Часть 37
Володя молчал, а Юрка, как заворожённый, смотрел на реку. Думая о том, как тяжело, почти невозможно было после позорного вылета из школы заставить музыку замолчать, а потом научиться жить в тишине. Он до сих пор не поборол рефлексы и бил себя по рукам, до боли стискивал пальцы, лишь бы отучить их барабанить любимые произведения и произведения собственного сочинения по любой поверхности. Вот и сейчас он невольно колотил пальцами о вёсла, не узнавая, да и не стараясь узнать мелодию.
- Но почему это выявили только в восьмом классе? - осторожно поинтересовался Володя. - Неужели раньше?..
- Да потому что я и мой талант тут вообще ни при чём! - фыркнул Юрка.
Володя раскрыл рот:
- В смысле?
- В прямом! Учился у нас сынок главы горисполкома. Посредственность полная, и школу прогуливал, но в консерваторию поступить хотел. Вот его и продвинули на моё место. - Юрка схватил вёсла и издевательски ухмыльнулся: - Как тебе такой расклад: Конев живёт музыкой, но учиться он недостоин - «среднячок» же, а Вишневский школу прогуливает, но ему можно, он ведь - талант? Причём никаким талантом он не был! Каково, а?
- Да уж... - протянул Володя, явно не зная, что на это ответить, стушевался и отвёл взгляд.
Юрка старательно, но безуспешно душил в себе злость, которая вырывалась наружу, проступая красными пятнами на щеках, звуча желчью в его голосе, сверкая лихорадочным блеском в глазах. Призывать к благоразумию настолько раздражённого Юрку - даже его гребки были такими резкими, что лодку мотало, - бесполезно, наверное, поэтому Володя и молчал. А у Юрки слова нашлись, он начал сдавленно:
- А каково было мне, когда на следующее лето я попал в «Ласточку» с этим номенклатурным уродом в одну смену, в один отряд? А этот ублюдок, говнюк!..
- Эй, потише с выражениями, - осадил Володя, но охваченный гневом и обидой Юрка не обратил на него никакого внимания. Налёг на вёсла и принялся грести с остервенением, обливаясь потом, но совершенно забыв о жаре.
- Это всё из-за него, из-за него меня турнули! Это он мне жизнь сломал! И ведь моего унижения в школе ему оказалось мало! Он решил ещё и здесь подговнить - при всём лагере назвал меня жидёнком! Тут уж я не выдержал, вмазал по роже, тоже при всех. Хорошо вмазал, нос расквасил, кровь хлестала... Я никогда так сильно не бил, - Юрка горько усмехнулся, - руки берёг. Мне ведь бабушка с самого детства твердила: «Юра, береги руки. Юра, береги руки». А что их беречь? Для чего беречь?
- Погоди, а почему «жидёнок»? Ты разве еврей? - спросил Володя, пытаясь увести его от болезненной темы.
- По матери, - не глядя, кивнул Юрка.
- Но как Вишневский об этом узнал? По тебе этого вообще не видно, русский как русский: имя, фамилия, лицо, волосы - ничего еврейского.
- Не знаю, наверное в ду́ше увидел...
- Как это? - не понял Володя.
Юрка хмыкнул и легкомысленно пожал плечами:
- Семейная традиция.
И тут Володя сообразил. Вздёрнул бровь и протянул, бессовестно разглядывая Юрку с ног до головы:
- О-о-о... Вон оно что... Интересно...
У Юрки едва не вырвалось: «Показать?» Но под непомерно любопытным, въедливым взглядом он растерялся: «Что он там себе воображает?!» И из дерзкого стал застенчивым. Судорожно улыбнулся, покраснел, опять стало жарко.
А Володя смотрел ему в лицо полными какого-то священного трепета глазами - видимо, дошло, видимо, примерил на себя его шкуру. И, скривившись, оторопело прошептал со свистом:
- Ёлки-палки, какой ужас!
Это и рассердило, и возмутило, и оскорбило Юрку так, что он принялся отчитывать себя за излишнюю откровенность в столь щепетильных вопросах. Ведь из-за Юркиного длинного языка Володя невольно влез в его интимное и, судя по заинтригованному виду, убираться оттуда не спешил. «Значит, про журналы говорить Володя запрещает, а про мои интимные места думать - это пожалуйста?!» - мысленно негодовал Юрка. Своей реакцией Володя всё-таки сильно его задел. А тут ещё и внутренний голос вкрадчиво напомнил про казус на вчерашней зарядке и полный мурашек сон и вдобавок к жаре внешней обдал жаром внутренним, да так, что лёгкие скрутило.
- Я этого не хотел! - вслух раскаялся Юрка и, глядя в ошарашенные глаза Володи, опомнился и залепетал по теме разговора: - Во-первых, меня никто не спрашивал. Во-вторых, я был маленьким и ничего не помню. И в-третьих... это... не воображай тут! Это вообще никого не касается! И никакой это не ужас!
- Нет-нет, что ты. Я ничего такого! - Володя замотал головой, краснея до корней волос. - И вообще, в этом на самом деле нет ничего особенного, это старая традиция, ей несколько тысяч лет, это нормально... в принципе... А ты религиозный?
- Дурак, что ли?
- Тогда тем более...
Юрка фыркнул и оглянулся, лишь бы отвлечься. Вокруг не было ни следа цивилизации: ни домика среди зарослей, ни крыши на горизонте. Они проплыли уже не первый километр. Лагерь и станция давно скрылись за крутым поворотом реки, и теперь ребят окружал красивый, но скучный пейзаж - одинаковые редкие леса и дрожащие в жарком мареве поля. Взгляду было не за что зацепиться. Пожалуй, только за виднеющийся вдалеке высокий холм и крохотную беседку на нём. Но их путь лежал не туда. Юрка прикинул, уже совсем скоро они прибудут к месту назначения.
Негромкий Володин голос вырвал его из размышлений:
- И всё же я очень рад, что ты рассказал мне об этом. В смысле, о музыке. Оказывается, я совсем тебя не знаю.
- Как и я тебя, - пожал плечами Юрка. - Я рассказал тебе про музыку не потому, что ты спросил... Точнее, ты, конечно, спросил, но я мог бы умолчать или как-нибудь обойти этот вопрос. Но тебе решил довериться.
Володя посмотрел на него с благодарностью.
- Знаешь... - тихо сказал, - я тоже могу открыть тебе самую страшную тайну, но о ней никому никогда ни в коем случае нельзя узнать. Обещаешь?
Юрка кивнул, недоумевая - разве он успел дать повод для недоверия? Конечно же, он не расскажет, в чём бы Володя ни признался.
- Вот ты, Юра, отказываешься жить так, как велят, - Володя склонился к нему ближе и совсем понизил голос, хотя их некому было услышать посреди реки, в шуме камышей. - Говоришь, у тебя родственники в ГДР... А сам ты никогда не хотел из страны уехать?
Этот вопрос походил на риторический, но Юрка ответил:
- Ну... бабушка пыталась вернуться в Германию, это ведь её историческая родина. Но не пустили. У меня там дядя, но двоюродный, так что вряд ли...
- А я хочу уехать, - перебил Володя. - Вернее, не просто хочу, а это и есть моя главная цель!
У Юрки отпала челюсть:
- Но ты же комсомолец, ты же такой... правильный, партийный, ты же...
- Именно поэтому я, как ты говоришь, «правильный» и «партийный» - чтобы добиться этой цели! Юр, логика ведь проста - из СССР свободно выпустят только коммунистов, ещё свободнее - «проверенных» коммунистов и само собой, «проверенных» коммунистов-дипломатов с дипмиссией.
- А чтобы стать дипломатом, ты поступил в МГИМО... - закончил за него Юрка. Володя кивнул.
Пусть в округе на несколько километров вокруг не было ни души, от его тихого голоса, от взволнованного тона и от того, что он несколько раз опасливо оглянулся по сторонам, по Юркиной коже пробежал мороз и зашевелились волосы. Услышь кто-нибудь Володю, его бы мигом выгнали из комсомола с позором. Вся жизнь и цели под откос! А он рассказал о таком Юрке. Не потому он просил молчать, что не доверял, просто правда слишком опасная.
- И куда ты хочешь? - спросил Юрка.
- В Америку.
- На мустанге по прериям? - нервно хохотнул.
- На мотоцикле. «Харлей Дэвидсон» - слыхал о таком?
Юрка не ответил. О таком мотоцикле он не слышал, а про работу дипломатов ничего не знал, но за Володю стало тревожно. Тут же вспомнилось его «не при Сталине живём» - но ведь это так себе отговорка.
Всё еще пребывая в легком шоке, Юрка чуть не пропустил нужный поворот.
- О, а вот и оно! Вот тут, - воскликнул он и указал пальцем на стену камышей.