Ритм восстания

Симран вышла в гостиную как есть в ночнушке. Лимонного цвета платьеце с вышитой красной розой на кармашках неглаженое и неаккуратно сидело на понурых плечах. Спросонья Киви смутно помнила вчерашний день, посему гостья, попивавшая чай на диване в компании миссис Мосс, своим визитом привела её в замешательство. Они говорили вполголоса, а когда заметили чужое присутствие, то синхронно отложили блюдца и привстали. Гостьей оказалась Сестра Нэлли Хамфри, пожилая иссохшая дама, с бледно-голубыми большими глазами, острым носом и морщинистым лицом. Черная мантилья, доходившая до колен, скрывала её блузу и строгую графитную юбку. Ноги хранились в теплых чулках. Волосы её, цвет которых останется для всех загадкой, закрывались платком. Она сложила ладони и блаженно улыбнулась.
— Знакомься, милая, это Сестра Хамфри. Она служит в нашей церкви. Ты ведь видела её?
На самом деле Симран никогда не замечала эту старушку в стенах храма, но решила не смущать гостью и кивнула.
— Прошу прощения, Сестра Хамфри, за свой внешний вид. Я не знала, что вы придете.
Монахиня лишь слегка склонила голову вбок и снова улыбнулась, дабы успокоить девочку.
— Сестра Хамфри пришла побеседовать с тобой, милая, - добавила с тревожной улыбкой Аннет, смотря на дочь таким взглядом, который Симран расшифровала как страх.
Очевидно, она опасалась скандала. Симран наткнулась глазами на библию в темно-синей обложке с золотыми узорами и поняла, о чем именно пойдет разговор.
Когда Киви снова вышла из комнаты, теперь уже причесанная и одетая в приличное платье, Аннет уступила свое место рядом с монахиней и скрылась в кухне, чтобы подготовить приборы для чая. Симран испытывала неудобство рядом со старушкой, сдержанно ей улыбавшейся, однако в уме точно презирая её проступок, о котором той непременно успели поведать, притом во всех красках.
Сестра Хамфри, положив библию на свои колени, повернулась к девочке.
— Ты читала священную книгу, Симран?
— Разумеется, Сестра. В детстве мы читали её с бабушкой, а потом изучали в Святой Марии.
— Видно, что ты хорошая девочка, Симран, воспитанная в христианской семье, в любви и понимании. Бог всегда с тобой, знаешь ли это?
— Знаю, Сестра Хамфри.
Аннет, позабыв про чайник, застыла у холодильника, подсматривая за приватным разговором. Симран рассекретила её, но тут же опустила взор на библию под костлявыми пальцами монахини. От неё пахло ладаном и пряностью.
— Тогда ты должна знать, что Библия гласит:
«Кто делает зло, тот заслуживает наказания».
Ты поступила плохо, ругаясь на свою семью и водясь с людьми, которые далеки от Бога. Послушание — это ключ к счастью и спасению души. Если ты будешь непослушной, ты лишишь себя рая и обречешь себя на страдания. Ты знаешь, что грех — это очень плохо! Если ты, Симран, будешь продолжать грешить, Бог накажет тебя в жизни или даже после смерти! Ты хочешь попасть в ад?
— Нет, Сестра Хамфри, - сглотнув, выдавила из себя Киви.
Казалось бы, эти слова должны вызвать в ней страх и покаяние, как у всякого послушного католика. Однако манера медленно говорить, угроза в интонации монахини, побуждали в Симран только несогласие. Она старалась погасить внутри себя это непокорство, злость на мать, что осмелилась пригласить служителя церкви лишь бы доказать свою правоту, погасить боль от осознания, что её пытаются контролировать. Сестра Хамфри все говорила и говорила, сжимая руками Библию; её жемчужные здоровые зубы изредка поблескивали на свету торшера. Сухие тонкие губы собирались в разные формы, поблекшие глаза редко моргали. Симран хотелось поскорее покончить этот фарс и вернуться в свою комнату, но она пригвоздила себя рядом с почтенной гостьей.
— Помни, дорогая, Бог всегда видит твои проступки и будет судить тебя за них. Надеюсь встретить тебя на воскресной службе. Наши двери всегда открыты для заблудших душ, и ты сможешь очиститься во время исповеди, - развернувшись полукругом к Аннет, старушка деловито поинтересовалась, — у вас, разумеется, имеется в доме Библия?
— Конечно! - шагнула вперед Аннет, покорно улыбаясь. — Мы соблюдаем все предписания и не пропускаем службу!
— Пусть ваша дочь читает перед сном псалом 50-ый и беспрестанно молится. Бог всепрощающий, в нем много любви. Да не оставит он вашу семью.
После ухода Сестры Хамфри, Аннет привела проснувшихся после тихого часа близнецов. Чарли и Марли заняли диван и завопили, не поделив между собой кружевную скатерть, которую миссис Мосс постелила ради старушки.
Симран покачала головой.
— Ты в самом деле пригласила домой монахиню?!
— Это для твоего же блага, - отобрав у сыновей скатерть, фыркнула Аннет, — и где ты была всю вчерашнюю ночь? Мы с отцом едва рассудок не потеряли! Он искал тебя по всему Бруклину!
Укол совести все-таки пронзил Киви, она прикусила губу, смягчавшись из-за переживаний отца, однако скоро вновь надулась от обиды.
— Вы обращаетесь со мной как с преступницей!
— Вот как! Все, чего мы хотим, чтобы ты была счастлива! Ты не слышала, что сказала Сестра Хамфри?
Киви развела руками.
— Она лишь запугивала меня адом, но если верить ей, то все мы, грешный и безгрешный, попадем туда, потому что человек рождается из греха! - рявкнула в сердцах девушка и закрылась в своей комнате.
Аннет, бросив скатерть обратно в руки малышей, побежала к двери и настойчиво постучалась.
— Ты под домашним арестом, девочка! Никогда в жизни я не испытывала такого разочарования!
Угрюмо оглядываясь на дверь, Симран с чувством перебирала пластинки и, отыскав желаемую, настроила патефон. Заиграла веселая музыка.
Аннет вытаращила глаза на этот красноречивый протест дочери, вновь сильно поколотила дверь.
— Ты никогда больше не заговоришь с этими девицами, ясно тебе? Забудь о Джоди и Нэнси, они дурная компания. Ау? Ты меня слышишь, маленькая мисс?
Разумеется, Симран слышала потуги матери запретить ей что-либо и злилась сильнее, поскольку попытки контролировать её жизнь ставили под угрозу девичью свободу. Она столь поздно ощутила её вкус. Пленительная нега... Посему патефон зазвучал громче, как бы отбиваясь от нападений испуганной матери.
Позже, собрав близнецов, миссис Мосс, по традиции, отправилась на встречу с подругами в кулинарный клуб. В доме воцарилась долгожданная тишина. Приятно тикали часы, а кухня наполнилась разнообразными ароматами приправ. Легкий моросящий дождь бил по окнам, словно просясь внутрь. Симран наконец за долгое время свободно вздохнула - с плеч свалился тяжкий груз. Иногда одиночество - лучшее лекарство.
Она осталась взаперти, в кругу дорогих сердцу вещей - спокойствия, музыки и книг.

***
«Цитадель свободы» походила на один из офисов Уолл-Стрит: все здесь кипело жизнью, бесконечными разговорами, общими планами, которые привольно назвать наполеоновскими. Стоявший на тумбе проигрыватель извергал с мощностью действующего вулкана рок-н-ролл. Вкусы чередовались вместе с пластинками, и на смену чего-то современному приходила старая-добрая классика или жанры, которые неизвестны в широких массах, но люди с тонким вкусом с достоинством могли их оценить. Так в комнате успели прозвучать: Чак Берри со своим хитом, написанным во время его тюремного заключения, - «Никогда не предскажешь», парочка песен Джонни Кэша, Чарли Паркер и Чед Бейкер, группа Мамас энд Папас с песней «Мечты о Калифорнии», Роулинг Стоунз и другие...
Джек появился в тот самый момент, когда битники вели хоровод и напевали под Чака Берри: «Разъезжаем с включенным радио, без определенного места назначения». Битники вращались по часовой стрелке, останавливались, чтобы радостно хлопнуть в ладоши и шли уже против часовой, чтобы снова проделать все тоже самое. В разгар веселья, горланивший Дориан, взмахнул в приветствии рукой и сошелся с Джеком у камина.
— Ты как всегда вовремя. Пиво? Еще холодное, - великодушно предложил Дори, хлопая по карманам вельветовой куртки в поисках зажигалки.
Рокфри протянул ему свою и качнул головой.
— Не охота пить.
— Неужто ты заболел? Какой человек в здравом уме откажется от студеного пива? Ну, разве что яппи!
— О, Джек, милый наш романтик, - мимоходом заулыбался Валентин; своему душевному подъему он обязан косяку, который они с товарищами скурили в ванной комнате.
Теперь он почти плавал по воздуху и радовался каждой мелочи, точно дурачок. Цепочка из нержавеющей стали подпрыгивала на его груди, издавая легкий лязг, из кармана джинсовых штанов то и дело выпадал носовой платок, коим он протирал со лба холодный пот. 
— Не зови меня так, - крикнул ему вдогонку Джек, озираясь через плечо на воодушевленных писателей.
Мэри отбивала чечетку с пустой бутылкой колы на голове. Были сделаны ставки, что она не продержится и тридцати секунд. Мятые купюры бросали под ноги Мэри.
— Ты ведь с нами? - обратился к нему Дори, быстро выкуривая сигарету.
— Куда?
Раздался хоровой вздох разочарования: бутылка не простояла на макушке и шести секунд; блеснув в воздухе, она стукнулась об деревянный подлокотник кресла и смиренно покатилась в угол. Горлышко откололось. Кто-то в толпе прокричал: «Обезглавили!».
— На юг! Мы нашли трейлер и даже собираем чемоданы, - совершенно не интересовался проделками писак Дориан, время от времени дергая рукой, как будто отлежал её.
— Так вы серьезно решили уехать? - лишь сейчас сообразил Джек, от удивления вытянув лицо.
Ему до последнего не верилось, что битники захотят покинуть город, к которому успели привыкнуть. Впрочем, никто из них не обрел здесь ни счастья, ни любви, ни дома.
— Джек-и витает в облаках, - Мэри грациозной змеей подкралась к беседовавшим. Она полупьяная и возбужденная после игры. Джек не мог оторвать взгляд от её щеки: его смутила нарисованная черной краской рожица; притом левым глазом послужила её большая родинка.
— Ты пьяна.
— Бери выше, я обкурена, - легко созналась Мэри и пушинкой опустилась на диван. В темно-синие брюки заправлена водолазка, на голове поэтессы, где ныне стояла бутылка, покоился серый берет, — все на мази. Мы нашли машину, выбрали маршрут. На это уйдет три месяца, зато в начале лета мы уже будем нежиться в Атлантическом океане.
— Едем с нами, чувак, - Рокфри не успел заметить, как к разговору подтянулись остальные.
Буфф, обняв его по-отцовски, принялся перечислять все преимущества поездки, красочно расписывая планы на те или иные штаты. Он делал это так здорово, что к путникам присоединились еще двое поэтов. В «Цитадели свободы» оставалось пару человек, включая Джека, что в эту минуту погрузился в собственные мысли. Ему вдруг стало одиноко...
Одна его часть рвалась навстречу ветрам и приключениям, к свободе тела и души, к широким просторам и скалистым каньонам, чахнувшими под палящим солнцем. Он вообразил себе ночное небо, усыпанное звездами и горячую почву, всю в трещинах, представил себе вой где-то в потемках и охоту на койотах. В ушах свист ветра и топот лошадиных копыт, ноздри горят из-за пороха, птицы разлетаются из-за выстрела. Таков его дом, его родные края...
Лицо Джека осунулось, он более не слышал никого из друзей и боролся с липкой на ощупь тоской, что все чаще поражало его душу. За всей этой болью наблюдала Мэри; её улыбка Моны Лизы полна превосходства. Хитрые подкрашеные глазки с густыми ресницами пускали в несчастного мальчика стрелы. Ей не терпелось указать на корень зла, как она считала, в лице Симран. Ведь именно Симран была той, кто удерживал Джека.
Когда он объявил, что остается в городе, битники в негодовании запротестовали, и лишь Мэри издала демонический смех. Мужчины обратили на неё свои озабоченные взоры.
— Бросьте его уговаривать. Он все равно не поедет, и я это предвидела.
— Почему ты так говоришь, душа моя? - не согласился с ней Буфф, поправив бабочку у воротника рубахи. — Он - птица вольная!
Мэри расхохоталась над торжественной интонацией Буффа, перекинув одну ножку на другую. В комнате стало значительно неспокойно: близился скандал. И, поскольку многие отлично знали манеру поэтессы кусаться, не трудно было догадаться, что она нарочно разжигала конфликт.
— Вольная птица? Разве что общипанный петушок, - глядя на Джека с вызовом, хмыкнула Мэри.
— Что ж, у нашей Мэри вылезли рожки, - прыснул в смешке Аллен, весьма некстати. Дива, обладавшая капризным характером, без труда осадила шутника одним взглядом. Глубина этих больших колодцев имела пленительный эффект. Порой Мэри походила на филина, временами на лисицу, а если ж она обращалась в медведицу, то окружающим непременно стоило бежать.
— Ты не можешь простить мне мою любовь к Симран, - ровно произнес Рокфри.
— Ты все еще зовешь этот фарс любовью... - закатила глаза Мэри и круто поднявшись. — Знаешь, на что это похоже?
— И на что же?
— На дрянной сонет. На шекспировскую пошлятину! На все, что в будущем ожидает провал!
Битники, наблюдавшие за словесной дуэлью, не смели вмешиваться. Они только имели права оставаться начеку в случае, если один из оппонентов вдруг устанет драться устами, пусть иной раз слова ранят больнее ножа, и перейдут к действиям.
— Да что ты вечно суешь нос в мою личную жизнь, бесовка! Твоя безрассудная ревность мне порядком надоела! - жестоко отрезал Рокфри, тем самым задев женскую гордость. Подобно лезвию, что оставляет тонкие полосы на коже, а затем окрашивает их в красный, ранил её рыцарь печального образа. И никто этого не понял, ведь Мэри носила доспехи, а под ними обрастала колючками и уже под колючками, глубоко-глубоко пряталась настоящая она. На протяжении многих веков с женщинами обращались жестоко и неудивительно, что нынче в них закалки больше, чем у некоторых мужчин.
Мэри не смогла простить Рокфри его грубого отношения.
— Дело вовсе не в моей ревности, маленький ты гавнюк! А в том, что ты сам на себя не похож! Эта девушка плохо на тебя влияет. Завтра ты заявишь, что хочешь жениться, купить дом и работать на чертовых капиталистов! А послезавтра заделаешься католиком и будешь напевать псаломы!
— Пошла ты, Мэри! - рявкнул Джек.
— Поцелуй меня в задницу, идиот, - выставив средний палец, закурила она и проводила его обиженным видом.
Рокфри бросился оставить давившие на него стены. Ему срочно требовался свежий глоток воздуха и абсолютная тишина, поэтому, когда он встретился с вечерним влажным ветром, каждая клетка его тела затрепетала. Ему было душно в самом себе, он чесался и горел от кипятившейся крови. Там, за дверью, еще раздавался смех и музыка, однако ему приелась вечная фиеста. Нынче слишком мало здорового молчания. А все потому, что человечество разучилось держать язык за зубами.
Фонарь над головой слабо мерцал, рассеивая причудливые тени и между тем отбрасывая их на фасад дома. Голые ветви высокого клена рассекали едва заметный небосклон. Влажность ощущалась в каждом вздохе, точно сейчас польет дождь.
Джек перевел дыхание, чтобы успокоить сердечный ритм, достал сигарету и закурил, держась подле одинокого и безмозгло клена - в данный момент идеального собеседника.
Неожиданно раздался дверной скрежет и послышались торопливые шаги. Мэри выбежала на улицу, намереваясь нагнать Джека, однако застав его возле старого клена, застыла на половине пути.
— Ты еще здесь...
— Погоди, докурю и уйду восвояси, - не скрывая злости, ответил, не глядя на неё, Джек.
Она спустилась со ступенек к нему, чтобы встать напротив.
— Не уходи. Никуда не уходи. Ах, как ты не понимаешь... - схватилась она за голову, издав жалобный всхлип. — Я так за тебя переживаю!
— Ты мне не мать.
— Хорошо, что нет! И все же... Ох, Джек-и, я готова выть о любви, о своих задетых тобою чувствах. Ты не желаешь заметить мою боль, гадкая вошь!.. Ты бессердечный! Послушай, - он взяла его ладонь и приложила к своей груди. — Я люблю тебя. Больше всех люблю.
— Мэри, покончим! Не нужно этого!
— Не нужно что? - она надеялась поймать его взгляд.
— Не нужно меня любить.
— А я люблю. Страстно! Ты слышишь меня? И я убеждена, что и ты был в меня влюблен, но твоим вниманием завладела невинная простушка. Она этим тебя и увлекла, я права? Своей неопытностью, наивностью, глупым взглядом. А моя опытность, смелость и пылкость уже тебя не волнуют... Когда-то ты звал меня Афродитой, когда-то мы вместе засыпали и встречали новый день. Ты помнишь? Помнишь ли ты, мерзавец? - облизнула губы пропитанные слезами Мэри, потом вцепилась в него руками. — Она тебе не пара. Симран тебе не пара! Ты её не любишь. Между вами нет огня, а ты слишком слеп, чтобы признать правду.
Джек терпеливо выдерживал чужое отчаяние и не решался прервать монолог задетой души. Он просто обратил взгляд вниз, не позволял себе злиться на безжалостные фразы, потому что в минуты ярости ничто другое в человеке не рождается, кроме жестокости. Это ответная реакция задетых чувств.
— Давай уедем вместе, - внезапно обронила Мэри.
— Что?!.. - Рокфри слегка отшатнулся, чтобы внимательно осмотреть безумную.
Она уверенно кивнула.
— Да, отправимся на юг, одни. Ты и я. Мы шептались об этом, неужели ты забыл?
— То были пьяные бредни и тогда все было иначе...
— Тогда не было твоей простушки, - в едкой усмешке процедила Мэри и стремглав выпрямилась, как важная птица; Джек предчувствовал очередную волну ярости. — Я предлагаю тебе всю себя! Я предлагаю тебе свободу, поэзию и страсть! Это то, о чем ты прежде грезил! А теперь ты вдруг отказываешься от самого себя! И ради кого? Ради школьницы?! Ох, брось! Это шутка? Что она, черт возьми, с тобой сотворила? Ты полное посмешище!
У Рокфри не осталось мочи терпеть нападки: ни одному мужчине не понравится слушать о себе правду - а правда действительно присутствовала. Джек на пике своего битничества занимался всем тем, о чем на утро вспоминаешь, сгорая от стыда. Но такова молодость, таков закон свободы! Он следовал своим идеалам, как наивный мальчишка, что вздумал стать мужчиной, подглядывая за женщинами. Мэри была единственной его пассией, которой он раскрывал свои сокровенные мысли - сделать это его подталкивали вещества и её обольстительный голосок с неловким английским произношением. Возможно, именно эта близость давало Мэри право считать Джека своим. Справедливости ради, русская амазонка в действительности знала Джека лучше, чем кто-либо; его изъяны, его стремления и страхи, она убаюкивала его в моменты отчаяния. И пусть эти двое никогда не назывались парой, но могли сорваться к другу другу при первой необходимости. Одни зовут это дружбой, другие - любовью.
— Ты ничего не скажешь мне? - надломленно выдохнула она. На её ресницах дрожали слезы. — Вот она благодарность!..
— Маришка...
— Проклятье! Терпеть не могу, когда ты зовешь меня этим именем, - толкнула она его и решительным образом стерла слезы. — Маришка осталась там, в Ленинграде!
— Ты волшебное создание, моя путеводная звезда, - Джек не обращал внимания на её возражения и своей твердостью как бы давал понять, что не боялся получить оплеуху. Он прикоснулся костяшками пальцев пудровой щечки, провел по большой родинке и чмокнул Мэри в лоб, словно священник, крестивший дитя. — Нам нельзя расставаться врагами. Я не могу оставить Нью-Йорк, да, ты верно думаешь, что причина в Симран. Я люблю эту девочку. За что? А не знаю... Но она фрагмент, которого не доставало в моей жизни. И с этим я ничего не могу поделать.
Шах и мат - партии пришел конец, а ходов не осталось. Между тем, эта партия была проиграна Мэри с самого начала: любой шаг считался бы не верным.
— Она разобьет тебе сердце, - прошептала она уверенно, — но я не желаю становиться свидетельницей этому, - выдержала паузу Мэри с нехарактерной ей скорбью, будто хладное тело Джека бросили в ящик и заколотили крышку ржавыми гвоздями.
Поэтесса не стала дожидаться ответа и, вперив в него стеклянный взгляд, шаркнула обувью, а затем вернулась в «Цитадель свободы». Джек медленно слился с тьмой.

***
Бенни с хладнокровием направился в логово, где теперь собирались люди Буша. Хотя его предупреждали больше не попадаться на глаза. Он не просто дерзнул ослушаться слова одного из криминальных авторитетов Гарлема; ко всему прочему, он поставил на кон свою жизнь. Завидев его, персоны неприятной наружности вмиг встрепенулись и заволокли его вглубь фабрики, где в компании огромных крыс и всякой дряни, убивали время за игрой в карты шишки поважнее.
Бенни, вопреки своей трусливой сути, держался непринужденно и нахально. Он верил, что таким образом выглядел в разы внушительней, хотя на деле его высокомерие смотрелось нелепо. Словно цыпленка нарядили в рыцарские доспехи. Его напускные понты и смехотворные потуги казаться круче, чем он есть, веселили отъявленных мерзавцев. Они открыто насмехались над ним, бросались двусмысленными выражениями, а Бенни, в душе разражаясь злобой, снаружи оставался невозмутимым, и даже смеялся над собой. Иногда необходимо укусить себя за хвост, чтобы никто другой не отгрыз тебе лапы.
— Ты пришел просить добавки? Бессмертная ты обезьяна!
Бенни поднял руки в защитном жесте.
— За ваши презенты я бесконечно благодарен, а кто наглеет, тому не видать рассвета, - бахвально подметил он, пользуясь моментом всеобщего возбуждения, добавил с той же уверенностью: — Хочу работать с вами, господа!
— С нами? - бросил карту на стол один из джентльменов.
— На вас, - ловко исправил себя Бенни, используя различные аргументы и перечисляя свои преимущества.
Он долго уговаривал здоровяков, не стесняясь подхалимничать или наоборот высказываться о тех или иных промахах Буша, заодно предлагая лучшие, по его мнению, методы решения.
Если долго смотреть на Бенни, то некоторым он напомнит шекспировского Яго, подлого интригана. И вправду, коварству ему не занимать - он не умеет любить, а лишь губит. Партнерство ему чуждо; зато горазд таить в себе чувство зависти и всепоглощающей  желчи. Такие люди обречены на несчастье, на вечное скитание по пустоши мировой скорби.
Между тем, окрыленный своим бесстрашием, Бенни активно доказывал свою пользу в преступном обществе. Кончив, он гордо дернул подбородок и оперся тазом на капот новенького британского спорткара. Однако был вынужден вытянуться в струну, когда грозный голос велел убрать «тощую белую задницу с крошки Мартина».
— Раз так хочется, почему бы не дать малышу то, о чем он просит. Верно, парни? - сбросив карты, поднялись со своих стульев одетые в приличные одежды господа. — Не пожалей об этом, дуралей.
— Пушку хоть держать умеешь? - опустил на его плечо мясистую ладонь бельгиец.
— Пушку? А то!

***
Понемногу сплетни утихали. Мало кто говорил о девочках, что пустились во все тяжкие, поскольку в нынешнюю эпоху независимого мышления, считается модным бросать вызов консерватизму.
Симран, оказавшись в центре скандала, в замешательстве смотрела на текущую школьную жизнь. Как в кинотеатре, картинки двигались, доносились голоса, но ей не было дано стать частью ленты. Симран осталась одна. Без дерзкой Нэнси, которая могла осыпать недоброжелателей жгучими ругательствами и при этом красить ногти красным лаком. Без Джоди, внезапно захворавшей таинственной болезнью. Её широкая улыбка и игриво блестевшие глазки озаряли весьма блеклые стены учреждения.
Многое для Киви стало безразличным, в том числе и экзамены и особенно поступление в колледж. Она просто слонялась из кабинета в кабинет, словно подгоняемая ветром, однако вовсе не слушала учителей, а лишь разглядывала девичьи чулки. Интересная мода! На одних чулки в горошек, на других полосатые; с вышивкой вишенок, кружевные, в мелкую сетку с эмблемами Шанель, рыжие и желтые, в черно-белую полоску, длинные вязанные, красные под серую юбку. Симран нравилось рассматривать детали и разгадывать по ним характер той или иной девушки. Сейчас многое можно рассказать о людях по их одежде.
После серьезной беседы с директором о своей успеваемости, Киви вышла во двор и села на пустую скамью. Ветер развивал её челку и разносил по кампусу рекламные листовки. В пятницу в школе пройдут спортивные соревнования между школами Бруклина.
Внезапно раздались оживленные голоса: из спортивного корпуса показалась команда пловцов. Закончив с тренировками, они направлялись по своим кабинетам, бодрые и довольные собой.
Мэйсон сразу заметил Симран и нарочно сбавил темп. Он поправил свою укладку, воротник темно-синего пиджака, идеально сидевшего на широких плечах и галстук, завязанный виндзорским узлом. Хотелось выглядеть безупречно.
Киви тоже его заметила, однако сочла правильным отвести взор и вовсе его игнорировать. К её сожалению, метод не сработал - Мэйсон остановился напротив скамьи и расцвел в хищной улыбке. Симран она показалась акульей.
— Принцесса осталась без фрейлен, - не без иронии присвистнул тот. — Впрочем, оно и к лучшему. С такими фрейлинами любая принцесса опуститься до уровня потаскушки.
— Прекрати оскорблять моих подруг.
— Разве я их оскорбил? - склонил он голову, и Симран вспыхнула. — Ты все еще шатаешься с тем битником?
— Его зовут Джек.
— Знаешь, я совершенно за тебя не волнуюсь, - отозвался Мэйсон Картер, обнажая жемчужные зубы. — В конце концов, эти обворожительные губки достанутся мне...
Симран с пренебрежением оттолкнула от себя руку Мэйсона, когда он провел пальцами по её подбородку. Словно обжегшись, она поморщилась и посмотрела на своего обидчика из-под хмурых бровей.
— Когда ты стал такой свиньей, или я просто этого не замечала? - сказала она негромко, однако с напором.
Мэйсон хохотнул, наслаждаясь их словесной перепалкой.
— Я свинья лишь потому, что знаю чего хочу? Или потому, что терпеливо выжидаю, когда придет мое время и я смогу сделать тебя своей, как должно было произойти с самого начала? Неужто ты не понимаешь, конфетка? Ты и твой бродяга поэт из разных миров, а значит, вам не дано быть вместе. Другое дело я! Я как породистый скакун, которого многие хотят заполучить, а не кляча цыганского табора, как некоторые. Я готов закрыть глаза на дурное влияние твоих подружек и даже на то, что ты слоняешься с битниками. Вот насколько ты мне симпатична!
— Полагаешь, мне нужно сказать тебе «спасибо»?
— Не стоит, красавица. Слова благодарности это не то, что я хотел бы услышать от тебя. Ты просто не забывай, что я жду. Ты умная девочка, ты выберешь меня, - он подмигнул ей и торжествующе зашагал вдоль здания, оставив Симран обдумывать высказанное им столь уверенно, будто его слова таят в себе пророчество.

***
Церковный хор смолк, а звенящее безмолвие слегка сотрясало пламя свечей. Те тоже вскоре потухли; у потолка клубился дым ладана. Витражи из красного, желтого, синего и зеленого стекла тоскливо поблескивали в последних лучах солнца. Залитый кровью Спаситель покорно висел на большом деревянном кресте; на его профиль падал блеклый свет. Уж как две тысячи лет это истощенное лико, исхудалый стан, волочившее на себя бремя людское, напоминает людям что есть любовь истинная. Жертва. И её кузина Смерть.
Час перед закатом наполнился благодатью и покоем. Ничто не имело значения и многое было важно. Тот, кто ищет успокоения, всегда найдет его; тот, кто молит о прощении, будет прощен. Ну а тот, кто просит о шансе... Бог дарует вам возможность словить его...
Рафаэль покинут церковь понурым. Обычно он бывал здесь по выходным, но в последние дни в храм заглядывал каждый вечер. Сидел один в задних рядах, сложив руки, что-то подолгу бубнил. С наступлением сумерек он оставлял храм, чтобы в пешую, не жалея уставших ног, добраться до своей заурядной квартиры. Спешить было некуда: его никто не ждал, а дом вечно переполнен чужими лицами или накидавшихся соседей.
Ночь свежа, а машин мало. Вдали виднелись небоскребы, протыкавшие крышами небесный купол. Сейчас Малыш скучал по звездам - давно он их не рассматривал, лежа на росистой траве. Тоска по беспечным денькам с запахом домашней выпечки и боли разбитых коленок сделала миг тяжелее. Вопреки хорошим новостям, Рафаэль не мог радоваться, пусть мечта его наконец-то начала сбываться. Песня, сочиненная им под действием печали, получила высокую похвалу не только от Рокки, но и от студии звукозаписи. Сочинив подходящую аранжировку, дело шло к записи и подписанию контракта. Рокки и Малыш впервые оказались столь близки к своей цели. Какой восторг! Однако, если первый радовался и отмечал успех в кругу семьи под хлопок шампанского, второй скорбел. Малыш оплакивал своего так и не рожденного ребенка. Несостоявшегося отцовства. Не обретенную семью.
Понедельник наступил, по его расчетам, слишком скоро - он не успел морально подготовиться к принятию судьбы невинного существа в чреве Джоди. Проплакав полдороги, Малыш поднимался вверх по улице, минуя закрытые магазины с разрисованными рольставнями. В это мгновение из автобуса, что делал круг по Бруклину и проезжал центральный Мидтаун, спустилась фигурка в белом платье в желтый цветок. Оно покоилось под шоколадным укороченным пальто. Бескровное лицо, выражающее грусть, смотрело вниз. Белокурые волосы неаккуратно подняты пышной резинкой. Она держала руки по швам и не торопилась уйти. Подобно обелиску средь пустыни она стояла неподвижно. Джоди едва дышала. Держалась точно призрак под светом рекламного щита. На неё падали красные, белые, синие лучи, и она тоже окрашивалась в эти цвета. Малыш медленно подступил к ней и успел заметить скатывающую слезу по тусклой скуле.
— Пойдем, - он прохрипел без приветствия, протянув ей ладонь.
Они взялись за руки.
Рафаэль рассудил, что слова излишни, если двое делят одну боль. Ему было одновременно отрадно и горестно, что Джоди проливала слезы. Эти слезы лились из-за потери, а значит, она также желала познать материнство.
Сидя в кофейне они хранили траурное молчание. Из радио звучал энергичный джаз, но его скоропостижно прервали срочными новостями. Передавали о погоне за злоумышленниками, ограбивших ювелирный магазин, и призывали воздержаться от поздних прогулок (перечислили пару районов Манхеттена), следом вновь загремела музыка, а присутствующие в кофейне вернулись к своим обязанностям.
— Выпей кофе, - произнес заботливо Малыш.
Чашка американо, давно остывшая, стояла между ними, совершенно нетронутая.
— Нет, я не хочу.
— А ты голодная?
— И есть не хочется, - сказала она, глядя в одну точку. Помолчала, потом вдруг спросила рассеянно: — а ты кого хотел: мальчика или девочку?
Будто гвоздем по сердцу. Рафаэль сглотнул и ответил на жестокий вопрос:
— Девочку.
— А почему девочку?
— Ну... Мальчикам тяжелее жить и проще попасть в дурную компанию. Потом их тяжело воспитывать. А девочки послушные, заботливые и в младенчестве очень милые.
Джоди впервые за минувший час взглянула на него, к тому же улыбнулась.
— Я тоже хотела девочку.
— Правда? - просиял Рафаэль.
Джоди кивнула.
— Я придумала ей имя. Барбара, а сокращенно звала бы её Барби, как куколку. Я даже успела присмотреть для неё платьице. С рюшами и съемным воротничком.
— Чудесное имя, - Малыш опустил ладонь на её холодную руку, слегка сжал и наклонился, чтобы смахнуть слезу с её лица. — Мне нравится.
Хрупкие плечи задрожали, из глаз брызнули свежие слезы. Джоди тихо заскулила, шмыгая покрасневшим носиком.
— Тебе честно нравится?
— Я никогда тебе не лгу. Ты ведь знаешь? Ну-ну, милая моя, не плачь...
— Я не дала им сделать это, - всхлипывая, сказала Джоди.
Рафаэль застыл, внимая каждому её слову.
— Что? Что ты сказала?..
— Я убежала из больницы. Я не смогла позволить им убить его, понимаешь? - рыдая взахлеб, в поисках поддержки она смотрела на ошалевшее лицо.
Молитвы Рафаэля были услышаны, он вскрикнул в уме «аллилуйя!». Он разразился смехом от расшатавшихся нервов, а его улыбка, дрожащая и лучистая, обнажила здоровые зубы. Он скрипнул стулом, сел на колени перед девой и крепко обнял её острые коленки. Джоди трясло от истерики.
Странная, непонятная сцена привлекала любопытные взоры как посетителей, так и сотрудников заведения, но, дабы никому не портить вечер, все оставались равнодушными. Чужое безразличие позволило влюбленным не стесняться своих чувств.
— Как же я рад! Милая Джоди, я очень рад, - подобно мантре повторял Рафаэль, уткнувшись носом в её ноги, — не плачь, ты не сделала ничего неправильного! Я обещаю позаботиться о тебе.
— Ах, Рафаэль! Как мне быть? Мне больше не рады дома, я мертва для своей семьи... у меня ничего нет... я погибла!
— Я дам тебе все! Смотри мне в глаза! - он сильно дернул её на себя, широко распахнув веки. — Все будет хорошо. Мои дела налаживаются, у нас будут деньги. Мы снимем комнату, потом я куплю нам дом. Где ты хочешь жить? В Бруклине? Может, за городом? Может, переедем в пригород или вообще в другой штат? Все, абсолютно все будет так, как мы захотим. Ничего не бойся, милая Джоди! - порывисто дыша, видно, от возбуждения, Малыш поцеловал её в лоб и сжал в объятиях.
— У нас получится?
— Само собой! Я готов работать днями напролет, чтобы обеспечить тебя всеми благами! И нашу девочку! Если это девочка... А если мальчик, то тоже хорошо!
Джоди уже не плакала, но внутри неё бесновалась буря. Страх по-прежнему сковывал её конечности, а мрачные сценарии жизни разворачивались перед ней как страницы дремучей книги. В одно мгновение её привычная реальность разрушилась - вчера беззаботная школьница, сегодня - юная незамужняя женщина, которой предстоит стать матерью. Серьезная ответственность и, очевидно, первая в её жизни, от которой она не в состоянии отречься. Вдобавок, сирота при живых родителях. Вспомнив об этом, Джоди снова расплакалась.
А что остается делать той, кто только что была вынуждена сжечь все мосты?