендовавшись девице, восседавшей за стеклянным столиком в окружении стендов с оправами, уселся на кушетку. Других посетителей в приемной не было, так что уже через десять минут я узнал, что девицу зовут Ванесса, работает она здесь уже третий год и по вечерам чертовски скучает. Последнее обстоятельство я взял на заметку: фигурка у Ванессы была вполне в моем вкусе, да и ее болтливость выглядела многообещающе. Если понадобится прощупать подноготную Бенезе подробнее, можно будет совместить полезное с приятным.

Наконец дверь кабинета отворилась, выпустив пожилую даму, грузно опиравшуюся на ортопедическую трость.

- Заходите! – пропела Ванесса профессионально-зазывающим голоском.

Последовав призыву, я зашел в кабинет. Доктору Бенезе, как и говорил Ковиньяк, было за семьдесят: сухощавый, если не сказать высохший, с глубокими складками, спускающимися от крыльев носа до линии челюсти, и с неожиданно яркими голубыми глазами, выделяющимися на красноватом старческом лице.

- Профилактический осмотр? – равнодушно спросил он, открывая мою медкарту.

- Не совсем, доктор.

Нацепив на лицо улыбку застенчивого идиота, я начал излагать свою легенду. Бенезе слушал меня молча, с совершенно неподвижной физиономией. Крепкий орешек, черт бы его побрал, подумал я, продолжая разливаться соловьем, того гляди, вот-вот скажет мне убираться отсюда к растакой-то матери.

Когда я закончил, Бенезе еще с полминуты молчал, затем наконец захлопнул карту и отодвинул ее в сторону.

- Да, я помню доктора Сомини, – отрывисто сказал он. – Печальный случай. Он ведь погиб спустя несколько месяцев, если я не ошибаюсь?

Я удрученно кивнул.

- Мои соболезнования. Я так понимаю, вас беспокоит диагноз?

- Диагноз? – недоуменно переспросил я.

Доктор Бенезе окинул меня тяжелым взглядом.

- Вы сказали, вы племянник доктора Сомини по матери, верно?

Черт, кажется, этот старый чурбан мне не верит. Ладно, другого выхода все равно нет.

- Да, доктор, – с простодушным видом ответил я. – Он был ее младшим братом.

На дубленом морщинистом лице появилось какое-то странное выражение. Я уже решил, что сейчас он укажет мне на дверь, но вместо этого Бенезе ткнул рукой в сторону табурета у стены.

- Садитесь! – сухо сказал он.

Напоминая самому себе игрока, который выложил карты и вдруг обнаружил, что не знает правил игры, я уселся на табурет.

- Закройте правый глаз!

Щелкнув пультом, Бенезе включил проектор с таблицей.

- Какой по счету ряд сверху<4> вы видите?

- Первый.

- Называйте буквы.

Я послушно озвучил получившуюся абракадабру.

- Хорошо. Теперь левый глаз!

Повторив допрос, он поманил меня к столу, на котором стоял прибор с рамкой, смахивающей на намордник.

- Прижмите подбородок к подставке и смотрите в окуляр... Да, вот так. Теперь другим глазом... Все, можете вставать.

Чувствуя себя полным кретином, я встал из-за стола и вопросительно уставился на Бенезе.

- Пока что все хорошо, – буркнул он. – Зрение у вас стопроцентное, молодой человек. Дай бог, чтобы так было и дальше. Ваша мать хорошо видит?

- Не жалуется, – уклончиво ответил я, но на всякий случай тут же добавил: – Надевает очки, когда читает. Иногда.

Бенезе удовлетворенно кивнул.

- У женщин с этим легче. Но вам придется проверяться регулярно.

- Почему?

В глазах доктора в первый раз за весь наш разговор промелькнуло удивление.

- Разве доктор Сомини не говорил вашей матери?

Я ощутил неприятный холодок под ложечкой. Кажется, я все-таки прокололся – но, черт возьми, на чем?

- Видите ли... Последние месяцы перед его смертью они почти не общались...

Отойдя к письменному столу, Бенезе опустился в кресло.

- У вашего дяди была нейропатия Лебера, мсье... – он заглянул в мою карту, – мсье Монтревель. Вы об этом знали?

- Нет.

- Это наследственное заболевание. Передается по материнской линии.

- И что это такое? – осторожно спросил я.

- Атрофия зрительного нерва. Начинается обычно в юности, иногда чуть позже. Вам ведь сейчас двадцать восемь лет?

- Да.

- Доктору Сомини было приблизительно столько же, когда он ко мне обратился. Я хорошо это помню: редкий случай, таких за всю мою практику было всего два, а практикую я уже сорок три года.

- Подождите... – пробормотал я, пытаясь унять зашкаливающий пульс. – У него были проблемы со зрением?

- Можно сказать и так, молодой человек. Ваш дядя стремительно слепнул.

Я ошалело уставился на него. Слепнул?

Доктор Бенезе, видимо, истолковал мое выражение лица по-своему.

- Понимаю, вам тяжело это слышать, – в его деревянном голосе зазвучало нечто вроде хмурого сочувствия. – Но в вашем положении лучше знать, чем не знать. Когда доктор Сомини пришел ко мне, он уже почти потерял центральное зрение на один глаз. Обычно так это и происходит: острое начало в одном глазу, затем во втором. Промежуток – несколько недель.

- А потом?

- Слепота на оба глаза, – сухо ответил Бенезе. – В лучшем случае с остатками периферийного зрения. Для вашего дяди это было ударом. Насколько я понимаю, он пытался скрыть свои проблемы от коллег, поэтому и приехал ко мне. Во всяком случае, он попросил никому об этом не говорить. Я согласился, но предупредил, что времени у него немного. Если бы доктор Сомини не погиб, то уже через пару месяцев он был бы практически слеп.

Я опустил голову – вполне подходящий жест для скорбящего родственника, одновременно едва сдерживаясь, чтобы не заорать от радости. Господи, вот оно! Вот то, чего не учел этот ублюдок: Пинуццу слепнул, но скрывал это от окружающих. Черт побери, это вам не линия челюсти и не оттенок волос, это реальное доказательство! У нынешнего Сомини зрение не хуже моего: посмотрим, как он сможет это объяснить!

- И ничего нельзя было сделать? – на всякий случай уточнил я подавленным голосом.

Бенезе покачал головой.

- Нет. Обратись он раньше, возможно, был бы какой-то шанс затормозить процесс, но атрофированные нервы не восстанавливаются.

- Бедный дядя... – пробормотал я, снова опустив голову.

- Вы не о том сейчас думаете, молодой человек! – резко сказал Бенезе. – Нейропатия Лебера передается по женской линии, но страдают ей обычно мужчины. Я напишу вам направление на генетический анализ. Не хочу вас пугать, но если вы унаследовали эту мутацию, то ваши шансы повторить судьбу своего дяди – приблизительно один к двум. У вас есть братья или сестры?

- Э-э-э... Нет.

Он кивнул.

- В любом случае пройдите генетический тест. И регулярно проверяйте зрение. Если, не дай бог, начнется ухудшение, то на ранних этапах еще есть возможность его остановить.

Пока доктор Бенезе чиркал что-то на больничном бланке, я изо всех сил напрягал мышцы лица: ей-богу, если я сейчас зайдусь в ликующем хохоте, это будет выглядеть как минимум странно. Впрочем, оставалось выяснить еще кое-что.

- Скажите, доктор... У вас сохранились записи моего дяди? Я имею в виду... э-э-э... история болезни?

- Нет, – бесстрастно ответил Бенезе, не отрываясь от бланка. – Это был конфиденциальный визит. Я же сказал вам: доктор Сомини не хотел, чтобы кто-то об этом узнал. Поэтому я не делал записей. Но вам они и не нужны, – поставив размашистую подпись, он сунул мне бланк, – вам достаточно вот этого. Сделаете тест, и все разъяснится. Если вы не носитель мутации – живите себе спокойно. Ну а если носитель – возвращайтесь ко мне или найдите врача в Париже. И да, сходите к кардиологу – при нейропатии Лебера бывают проблемы с сердцем.

Покончив со всеми формальностями, я вылетел из заведения Бенезе как угорелый, оставив разочарованную Ванессу скучать на своем стеклянном насесте. Морель, как на зло, не брал трубку. В уже знакомом бистро на углу я выхлебал залпом два эспрессо подряд, от души жалея, что не могу позволить себе чего-нибудь покрепче, вернулся в машину и рванул из этого тихого провинциального уголка как можно быстрее. Сидеть на месте после таких новостей было свыше человеческих сил.

Примечания

<1>. Я жертва жертвы заговора, пора бежать и освободиться от покинутого тела, воскрешение вот-вот грядет.

<2>. Прошу прощения!

<3>. Прекрасную даму.

<4>. В таблице Монойе, использующейся во Франции для проверки остроты зрения, самые мелкие буквы расположены сверху.