Ритм восстания

Чем дальше возлюбленные друг от друга, тем сильнее их желание воссоединиться. Чувства нельзя уместить в шкатулку и запереть их на ключ; с таким успехом они выскочат подобно чертику из табакерки. И даже родительский контроль не в силах помешать отдельным звездам стать двойными и обратиться в сверхновую.
Днем, словно заточенная в башне принцесса, Симран находилась в своей обители. Она теперь мало общалась с отцом и свободное время проводила или с братьями, или за кухонной печью. Если не занималась уроками, бралась за вязание, уборку или чтение французских новелл. Перечитывала Байрона, время от времени возвращалась к сестрам Бронте. С матерью держалась холодно, но не забывала проявлять должного уважения, хотя к ней, как ей казалось, относились несправедливо предвзято. Всюду мерещилось, будто мать наблюдала за её жизнью. Проверяла её туалеты, телефон убрала в зал, ближе к дивану, на котором Бенджамин проводил свои вечера. Разбирала почту. Для Симран все подобные ритуалы были унизительны и раздражали до того, что она почти не показывалась из своей комнаты.
Бенджамин сохранял малодушие. Он уверен в своей абсолютной правоте и потому выжидал, когда дочь созреет для извинений. Между тем, в отличие от своей благоверной, он не оказывал на Киви сильного давления, не рылся в её личных вещах и не косился на дочь с подозрением. Бенджамин жестом дал понять, что лишает Симран досуга, а ей с этим оставалось смириться, потому как он в доме - закон и порядок.
Однако день не вечен, наступает сумрак, и под покровом ночи Киви покидала свою башню с драконами. Джек помогал ей пробраться через окно, не издавая шума. Тогда, обнявшись, они подобно воробьям уносились прочь от гнезда и ворковали там, между небом и землей...
Наступила ночь прощаний, волнующая пора, когда «Цитадель свободы» опустеет на неопределенный срок и Нью-Йорк лишится островка поэзии. Отнюдь никто не плакал. Напротив, битники устроили прощальную вечеринку с музыкой и танцами, с экзотическими закусками и напитками, на которые каждый не пожалел спустить последние деньги. Полупьяные, хмельные, взбудораженные и чувствительные, господа поэты, сотрясали плясками украшенную мишурой квартиру. Симран с восторгом оглядела «Цитадель свободы» и сбросила с себя шерстяную парку. Разноцветные гирлянды свисали со стен и люстр прямо на голову, опрашивая человеческие макушки в радугу.
— Это точно проводы, а не новогодний карнавал? - спросила она Джека.
— Кто сказал, что проводы должны быть обязательно грустными?
— Вот именно! - подхватил его слова Буфф, появившись изо спины и по-родственному обняв голубков; он смачно чмокнул обоих. — Мы только вас и ждали, достопочтенные Mesdames et Messieur! Скажи, милая, Джек поведал тебе о нашей развлекательной программе?
— Нет, сэр.
Они медленно пробирались сквозь шумную толпу и танцоров к зоне отдыха. Диваны отодвинули к дальному углу, чтобы уставшие от кутежа смогли в более-менее спокойной обстановке выкурить сигарету.
— Как это «нет»! Джек, где твои манеры? - театрально воскликнул Буфф.
— А где твои кальсоны? - парировал, в свою очередь, Рокфри.
Буфф проследил за его взглядом и осмотрел свои пухлые ноги в прямых вельветовых штанинах.
Между собой они нередко шутили о рыцарском происхождении поэта, а любой уважающий себя бравый воин носит кальсоны.
— Туше, мой мальчик. Но, смею напомнить, что современное рыцарство подразумевает нечто большее, чем достойное нижнее белье.
— Вы так полагаете, monsieur?
— Oui! Рыцарство в нынешнюю эпоху - это склад ума! Умение совершать подвиги не для того, чтобы впечатлить даму, но для того, чтобы вдохновить общество совершать благие поступки. Исправьте меня, mon chéri, если я в чем-то ошибаюсь! - обратился Буфф к Симран, игриво подмигнув.
Девушка хихикнула.
— Трудно не согласится с правдой.
— О! В этом её прелесть - с правдой остается лишь примириться! Иначе невольно можно выставить себя глупцом!
Они подошли к мятым диванам. На кофейном столе разбросаны раскрытые крекеры, бычки от сигарет, не раскуренная трубка. Игральные карты валялись тут и там и предавали беспорядку характер; а пивные крышки, притом разной марки, заменяли шахматные фигуры на раскрытой бело-коричневой доске.
Аллен и спящий Лу, которому Стив Крокс рисовал маркером усы, разлеглись на парчовой обивке.
— Я вспотел, - крякнул Аллен рассеянно, кивнув в знак приветствия прибывшим гостям.
— Это плачет тело, - разъяснил тому Стив, закончив разукрашивать спящее полотно.
Лу даже не шелохнулся, так и храпел с разинутым маленьким ртом.
— За что вы с ним так? - спросила Симран.
Стив Крокс защелкал крышкой маркера и весело ответил:
— Усы красят мужчину ничуть не хуже шрамов.
— Но не такие же! - возразила Симран, на что авантюрист-художник шикнул на свой указательный палец.
Он оценивающе посмотрел на нарисованные усы, как если бы сам Да Винчи изучал Мону Лизу после окончания работы. Вдоволь налюбовавшись, Стив деловито изрек:
— Ему они подходят! Он временами тот еще фашист, будьте уверены!
Джек посмеялся над замечанием битника, и Киви признала поражение. Очевидно, существовали неведомые ей факторы, что послужили вдохновением для слегка пьяного Стива попробовать себя в живописи.
— Ах, чудесный вечер! Последний вечер в разбитом калейдоскопе! Милый город Нью-Йорк!
— Будете ли вы тосковать по Нью-Йорку? - вдруг прозвучал такой вопрос, что одним махом заставил правую часть зала умолкнуть.
Товарищи-поэты всерьез задумались.
— Разве что по теплым пьяным вечерам на Гринвич-Виллидж! О боже, храни этот кусочек рая в сердце ада! Этот чудный сад Семирамиды! - пропел страдальчески Стив Крокс, вместе с ним окунулись в сладкие воспоминания и другие.
Место для поэзии, полета мысли, для музыки, возносившее даже грешников к вратам Олимпа. Уж не упомнить Джеку, когда в последний раз он кутил в одном из клубов богемного островка.
Гринвич-Виллидж славился не только своей архитектурой со старинными домами из красного и серого кирпича вперемешку с современными конструкциями, но и уникальной неподдельной атмосферой вечной эйфории, пульса жизни, культуры. Узкие извилистые улочки переносили прохожих в тихие пригороды, где нет незнакомцев, но остались такие исчезающие ценности, вроде соседства, взаимовыручки, товарищества, что в корне отличалось от отчужденного мегаполиса. Здесь каждый камень считался родным.
В Гринвич-Виллидж стекаются новаторы со всего Нью-Йорка. Непонятые массами, они создают здесь свои пристанища и делятся талантами, выражающимися наружу через литературу, музыку, живопись. Ах, сколько картинных галерей можно повстречать на совсем пути, дорогой читатель! Если вы однажды решите посетить Нью-Йорк, не поленитесь заглянуть в Нижний Манхэттен, округ второй. Ибо здесь обитают личности слишком яркие для толпы и слишком открытые, чтобы мир их принял. Именно в одном из книжных магазинчиков Гринвич-Виллиджа Джек приобрел для своей библиотеки книги Керуака, Берроуза, Генри Миллера, а точнее его роман «Тропик Рака», запрещенных в то время Артюра Рембо, чья поэзия считалась провокационной и непристойной, Гертруды Стейн; некоторые из её работ подвергались цензуре из-за откровенных описаний гомосексуальных отношений. Винтажные лавки не боялись выставлять на витрины аксессуары для употребления наркотиков, большие кошачьи очки, которые расхватывали, по обыкновению, хиппи; шейные, весьма вульгарные, ожерелья из бусин или кожи, также имели популярность ошейники для сексуальных игр, порнографические браслеты с изображением обнаженных тел. Одним осенним вечерком такой браслет достался Джеку совершенно бесплатно: налакашись, Буфф и Дори прикинулись парочкой, чтобы умаслить хозяина лавки, известного в тесных кругах педераста, и заполучить подарок. Поверив в любовь между битниками, растроганный торгаш пожертвовал им по браслету. Дори отдал свой Джеку.
— Как же было хорошо! Да не настигнет оазис в сердце пустыни треклятый кризис!
— Да не прикроют Красные огни! И пусть браки не рушатся, но мужская похоть кормит девочек из Мэдисон-стрит!
— И пусть прозреют нытики-толстопузы! Те, что набивая желудок грязными деньгами, плачут от голода! И пусть прозреют слабаки-тарзаны! Нечего кидаться друг на друга за банан, но бояться самому взобраться на пальму!
— Да не иссякнут припасы алкоголя! Никогда! Иначе тутошние американцы протрезвеют и увидят всю мерзость Нью-Йорка! Пусть пьют до конца жизни и не ведают уродства своей земли!
— И пусть даст Бог христиан им ума и милосердия! Ум, - чтобы остаться им людьми, а милосердие, дабы не забить камнями сотворенную ихним Господом Богом черную челядь. Попомните, братцы, человек сожрет человека, как Кронос поедал своих детей. И то и другое было и будет сделано со страху!
Битники кивнули друг другу. Аллен поднял бутылку пива:
— За славный город Нью-Йорк!

*
С интересом наблюдая за матчем-реваншем настольного футбола, Киви не сразу расслышала вопрос.
— Симран, играешь ли ты в техасский холдем? - прыгнул в кресло Буфф, перемешивая карты.
— Что это?
— Одна из разновидностей покера, - шепнул ей на ухо Джек и поднял палец, — я в игре, а она поболеет за меня.
— Не вопрос! На что играем?
— А надо обязательно на что-нибудь играть? - внимательно следя за тем, как тасовал карты Буфф, поинтересовалась Киви.
Битники хохотнули.
— Нет, но ставки добавляют игре перчинки.
Джек, Буфф, Стив Крокс и Аллен уселись ровнее, а блаженные улыбки стерлись с их лиц. Рты превратились в спокойные линии, зато глаза, орлиные и свирепые, заострились друг на друге. Они играли напряженно и не жадничали ругательствами, из-за которых Симран неловко отворачивалась, делая вид, словно её интересовали стихи. По другую сторону, собравшись в круг, битники читали свои творения. Спокойная мелодия саксофона раздавалась приглушенно. Несколько человек танцевали медленный вальс или румбу, чтобы подчеркнуть страсть разраставшуюся между ними. Они не стеснялись касаться друг друга, сжимать те области, которые принято называть личными. Шептать на ушко, едва касаясь мочки губами. Прижимать грудь к груди, а бедра к бедрам. Ловить ртом чужое дыхание. Пространство близь патефона казалась отдельной частью, не из мира сего. Словно схлопнулись две вселенные. Интимная атмосфера гипнозом притягивала внимание Симран, у которой быстро забилось сердце, когда она смотрела на флиртующие фигуры и совсем не замечала происходившего подле неё самой.
Джек, между прочим, уверенно шел к победе.
— Гляди, малышка, как старина Джек сейчас надерет задницы плешивым псам, - глотнул пива раззадоренный гений.
Они вскрыли карты, и брюнет с победным кличем подорвался с места, отчего из спячки вышел ничего не понимающий Лу. Спросонья, с красными глазенками, он расстроенно, почти напуганно оглянулся.
— На эти деньги мы сходим в ресторан, - чмокнув мягкие губки, Рокфри сунул в карман заслуженную награду.
— Халтурщик! - закурил Аллен.
— Обещал же больше не играть с тобой! Бес опять попутал!
— Да ладно вам! Ведь всем известно, что влюбленным везет! Им сопутствует сам Амур. Вон как стрела его торчит из задницы, - сказал Буфф и, бросив взор на до сих пор ошалелого после сна Лу, покатился со смеху.
Всех сильно повеселили гитлеровские усы и вылизанная набок челка. Лу, посмотрев свое отражение в ложке, в бешенстве заругался, пытаясь стереть маркер и поправить свою прическу, однако товарищи этому всячески препятствовали. Они хором залаяли, отлично имитируя немецкий акцент.
— В вас нет ничего святого! Моя бабка была еврейкой! - фыркнул сердито Лу, смочив горло водкой.
— Ну так это хорошо, что она не видит тебя таким! - хохотал, гордясь бешеным успехом, Стив и, имитируя нацистов, прибавил: — Hände hoch! Ratte! Ratte!
Охваченный весельем, Буфф откинул голову на спинку дивана и свистнул находившимся рядом с патефоном.
— Эй, там! А ну поставьте нам Рэя Чарльза! И побыстрее!
— А кто такой Рэй? - не смогла унять любопытство Симран, когда услышала недовольный вздох Рокфри.
— Моя подагра, - ответил тот безрадостно, — это вошло в традицию. Они не могут не спеть мне её...  
Битники все как один поднялись на ноги и, щелкая пальцами, запели в унисон:
— Проваливай, Джек, и больше не возвращайся, не возвращайся, не возвращайся! - указывая на нашего гения, скалились они в диком танце. Их ноги, словно не слушаясь, отбивали бешенный ритм, а прыжки сотрясали пол.
Джек схватил Киви и потянул на себя, и оба соединились в энергичном танце боп. Он вращал её, кружил, как пушинку и хлопал, когда она раскрепощалась и подпевала вместе со всеми. Потом они танцевали ламбаду. Длинная цепочка поэтов прошлась по всей комнате под взрыв хлопушек, конфетти и всплеск шампанского. На короткий миг комната со всеми её обитателями будто оторвалась от земли и рванула к облакам огненным метеором. Покоряя стратосферу, они со свистом пробились в космос и разукрасили его в желтый, фиолетовый и зеленый - в цвет конфетти и хлопушек. Танцевальная лихорадка битников не уступала испанской фиесте: от диких плясок и криков дрожала мебель, воздуха не доставало из-за резких запахов пороха, коньяка, рыба, парфюма, пота и блевотины. 
Уставшая и взмокшая, в конце концов, Киви упала в объятия Джека. Они жадно глотали остатки свежего кислорода, покрасневшие и счастливые от того, что растворились в моменте. Симран широко улыбалась, обняв его плечи. Он наклонился к ней ближе, потерся носом о румяную щеку.
— Не хочу, чтобы эта сказка заканчивалась, Джек, - произнесла она вполголоса, — не хочу возвращаться домой.
— Не думай сейчас об этом. Ты в моих руках.
— И ты не отпустишь?
— Напортив, я прижму тебя сильнее. Вот так, - он сжал её крепкими руками.
Она блаженно вздохнула.
— Может быть, я сплю?
— Невозможно двоим видеть один и тот же сон, - Джек убрал челку с её лба, наслаждаясь видом её светящихся, словно черный сапфир, глаз.
— Хорошо... потому что я очень счастлива. И если вдруг это все-таки сон и однажды я проснусь в пустой комнате, мне не о чем жалеть.
Джек с усмешкой оглядел её розовые лицо.
— Ты как будто пьяна, моя дорогая.
— Ох, если бы так! Поверь мне, хуже. Я обречена на тебя.

*
Стукнуло за полночь. Праздник дошел до стадии разложения, когда одна половина уже недееспособна, а у другой открылась второе дыхание. И пиво пьется проще, и музыка слушается лучше, и сигареты курятся быстрее, зато ночь растянулась подобно жвачке.
Приуныв из-за усталости, Симран бродила по пространству и с нежностью обследовала каждую вещь, что попадалась на глаза. Мир битников для неё соотносился со страной чудес, в который Алиса попала через кроличью нору. И действительно! Многие здесь чудаковатые, как и обитатели сказки. Симран вновь поймала себя на мысли, что спит и происходившее здесь ей мерещится.
Дабы проветрить голову, потяжелевшую от снующих соображений, она вышла на крыльцо. Ни звезд, ни луны. Один только ветер, замысловатые тени из-за стоявших в ряд фонарей, едва рассеивавших ночь, и каменные стены. Вдали раздавался сигнал клаксона.
Вскоре Симран поняла, что она не одна: Мэри, закутанная в плед, сидела на поребрике и курила бразильскую сигару. Лишь сейчас Симран услышала крепкий запах табака, что неплохо гармонировал с возникшей меланхолией.
— Почему ты сидишь здесь одна?
Услышав мягкий голос за спиной, Мэри скривила один уголок рта. Она быстро угадала, кому он принадлежал. Ей пришлось весь вечер слышать этот голос, видеть её фигуру там-сям; и Мэри слегка злилась, что и теперь не могла избавиться от её присутствия.
— Очевидно по той же причине, что и ты.
Посчитав ответ за одобрение, Киви присела рядом с беглянкой. Она обняла свои колени, устраиваясь поудобнее и, морща нос от проживающего запаха табака, дружелюбно спросила:
— Ты кого-то избегаешь?
Мэри повернулась к ней и, не сдержав усмешки, пустила сигарный дым в небо.
— Ты не такая уж и глупая, как я думала.
— А ты не единственная, у кого складывается обо мне неправильное впечатление.
— Неужели? - не без иронии фыркнула Мэри.
— Это так. Поэтому я тебе неприятна?
На миг девушка замерла.
— Ох! Вот так, без всякой деликатности, прямо в лоб?
— Деликатность в нашем случае является дешевым лицемерием. Не лучше ли говорить как есть?
Мэри оценивающе прошлась по ней взглядом. Поначалу Симран была ей неприятна, потом, когда Джек стал тверд в своей любви к ней, Мэри начала её ненавидеть. В этой девчонке, думала Мэри, есть что-то гниловатое; то, что никто не замечает, однако ей отлично слышна эта вонь.
— Как угодно.
— Почему я тебе не нравлюсь?
— Потому что ты муха. Маленькая назойливая муха, которая жужжит вокруг Джека и никак не отстанет. Что становится с благоухающим цветком, если вместо бабочки, в нем обитает жук? Цветок гибнет.
— Так дело в Джеке?.. - отшатнулась Симран, не ожидая столь дерзкой честности.
— Не в Джеке, дура, а в любви. Всегда все сводится к любви, - сердито бросила Мэри и закончила дымить сигарой.
Некоторое время они решили молчать, но обе думали об одном и том же. Мэри бросала на хмурый девичий профиль задумчивые взгляды. В одном она согласна с Джеком, девочка красивая, это ангельская красота, непохожая на типаж, с которыми прежде забавлялся парень. На стороне Симран молодость и невинность, а это большой козырь, к тому же для мужчин повидавших женщин разных сортов.
Мэри опустила глаза на браслет. Симран носила его постоянно, даже не подозревая, что истинная хозяйка сидела рядом.
— Ты любишь его? - вдруг решительно поглядела на неё Киви. — Не бойся отвечать честно.
— Я никого не боюсь в этом свете, милая, - Мэри обнажила зубы в гримасе и, дав себе время на размышление, покорно ответила: — Люблю.
— Теперь мне ясна твоя враждебность...
— Нет, ты ничего обо мне не знаешь! - рыкнула Мэри. — Я ушла из дома совсем девчонкой. Отец вернулся с войны контуженным и постоянно пил, а напиваясь, бил нас с мамой. Бабушка вечно вставала на его сторону. Однажды я дала ему отпор, а он меня почти что пристрелил. Вот я и сбежала. Мне тогда только стукнуло шестнадцать, с собой даже документа не было. Ничего не было на руках, а у нас зимы суровые. Я думала, что умру, хотя очень этого не хотела... Но мне был послан судьбою Витя. Думала, мой спаситель, а нет, мразь эдакая... - горько усмехнулась Мэри, придаваясь воспоминаниям. — Он нашел мне кров, кормил меня, заботился, а потом напился с другом и, видимо, вспомнил, что я не просто бродяжка, а еще и видная баба, никем не тронутая...
Симран с ужасом распахнула веки. Глаза Мэри остекленели - в них отразилась боль. Застыв с печальной улыбкой, она шмыгнула носом.
— Наутро я сбежала.
— А как же полиция?
— В Советском Союзе не принято заявлять о таких вещах. Это позор. Да и во всем обвинили бы меня. Сказали бы: «А незачем сбегать из дома, гражданочка, незачем было идти к незнакомому мужчине». Единственное, чем я смогла себе помочь, украсть у него деньги и всякие побрякушки. Купила билет на автобус и покинула Ленинград. Годик кочевала, заводила полезные знакомства и сделала себе фальшивый паспорт. Из Марии Ставрицкой получилась неплохая Мэри Росс, которая совсем не знала английского. Тут-то мне пригодились приобретенные связи. Я немного подучила язык и переехала в Америку. Здесь мне тоже было нелегко, - поведала Мэри с грустью, неотрывно смотря на притихшую Киви. — Ты хоть представляешь, девочка, через что я прошла? Какие унижения терпела? Об меня вытирали ноги, потому что я русская, а мужчины пользовались моим одиночеством! Мне не забыть всех унижений уже никогда! И лишь две вещи стали моим спасением: поэзия и Джек. Встреча с ним вселила в меня веру. Он единственный человек на белом свете, который мне небезразличен. У нас с ним связь, и тебе её, Симран, не понять. Усвой это на будущее.
Словно обжегшись, Киви прикусила губу. Она сдерживала вопль, прорывающий сквозь стиснутую челюсть. Влюбляясь, мы становимся эгоистами, глухими ревнивцами, и Симран тошнило от того, что принадлежащая ей любовь являлась чей-то красной нитью, что указывает на верный путь. Да, любовь сильное чувство, однако дружба нередко сбивало с толку даже светлые умы. Этот особенный союз двух разных людей, построенный на доверии, поддержке и эмоциональной связи. Симран не могла не ревновать их совместному прошлому, поскольку оно таит в себе много неведомого. Одни потемки.
Отодвинув сочувствие, Симран выпустила трех свирепых хищников: гнев, зависть и страх.
— К чему твоя исповедь? - не сумев утаить истинные чувства, пренебрежительно спросила она.
Мэри раскусила её в два счета, и в превосходстве дернула уголком рта.
— Тебе нечего опасаться, Симран. Он тебя любит. По-твоему, любовь это сила или слабость?
— Не то и не другое.
Мэри примирительно усмехнулась. Над её головой кружились, исполняя смертельный танец, мотыльки.
— Поэты говорят, любовь ничто иное, как инструмент подчинения. Люди им подчиняют людей, писатели - свое перо. Но тот, кто влюбляется по-настоящему, не подчиняет, а дарует свободу. Любовь - это дар и большая редкость в нашем материальном мире, где продается абсолютно все: вера, души, воспоминания и та же любовь... - разочарованно произнесла Мэри и снова шмыгнула, избавляясь от накатавшихся слез. — Поэтому я прошу тебя не предавать Джека. Береги его, раз уж мне не дано сберечь. Уже завтра я покину город. Навсегда ли?.. Даже если однажды мне суждено вернуться, никто из нас не будет прежним.
Мэри, поджав уста, в последний раз взглянула на браслет, обрамлявший чужую кисть. Снисходительная улыбка тронула её лицо, но Симран не поняла её. Кряхтя из-за отекших ног, Мария Ставрицкая поднялась во весь рост и внимательно поглядела на маленькое электрическое солнце, возле которого бесились мотыльки. А потом вдруг торжественно закричала:
— Выпускай на волю свою глупость!

***
Как у матери изнывает сердце за свое голодное дитя, беспечно прыгающее по лужам и не переживающее о будущем, так у Бенджамина кипела кровь за свою страну. Она рушилась прямо перед его глазами, как песчаный зáмок, который он пытается восстановить, но зыбкий песок растекается сквозь пальцы и его уносят пенистые волны.
Будучи неподдельным патриотом, ему невыносимо наблюдать за падением не только своего города, но и общества в нем, что называется трагедией; ведь истинно, что люди подвергают разрушению целые империи. Впрочем, одно неотъемлемая часть другого.
Вызовов стало больше. Демонстрации чаще. Беззакония гуще. Мистеру Моссу казалось, словно он стоит на узком утесе, что доходил до звезд; а перед ним раскрывалась следующая картина: с одной стороны бушует океан, с другой трясется с безумной магнитудой земля; с третьей стороны все живое пожирает магма, а на четвертой свирепствуют гигантские торнадо. Что может сделать маленький человек против стихии? И что может изменить мелкий служащий против власти? К сожалению, ничего. Вот и Бенджамин обречен оставаться безмолвным зрителем, один из миллиона других...
Рабочая неделя выдалась тяжелой. Ночное патрулирование стало походить на вестерн, что иногда крутят в кинотеатрах и снимают в Голливуде обожатели пошлости. За последние семь дней Бенджамин отловил шестерых торчков, большинство из них латиноамериканцы. Были пойманы поджигатели клуба в верхнем Ист-Сайде. Злоумышленников удалось заключить под стражу, однако не обошлось без жертв. В ту ночь погибло трое человек.
И так, друг за другом, почти незаметно, Нью-Йорк, особенно после заката, превращался в кровавый коллизий. Чем больше проливалась кровь, тем скорее забывались красоты мегаполиса. Подобно снежному кому падание Большого яблока началось после окончания Второй Мировой войны. Люди попросту желали покоя и посему покидали каменные джунгли, отдав предпочтение размеренной жизни в пригородах. Можно ли их винить, если жизнь превратилась в рекламный ролик?
Другая причина - в предрассудках и человеческой тщеславности. Вопреки историческому событию в 1865 году, что избавил часть американского общества от рабства, и также вопреки гражданскому движению за права темнокожих, возглавляемое Мартином Лютером Кингом, в Америке сохраняла свою силу расовая дискриминация. В особенности шовинизм преобладал на Юге, где негров не просто не любили, их тайно презирали, не считали за людей, едва ли за скотов. К примеру, в штате Миссисипи, где в 1960 году, в городе Свитуотере, были убиты трое афроамериканца, в том числе и ребенок. Белые расисты атаковали мирных жителей с оружием и бомбами в руках. Причина тому их острое нежелание, чтобы темнокожее население принимало участие в выборах. Чего же еще ждать от политики? Рядом с ней всегда грязь, кровь и жестокость.
Это страшный инцидент прозвали «Кровавым воскресеньем».
Время шло, но люди не менялись... Посему «побег белых» случился еще и потому, что они попросту не желали жить в одной среде с черными. В свою очередь, черные активно мигрировали из южных штатов на север, особенно во время движений за гражданские права. Все хотят жить хорошо - это человеческая потребность, заложенный в нас инстинкт. Но плохо, когда один не принимает другого. В Библии это порицалось; нынче человек даже Библию трактует по-своему.
Ко всему прочему, из-за введения закона о десегрегации школ, белые родители боялись отправлять своих детей в учреждения.
Бенджамин и за этим был вынужден наблюдать: как сотни машин, нагруженные чемоданами, гуськом покидали город и отправлялись в пригороды, где их ожидали одноэтажные коттеджи с вечнозелеными лужайками, тихими улочками и утренними сплетнями. Как по-американски!
Между собой люди шептались «наступают тяжелые времена». Собравшись в круг, офицеры попивали крепкий кофе с пончиками и делились мнениями. Бенджамин все мрачнел и мрачнел... Он понимал - катастрофа не минимума! Она приближается с ничтожной скоростью, но если и наберет её, то настигнет общество так скоро, что предпринимать попытки спастись будет слишком поздно. Как древние ацтеки предсказывали конец света, так скромные полисмены, глотая кофеин, предрекали Нью-Йорку печальную участь. Почему же? Все просто - с оттоком горожан, прикрывалась частная собственность. Многие люди остались без работы, оттого вырос процент безработных, а это, разумеется, приводило к беспорядкам и грабежам. На места белых брали афро-американское население, которое, опять же из-за дискриминации, не могла похвастаться достойным образованием. Многие предприятия потеряли свой былой престиж или вовсе закрылись. Бенджамин не считался расистом, однако даже у него стерлась улыбка с лица, когда прикрыли его любимую пекарню, а вместо неё открыли барбершоп для цветных.  
Но дальше - больше. Поскольку население мигрировало, опустели квартиры, а преступность выросла в разы. Более того, домовладельцы вступали в сговор с бандами и поджигали собственные владения в надежде на страховые выплаты. Город обратился в улей, в котором погибла матка.
— Во что превратились улицы? - сказал один из офицеров, делясь с накопленными новостями. Он закурил кубинскую сигарету, конфискованную у одного из бутлегеров, и поднял ноги на стол. — Смотреть противно! Всюду грязь, мусор, как на свалке! А эти бесстыжие подростки? Насмотрятся на итальяшек - и давай их копировать! Думают, что это круто. Кха! Мы катимся в бездну.
— Вчера после полуночи нашу машину занесло в Тайм-Сквер. У театра стояла толпа, просто туча молодежи!
— Ну и?
— В театре показывали эротику в самом её соку! Боже правый, что я видел своими глазами!.. - взявшись за голову, причитал другой. — Чем только не занимались эти поганцы на задних рядах! И потом мы удивляемся, что малолетки становятся матерями, а сиротские приюты кишат младенцами. Да вы видели сколько публичных домов наоткрывали в центре? Или в Южном Бронксе? Шлюхи теперь у нас пользуются уважением, потому что спят с бандитской рванью! Тьфу!
Все, кроме Бенджамина, закурили, как бы оплакивая погибшую в пучине разврата американскую нравственность.
— Скажите, что же будет дальше? Куда покатится Америка, если общество трещит по швам? Слишком много воли дали не тем людям! Прежде народ был скромнее, у них была честь, а нынешне поколение что творит, сама не ведает! Всюду разгул! Всюду торчки и шизики! Эти хиппи, травящие мозг нормальным детям! А итальяшки? Кто дал им столько власти, что они возомнили себя богами? Или эти черномазые разносчики СПИДа? Проклясть готов своих предков, которые сдались тогда Северу! - раскуривая трубку, ссыпал в свой остывший кофе ложки сахара взрослый офицер с рыжими усами. — Люди плачут от безработицы, а правительство дрожит за черные задницы, вместо того, чтобы помочь истинным американцам! Чего вы молчите, уважаемые? Разве я не прав?
— Прав! Очень даже!
— Да-да! Правы, разумеется...
Бенджамин стянул с проплешины фуражку, держа его под мышкой.
— Мы научимся жить правильно лишь в том случае, если все объединимся. Сегодня каждый сам за себя, поэтому в стране процветает кризис.
— Вы говорите как ярый коммунист, офицер Мосс, - заметил не без претензии усатый полисмен.
— Ни коим образом!
— Как? Ведь вы только что сказали...
— Я сказал, - взмахнув пальцем, прервал Бенджамин желающего поспорить, — что мы стали равнодушны к чужим несчастьям. И вместо того, чтобы грызться друг с другом, нам стоит объединиться против общей проблемы.
— А вот это верно! Против общей проблемы, то есть - коммунистов!
Офицер куривший кубинскую сигарету иронично хмыкнул:
— Что вы заладили одно и тоже!
— Вы посудите сами! Русские представляют угрозу нашей стране. И в любой день на наш с вами дом может свалиться советская бомба!
— Что ж, она решила бы многие проблемы, - отшутился один из младших. Полисмены посмеялись, но рыжеусый воспринял комментарий за бестактность и отвесил шутнику подзатыльник.
Мистер Мосс потерял всякий интерес к разговору. Он с равнодушным видом прошел мимо скопившихся разгильдяев, любителей собирать сплетни не хуже женщин, и вынырнул в коридор, где трещали телефоны от поступавших звонков, а копировальный аппарат изрыгал документ за документом. Бенджамин вынул из кармана часы, сверился со временем и собирался уже завернуть на винтовую лестницу, как его позвал некто, неистово махавший, словно брошенный на необитаемом острове Робинзон.
— Подождите! Минуточку! - запыхавшись, маленький человек добрался до мистера Мосса и устремил свои умные глаза в его потухшие.
Бенджамин на три фута выше одетого в жилетку с подтяжками старика, что теперь тщательно поправлял пенсне на своем широком носу и расправлял некий документ.
— Кажется, вы спрашивали меня именно об этом, голубчик, - сказал старик, протянув мистеру Моссу бумаги.
Бенджамин рассмотрел первые три страницы и, удивленный внезапной находкой, переменился в лице. Уши его дернулись, а на лбу разгладились мимические морщины.
— Ох, как вам это удалось! Я потерял всякую надежду! - на радостях выпалил он.
— Пройдоха Джонни по своей глупости послал документы в архив, на полку с ненужной макулатурой. Недавно я наводил там порядок и нашел то, о чем вы спрашивали.
Бенджамин кивал каждому слову, не отлипая глаз с составленного портрета и описанием под ним. Офицер узнал его сразу. Это был Джек - воришка цветов.
— Благодарю вас, сэр! - пожал ему руку мистер Мосс и скрутил бумаги в трубу, что совершенно не пришлось по душе старику, с болью смотрящего на согнутые листы.
Он являлся фанатиком порядка, законченным перфекционистом.
— Рад служить на благо родины! Что вы теперь намереваетесь делать?
— Искать, - показал зубы в неровной улыбке мистер Мосс.
Часом позже Бенджамин в привычной ему компании вновь отправился на вызов: западный Бруклин в огне. Подожгли автомобили, а их владельцев расстреляли прямо за обедом в итальянском ресторане. Полицейские между собой называют подобные случаи «Дело на al dente».

***
Джек гнул спину за письменным столом. Его пальцы, словно пещерные утесы, угрожающе свисали над печатной машинкой. Лист оставался пустым, а его мысли живее, притом настолько, что уловить их так же непросто, как угнаться за стрекозой. Его жилище слабо отапливалось и из-за плохой вентиляции воздух сперся. Симран, с недавних пор гостившая у него в ночное время, с нежностью наблюдала за ним с другого конца комнаты. Она покойно полулежала на диване, листая книгу из личной библиотеки битника, но не спускала глаз с темной фигуры, которая издавала вздохи и фырканья, вероятно, от недовольство. Он долго не брался за письмо и как будто забыл как это делается: в голову ничего не лезло, текст выходил сухим и фальшивым, безобразно муторным. Лишиться вдохновения для раба искусства то же самое, что умереть, едва вкусив сладость молодости. И как часто люди уходят юными или еще совсем детьми?
Рассердившись на самого себя, Джек взлохматил челку и опустил лоб на раскрытую ладонь.
— О чем ты пишешь?
Симран подкралась бесшумно, и от неожиданности Джек дернулся, машинально прикрыв листы своим телом. Девушка расплылась в снисходительной улыбке.
— Это что, секрет? - спросила она с насмешкой.
Смутившись, Рокфри выпрямился и посмотрел на неё с робкой улыбкой.
— Нет. Тебе правда интересно?
— Разве стала бы я спрашивать, будь мне все равно? - ответила Киви и, обогнув его, облокотилась тазом о край стола, изучая черновики и справочники писателя; также Джек имел при себе рукописи своих предшественников, должно быть, для случаев, когда иссякает вдохновение.
По уверенной позе, он понял, что Симран в ожидании ответа и так просто она не уйдет. Он улыбнулся этому.
— Ты удивишься, если я скажу, - произнес он, тяжело вздохнув и упав затылком на спинку стула.
— Что ж, проверь меня, - бросила вызов Киви.
Битник засмеялся, взяв её руку и ласково поглаживая.
— О Боге и Люцифере.
Симран удивленно выгнула брови, тем самым вызвав у Джека легкую усмешку.
— Что и требовалось ожидать.
— Я думала, ты не веришь в Бога.
— Так и есть, но мой частичный нигилизм не мешает мне писать о том, что меня увлекает. Я подумал, что нам врут. Что, если Дьявол не предавал Господа? Может, он отступится от сильной любви к своему создателю и ослепляющей ревности к человеку - существу, которого Господь любил больше всего. Возможно, дьявол предвидел какую скорбь принесут за собой люди и желал предостеречь Отца, но его уловка с яблоком познания сыграла против него. Может, великая битва на небесах завязалась именно из-за ненависти Люцифера к созданиям Господа. Он хотел его абсолютной любви. Ту любовь, которой Творец баловал людей. И Люцифер решил - или человек, или он. И восстал против Него, ослепленный алчностью, злобой, ревностью. Может, именно поэтому Дьявол гонится за людскими грехами, собирает их, зазывает человека в ад, чтобы показать Господу, что его детища - не идеальные. Что они способны на подлости и готовы предать его ради кратковременного удовольствия. Ведь так и есть! Люди легко отвернутся от своей веры и принципов, если им назовут правильную цену. Разве не всегда так было? Любовь создана, чтобы обнажать пороки и для того, чтобы осознавать важность преданности. В моей истории Дьявол любил, предавал и сам был предан. Не делает ли это его по-своему человеком? Вот в чем парадокс.
Послушав его, Симран поджала уста и мысленно вернулась за школьную парту, на уроки богословия, что проводились в «Святой Марии». Услышь кто-нибудь из Сестер высказывания Джека, его бы лишили десерта и наказали бы читать Евангелия, часть от Матвея и Марка.
— Знаю, что несу бред, - покачал головой битник и отвел взор, расстроенный чужим молчанием.
Симран поспешила развеять его сомнения.
— Не говори так. Все, что исходит от сердца, не появляется просто так.
Джек потер переносицу.
— Я не стану печатать эту дребедень. Меня примут за шизофреника.
— Знаешь что? - решительно произнесла Киви, глядя на него. — Хуже раскритикованной книги - только незамеченная.
— В самом деле?
— Думаю, да, - пожала плечами она.
Джек потянул её на себя с осторожностью и усадил на свои колени так, что её пышущее румянцем личико очутилось прямо возле его губ.
— Разве приятно вложить душу в свое детище и не получить ни одного отклика со стороны? Но наблюдать как чужие книги разлетаются с витрин? Мне было бы обидно. А тебе? - добавила она.
— А что мне? - Джек сжал её крепче, Симран ухватилась за его холодную шею.
— Тебе не обидно?
— Временами. Не так уж просто заполучить признание и читательскую любовь, Симран. Люди должны поверить твоим словам, прожить их, поставить себя на место героев, чтобы сказать «да, это так похоже на мою жизнь!». Достойное произведение рождается раз в десятилетие, я полагаю; в остальном - это все пошлость, но люди теперь такое уважают. Им нравится смотреть на уродливо одинаковые истории, потому что уродство, увы, отражает нашу действительность. Прежде книги и поэзия вдохновляли, только в нынешнюю эру механического искусства, где вместо души - деньги, сила и власть, они погружают нас в еще большее уныние. Я не хочу называть себя хорошим писателем.
— Почему? Разве ты недостоен?
Джек хохотнул.
— Лишь публика может ответить на твой вопрос. А человек творчества - никогда. Для самих себя мы всегда недостаточно хороши.
— Ну и пусть. Для меня ты лучшей писатель и поэт, к тому же музыкант, - сильно прижала рот к его щетине Киви.
Она целовала его, точно мать тосковавшая по сыну, что вернулся с фронта.
— Ты ведь ничего моего не читала, красавица! - Рокфри прищурился, с хитринкой глядя на наивную мордашку.
— Так почитайте мне что-нибудь, сэр! Или я не подхожу на роль вашей публики? Возможно, окажись в этой комнате Мэри, ты бы с воодушевлением распелся!
Как она чудесна, думалось Джеку. Отодвинув голову, он с приятным удивлением оглядел её. Она смешно скорчила обиженную гримасу, при этом держала брови высоко, демонстрируя не то высокомерие, не то уверенность в своих словах.
— Секундочку! Маленькая мисс ревнует? - просиял Рокфри.
Симран закатила глаза.
— Я воображаю как вы уединялись, чтобы обменяться любовными стихами. У вас же незримая связь! - не обращая внимания на смех юноши, брякнула Киви, стараясь не пересекаться с ним взглядом.
— Да ты сгораешь от ревности!
— А мне есть что ревновать? - раздраженно бросила Симран, слегка ударив Джека по плечу и намереваясь подняться, однако тот окольцевал её талию и свободной рукой схватил за затылочную часть; Киви не успела опомниться, как чужие губы захватили её уста в жгучем поцелуе. Затрепетав подобно мотыльку вокруг горящей свечи, девочка облилась холодным потом и, позволив Джеку углубить поцелуй, прикрыла дрожащие веки. В ответ на это, парень обнял её спину и прижал к себе вплотную. Таким образом их сердца бились друг против друга, а тела, взмокшие и возбужденные, вскипали от температуры, что поднималась с каждым их прикосновением.
— Все во мне любит тебя, - прошептал искренне в её приоткрытые горячие уста Рокфри, поглаживая, вопреки румянцу, холодные щеки. — Ты мне веришь?
— Верю. И чувствую, - ответила тихо Симран, словно их подслушивали, — сегодня я хочу остаться с тобой.
— Я хочу того же самого. Тебя.
Они более не стеснялись своих желаний. Доверие, возникшее между ними в этот нежный миг, достигло кульминации, и двое отдались страсти. Для Симран Джек стал первым человеком, что коснулся её. Он был избранным: тем, кто дотронулся не только сердца, но и девственного тела. Хрупкой вещи - между бриллиантом и фарфором. Джек видел испуг в её оленьих трепещущих зрачках. Она добровольно шла в его объятия, вопреки сомнениям и страхам, близилась к любви; и каждой клеточкой своего бренного тела Джек любил в ней это. Он касался её трепетно, нежно, ласкал губами гусиную шею, покрывал поцелуями точенные плечи и широкие ключицы. Подобно бутону цветка она постепенно раскрывалась перед ним. И все в это мгновение было правильным. Их горячие вздохи, томные взгляды бесстыдства и робости, медленные языки, соединившиеся в любовном танце.
Джек опустил её на холодные простыни и заслонил собой свет лампы. Голые тела слились в одно целое - она испустила тяжелой вздох, а тело её поднялось дугой. Два сердца, одно тело. Два сердца, один любовный вальс. Симран впилась в его загорелые плечи ногтями, пытаясь унять поднимавшуюся дрожь в ногах. От нервов её голос сел, а вздохи мячом отскакивали от стен и подобно стрелам вонзались в меж лопатки Джека. Он дышал ей в шею, отвлекая от боли мокрыми сладкими поцелуями. Как давно он мечтал об этом, как давно он жаждал вкусить её тело и как волшебно теперь разделять это насаждение с ней. Симран смущенно утыкалась в его грудь, будто старалась влезть ему под кожу, цеплялась за него, издавая рваные вздохи. Голова её кружилась. Влажные простыни липли к бедрам, а кровать подобно судну в открытом штормовом море ритмично покачивалось. Боль давно ушла. Перед ней возникли звезды, их яркий свет разрывал тьму, а вместе с тем приумножались ощущения.
Джек заглянул ей в глаза и увидел в них свое отражение. Она нежно ему улыбнулась. Все в это мгновение наполнилось любовью. Сплетя руки, они соединились в долгом поцелуе. Он повел носом по её влажной шее, меж молочными грудями, оставив легкий след укуса, прибавил страсти. Когда влюбленные достигли пика удовольствия, время для них остановилось. Точно на смертном одре Симран ловила ртом воздух, дрожа теперь уже всем утомленным ласками телом; её рот раскрылся, как ракушка, издав громкий стон, брови сдвинулись. Мимолетный экстаз внезапно стал чем-то нескончаемым. Эйфория обрушилась на них огненным дождем. И оба застыли, смакуя удовольствие, пока в конце концов Джек, упав рядом с обнаженной нимфой, не сумел выровнять дыхание. Он чмокнул её плечо и укрыл смутившуюся фигуру одеялом. И лишь после этого, погасив свет, во мраке ночи, Джек прочел ей свои лучшие стихи.