4 часть
После ухода Рюджин студия постепенно опустела. Джунхо выключил оборудование, кивая Йеджи на прощание, но она даже не заметила — всё ещё сидела на том же месте, уставившись в темный экран монитора.
Злость ушла. Остался только осадок.
Йеджи мысленно прокручивала в голове их разговор. С каждым повтором слова звучали всё тяжелее.
«…Тебе не стать больше, чем девочкой из клубов…»
Стоило ли это сказать? Или она просто потеряла самообладание?
Йеджи встала, наугад брела по коридору, пока не оказалась в общем офисе, где за ноутбуком сидела Хан Сучон — координатор стилистов и вообще правая рука многих процессов в Spin.
— Уф... — Йеджи присела на соседний стул. — Я, кажется, перегнула палку.
Сучон мельком взглянула на неё и спокойно закрыла ноутбук.
— Это с Рюджин?
Йеджи лишь кивнула, уставившись в пол.
— Я просто хотела как лучше. У меня был план, чёткий, рабочий… Но она как будто специально делает наоборот. Будто всё, что я говорю, ей противно на слух.
Сучон вздохнула и, немного помолчав, заговорила негромко:
— Я не говорю это, чтобы вмешиваться в ваши рабочие отношения… Но, возможно, тебе стоит узнать чуть больше о ней. Не как о певице, а как о человеке.
Йеджи молча кивнула, и Сучон продолжила:
— Насколько мне известно, отец Рюджин и Юны умер, когда они были совсем маленькими. Их мать потом снова вышла замуж… за того ещё подонка. Он плохо обращался с девочками. Физически — не всегда, по крайней мере — но морально давил, угрожал. Мать он бил, она несколько раз попадала в больницу. И девочки тогда ещё школьницами были.
Йеджи сжала руки в замке. Этого она не знала.
— Позже они смогли избавиться от него, с помощью соседей и полиции. Но мать заболела — говорят, последствия стресса. С тех пор здоровье у неё нестабильное. Она до сих пор периодически ложится в больницу. И всё тянет Рюджин. Юна — она хоть и старательная, но младшая. А Рюджин, хочешь не хочешь, выросла раньше времени.
Сучон говорила мягко, без осуждения. Словно делилась тайной, которую никто не обязан знать, но понять — должен.
— Она работала в барах, на кассе, в клубах. И в однажды — просто для интереса — взяла гитару и попробовала спеть рандомную песню. Ну, это она так говорила.
И в тот вечер в клубе был наш директор, Пэк Личан. Он пришёл по делам, и заметил её. Ему показалась в ней есть что-то, что есть не у всех.
Он тогда буквально силой притащил её в агентство. Она сопротивлялась. Несколько раз хотела уйти. Но потом осталась, после первой записи своего трека. Думаю она поняла, что музыка — это не просто набор звуков и слов, а нечто большее для неё.
Йеджи смотрела в одну точку, не моргая. Всё то, что казалось ей леностью, бунтом, равнодушием — вдруг стало чем-то иным. Щитом. Панцирем. Стеной, за которой кто-то просто выживал как мог.
Рюджин и вправду не показывала "реальных" эмоций. Кроме пофигизма конечно. Но если это было маской для защиты от внешнего мира, свои чувства она могла передать только через музыку. Над которой Йеджи так старается, искажая всё от начала до конца.
— Не оправдывай её, — всё же тихо сказала она. — Я же не враг. Я просто хочу ей помочь.
— Я и не оправдываю. Я просто хочу, чтобы ты с ней была… помягче. Иногда даже сильным людям надо, чтобы их кто-то понял. Или хотя бы не давил с такой силой.
Йеджи поблагодарила Сучон. Ушла не сразу. Осталась в тишине офиса, размышляя.
В её ежедневнике был график.
В голове — планы.
А в сердце впервые за долгое время появилось сомнение.
Вечер медленно опускался на город, окрашивая небо в тёплые оранжево-малиновые тона. Йеджи стояла перед домом Рюджин, держа в руках тяжёлый бумажный пакет. Внутри — всё, что может обрадовать уставшую рокершу: жареное мясо, стейки, курочка терияки, говяжьи рёбра, унаги-роллы, даже любимый соус самянг.
Она тяжело вздохнула.
— Надеюсь, ты не выгонишь меня к чёрту, — пробормотала Йеджи и поднялась по ступенькам.
Дверь дома оказалась приоткрыта. Это смутило.
— Рюджин?.. — позвала она, заглянув внутрь.
Ответом была тишина.
Йеджи осмотрелась. Дом был скромным, в нём чувствовалась обжитость, как в старых дорамах. Низкий потолок, небольшая гостиная с видавшим многое диваном, кухня без изысков — но всё было чисто и аккуратно. У стены стояла гитара, не в чехле, будто её только что держали в руках. Несколько фоторамок с изображением двух сестёр: младшая, всегда сияющая, и старшая — с лукавой, но усталой улыбкой.
Поставив пакеты на стол, Йеджи поднялась на крышу. В таких домах это почти ритуал — выйти наверх, посмотреть на город, отдышаться.
И вот она увидела её.
Рюджин сидела спиной к ней, почти у самого края крыши, поджав одну ногу под себя. В руках — обычная акустическая гитара.
Она играла.
Мелодия была тёплой, как плед на плечах в промозглый вечер. Простая, почти детская, но в каждой ноте было что-то... личное.
Йеджи замерла, боясь спугнуть момент.
Голос Рюджин был не тем, к чему она привыкла. Ни рычания, ни надрыва, ни вызова.
Он звучал как шёпот в пустой комнате. Тихий, чистый, и в то же время наполненный скрытой болью.
Слова песен были неполными, будто она их сочиняла на ходу, но в каждой строчке чувствовалась тоска.
Йеджи почувствовала, как в горле пересохло. Этот голос, эта музыка… Они были настоящими. Не отточенными. Не продуманными. Живыми.
Именно это она не замечала всё это время. Не слышала.
Рюджин резко остановилась. Пальцы замерли на струнах. Она будто почувствовала чьё-то присутствие.
Обернувшись, они встретились взглядами.
— ...Ты чего тут? — голос прозвучал не сердито, но с настороженностью.
Йеджи сделала шаг вперёд, не зная с чего начать. Подняла одну из сумок, слабо улыбнувшись:
— Я… принесла мясо. Все твои любимые. Даже острое барбекю.
— …
— И да, я не лезу в дом без спроса обычно, но… дверь была открыта.
Рюджин молчала, пристально смотря на неё. Ветер чуть тронул её волосы, и на фоне заката она казалась не рокершей, не упрямой девчонкой, а просто молодой девушкой, которая слишком много пережила.
Йеджи не знала, что сказать дальше. Всё, что она приготовила — извинения, объяснения, предложения — исчезли из головы. Осталась только реальность: они стояли напротив друг друга, и впервые Йеджи боялась проронить что-то необдуманное.
Рюджин хмыкнула и снова посмотрела на закат, потом резко выдохнула:
— Ты так пытаешься извиниться? Забей. Мне они не нужны.
Она на секунду замолчала, добавив с лёгкой усмешкой:
— Точнее — извинения, а не мясо.
Йеджи не смогла сдержать улыбку.
— Хорошо… мясо твоё.
На мгновение между ними повисло молчание, но оно было уже другим — не давящим, а почти спокойным.
Йеджи мягко присела рядом, оставив между собой и Рюджин немного пространства.
— А та песня, которую ты играла… она была очень красивой.
Рюджин медленно провела пальцами по струнам, не извлекая звука, просто ощущая шероховатость дерева и металла.
— Это не песня. Скорее… страдание. От моей первой любви.
Йеджи не перебивала. Она чувствовала, что не стоит торопить этот разговор.
— В старшей школе, — начала Рюджин, глядя в темнеющее небо, — была одна девочка. Она училась в параллельном классе. Я тогда не сразу поняла, что именно чувствую. Всё было как во сне — взгляды, случайные прикосновения, глупые разговоры в коридоре. Я думала... что мы могли бы быть чем-то большим. Мне казалось, она чувствовала то же самое.
Она улыбнулась, но в этой улыбке сквозила усталость.
— И она знала. Знала, что я влюблена в неё. Я не скрывала. А когда я предложила… быть вместе, она просто отрезала. Сказала "нет" так, будто это было что-то грязное. Перечеркнула всё — дружбу, саму меня. После выпускного, уехала за границу. И больше я её не видела.
— Прости… это было что-то личное и я помешала? — прошептала Йеджи.
— Нет. Это было давно. Но, знаешь… всё, что я не могла сказать ей — я сыграла. Вот и получилось это.
Пусть Йеджи будет проклята, но это не она если в голову не лезут новые гениальные идеи от каждого шага.
Йеджи опустила взгляд, а потом медленно, почти неуверенно произнесла:
— Только не бей меня тапками, но что если… мы сделаем это твоим концептом?
— Чего? — Рюджин удивлённо повернулась к ней.
— История твоей первой любви. Без имён, без подробностей. Только чувства. Эта песня… она может стать главным треком. Это будет не фальш, не надетый образ — а ты. Настоящая. Живая. Не выдуманный концепт, а твоя история.
Рюджин долго молчала. Она смотрела куда-то мимо, потом на гитару, потом снова на Йеджи.
— Ты хочешь, чтобы я выставила на показ самое уязвимое, что у меня есть?
— Я хочу, чтобы люди услышали, какая ты есть. Услышали настоящую тебя, а не проработтанный нами образ.
— В Корее это тема довольно больная.
— А мы не говорим это напрямую. Пусть это будет история двух подруг, в котором одна из них безответно влюблена.
Йеджи не отводила взгляда. Рюджин нервно повела плечами, словно сбрасывая с себя внутреннее напряжение. Затем она сказала чуть тише:
— Дай мне время подумать.
— Конечно, — кивнула Йеджи. — Сначала поешь. Ты думаешь лучше, когда сыта.
Они обе усмехнулись.
И на фоне уличных фонарей, первого звёздного света и остывающего города что-то между ними впервые сдвинулось с мёртвой точки. Не как менеджер и артист. Как две уставшие души, нашедшие понимание.