Сладкий яд.

После той ночи на крыше всё словно сдвинулось с места, но не вперёд — а куда-то в сторону, на скользкую, непредсказуемую тропу. Марк чувствовал, как между ним и остальными натянулась нить — не доверия, не дружбы, а чего-то тревожного, почти подсознательного. Он стал частью «Порога» — но не один из них. Пока ещё нет.

Алиса избегала его. В коридорах отворачивалась, на репетициях отвечала коротко и сухо. Один раз он попытался с ней заговорить — она просто прошла мимо, как сквозь стекло.

Сандро по-прежнему был лёгким и ярким, но Марк чувствовал — его дружелюбие стало неискренним, механическим. За улыбкой пряталась усталость.

Кай же, наоборот, сблизился. Стал показывать Марку свои монтажи, уводить в подвальные студии и долго рассказывать о звуках, которые нельзя слышать ушами. Их разговоры были странными, зыбкими, как дым — но в них была правда.

А Ева... Ева усилилась. Будто всё, что произошло, только подпитало её. Она стала чаще брать в руки гитару, говорить жёстче, оттачивать интонации. Словно строила внутри себя стену — кирпич за кирпичом.

Но вот что по-настоящему изменило ритм: письмо от деканата.

«В связи с поступившей информацией о провокационном характере деятельности коллектива „Порог" и нарушении норм внутреннего распорядка, просим студентку Еву К. явиться на заседание комиссии по этике. Дата и время — указаны ниже.»

Письмо пришло рано утром, прикреплённое к двери мастерской. Почерк — безликий, официальный, как приговор.

В коридоре перед допросом

Коридор у кабинета декана был залит серым светом. Лампочка мигала, как пульс. Ева сидела на жёстком стуле, положив гитару рядом. 

Марк появился неожиданно. Он сел рядом молча, не глядя на неё.

— Ты не должна туда идти одна, — сказал он наконец.

— А ты будешь там делать что? Читать стихи о свободе? — Её голос был устал, но не враждебен.

— Нет, просто... Я хочу быть рядом. Если ты позволишь.

Ева посмотрела на него впервые за долгое время. В её лице было что-то ироничное, но глубоко под этим — благодарность.

— Ты ещё не понял, да? Это не спектакль. Это уже началось по-настоящему.

— Тем более я должен остаться.

Дверь кабинета отворилась. Изнутри показался кто-то из администрации в костюме с бейджем. Холодный взгляд, плоская улыбка:

— К. Ева, проходите.

Ева встала. На секунду — колебание. Потом она шагнула вперёд, гитару оставила Марку.

— Держи, отнеси в "порог". Не доверяю им.

Он сжал футляр, как клятву. Дверь закрылась. Коридор остался тих.

***

Университет искусств, административный корпус. Узкий коридор, пахнущий пылью и старой бумагой, не менялся десятилетиями. За массивной деревянной дверью — комиссия. Декан, представитель студсовета, охрана, кто-то из кураторов.

Ева сидела напротив, нога на ногу, руки сложены. На ней — строгая чёрная рубашка, подчёркивающая острые скулы, и тёмные джинсы. Волосы собраны, лицо — холодное, как керамика. Она смотрела прямо, не отводя глаз, даже когда говорили самые неприятные вещи.

— Вы превысили полномочия.
— Ваши инсталляции ставят под угрозу репутацию университета.
— Вы манипулируете другими студентами, подстрекаете к действиям вне рамок закона.
— Перформанс на крыше, подделка документов, вторжение на территорию общежития, попытка скрыть участие в демонстрации под землёй...

Слова лились, как яд. Но она молчала. Когда наконец дали слово, Ева произнесла только одно:

— Это искусство. А вы боитесь, потому что оно вам неподвластно.

Секунда тишины.

— Вы отстранены от всех инициативных проектов. На ваше дело будет наложен временный запрет. — Декан снял очки. — На следующем заседании решится ваш статус в университете.

Ева встала. Кивнула. И вышла.

Тем временем, внизу, в аудитории, где обычно репетировали "Порог"

Кай бил по струнам, но звуки получались нервными, срывающимися. Алиса сидела у стены, обняв колени. Сандро мрачно курил у окна. Влад молчал, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, сжёвывая мысли как жвачку. А Марк.. придя в аудиторию, он первым делом рассказал о происшествии.

— Почему мы вообще позволили ей идти одной? — бросил Кай.

— Она бы не позволила никому вмешаться, — хрипло ответила Алиса.

— Но если её выгонят?

— Тогда мы устроим выставку в подвале. Или на площади. Или в музее тишины. — Сандро усмехнулся. — Она не из тех, кого вычёркивают.

— А Марк? — Влад посмотрел на него. — Он ведь тоже под ударом. Если она потянет всех...

Но в этот момент дверь отворилась.

Ева.

Она вошла медленно, как будто сквозь толщу воды. Вся напряжённость держалась в плечах, но лицо было спокойным. Она прошла мимо всех — и остановилась только перед Марком.

— Пойдём.

Он не сказал ни слова, просто встал и пошёл за ней.

Они оказались на лестнице, ведущей к чердаку, потом на крышу.

Весенний воздух был острым. Лёгкий туман тянулся над крышами корпусов. Ева села на край, свесив ноги. Марк устроился рядом.

— Они боятся меня, — сказала она. — Потому что я не хочу играть по их правилам.

— А я боюсь за тебя, — тихо ответил он.

Она обернулась. Их взгляды встретились. В этом взгляде было всё: растерянность, боль, неумолимое притяжение.

— Ты правда хочешь быть со мной? — спросила она.

Он не ответил словами. Просто потянулся к ней, осторожно, будто к чему-то хрупкому. Она не отстранилась. Их губы встретились — не в порыве, не в страсти, а как признание. Тихое. Но безвозвратное.

Над ними сгущался вечер. Под ними бурлила жизнь, полный зал, недописанные полотна, гудящий университет.

А наверху была только крыша. Они. И ощущение, что это — начало конца. Или конец начала.

На следующее утро «Порог» встретил тишиной. Не той, что мягко растекается по мастерским, когда никто не говорит. А той, что давит на грудь и выедает изнутри.

Старый спортзал казался вымершим. Даже проекционные экраны, оставленные включёнными на ночь, лишь тускло переливались в полумраке. Кай сидел на полу, перебирая плёнки, будто выискивая в них улики, которые могли бы спасти их всех. Алиса бесшумно варила кофе, словно укрываясь за ритуалами.

Сандро рвал на части какой-то плакат, на котором ещё вчера было изображение Евы в гальванической короне из проводов. Он не говорил, только сжимал зубы, пока не скрипели.

— Нас прикроют, — сказал он, наконец. — Начнётся с Евы, закончится нами.

— Мы и так были под прицелом, — Кай бросил на него короткий взгляд. — Просто теперь в глазах системы у нас есть лицо. И это лицо — она.

— Она герой. — Алиса говорила почти шёпотом. — Или уже мученица.

— Не романтизируй, — процедил Влад, входя в зал. Его голос был другим — ровным, почти усталым. Он бросил на стол папку.

— Что это? — спросил Кай.

— Запросы. От деканата. Списки участников последнего выступления. Фото. Записи камер. Нас берут в кольцо.

Молчание. Тишина, наполненная страхом. Кто-то сглотнул. Кто-то шагнул назад.

— Мы знали, что играем с огнём, — произнёс Влад. — Только забыли, что огонь иногда добирается до тех, кто не готов гореть.

Он посмотрел на Марка.

— Ты с ней теперь?

Марк не ответил сразу. Но взгляд его был прямым.

— Да.

— Тогда готовься выбирать. Очень скоро.

Поздно вечером. Крыша. Ева и Марк.

Крыша снова стала их убежищем. Шум города был далеко внизу, как фон — незначительный и чужой.

Ева сидела, обмотавшись в тонкое пальто. Марк лежал рядом, глядя в серое небо, где не было ни звёзд, ни лунного света — только дымка, как занавес.

— Они сдадут меня, — сказала она. — Или сами сгорят. Влад будет держать дистанцию, Алиса будет молчать. Кай взорвётся. Сандро — предсказуем, но устал.

— А ты?

— Я привыкла быть крайним элементом. Я — искра. Но искра без воздуха — просто точка.

Она резко встала. Глаза — как у зверя, которого загнали в угол, но который ещё не сломлен.

— Я не собираюсь исчезать, Марк. Если они закроют нас — мы откроем другое. Если меня выгонят — я вернусь под другим именем. Я не сдамся.

Он поднялся, подошёл к ней.

— Я не хочу, чтобы ты исчезала, я боюсь, что это всё тебя сожжёт.

— А ты? — спросила она. — Ты со мной или ты просто смотришь на огонь?

Он положил ладонь ей на шею. Большой палец скользнул по её щеке.

— Я в нём. С тобой. И если ты пылаешь — пусть. Но я не дам тебе сгореть одна.

Она поцеловала его — резко, на грани. Как будто в этом поцелуе — вся её ненависть к системе, вся боль от собственного одиночества, и первая настоящая вера в кого-то.

Внизу, в зале

Влад стоял у окна, глядя на верхний этаж, где тускло светилось окно чердака.

— Игра началась, — сказал он тихо.

Сандро, сидевший рядом, не обернулся:

— А если мы проиграем?

— Тогда хотя бы сделаем это красиво.

Пульс перед бурей

Спортзал больше не казался мастерской — теперь он дышал, как зверь. По углам — завешанные ткани, под ними конструкции из труб, металлических пластин, старых телевизоров. Воздух был плотный, насыщенный запахом клея, пыли и пота. На полу — схемы, гвозди, отрывки газет, на стенах — хаотичные надписи вроде «ГЛАСОМ ПРОТИВ» и «ЗА ГРАНЬЮ МОЛЧАНИЯ».

Кай управлялся с проекциями — его руки двигались быстро, как у дирижёра. Сандро проверял звуковую схему. Алиса набирала код на пульте света, но краем глаза всё время следила за Евой и Марком.

Они стояли в углу. Ева в чёрной рубашке, расстёгнутой на одно плечо, с гитарой в руках. Марк держал в руках старый фотоаппарат. Он снимал её, не как художник — как человек, запоминающий навсегда. Ева не отворачивалась. В её глазах было что-то новое — уязвимость, которую она позволяла только ему.

— Ты опять за ней, — не выдержала Алиса, сдержанно, почти беззвучно, подошедшая сзади.

Марк опустил камеру.

— Это важно.

— Кому? — Она посмотрела на него. — Ей? Тебе? Или твоей новой версии самого себя, в которой ты, наконец, тоже что-то значишь?

Он не ответил.

Алиса сжала руки. Потом почти шепнула:

— Я знаю её дольше. Я видела, какой она была после метро. После Владислава. После всего. Она всегда ломается в тишине. Не будь для неё очередным огнем, Марк. Она не выдержит.

Он смотрел ей в глаза.

— Я не хочу, чтобы она ломалась. Я хочу, чтобы она жила.

Алиса улыбнулась криво.

— Тогда лучше уйди. Пока всё ещё можно.

Позже. Ночь. Крыша.

Ева сидела, перебирая струны. Ветер трепал её волосы, но в остальном она казалась непоколебимой, как скала.

Марк сел рядом. Протянул термос.

— Чай с кардамоном. Помнишь?

Она кивнула, но не взяла.

— Ты боишься?

— Да, — признался он. — Но не за себя.

Она всё ещё смотрела вперёд.

— Они нас раздавят, Марк. Не впрямую — системно. Молчанием, изоляцией. Превратят в ничто. И я не знаю, что страшнее — быть сломленной или быть забытой.

Он положил руку ей на плечо. Её кожа была холодной.

— Ты не одна.

Только тогда она повернулась.

— Я знаю. Поэтому и страшно.

Они замолчали. Внизу, в спортзале, Влад разговаривал с кем-то по телефону. Его голос был сух, выверен, словно выстрел.