Affettuoso

Шла вторая неделя подготовки к ноябрьскому конкурсу. За это время Антон ни разу не ночевал в общежитии, потому что даже те никчёмные полчаса, затрачиваемые на дорогу, были драгоценными минутами, которые можно было потратить на сон. К счастью Шастуна, ему удалось договориться с преподавательницей английского — она разрешила не посещать её пары до декабря и только попросила принести несколько рефератов, которые за сигареты писал и распечатывал Позов. Освободившееся время студент тратил на то, чтобы добраться до общежития, принять душ, подготовиться к другим предметам и к началу следующего занятия вернуться обратно, по пути забежав в магазин за энергетическими напитками и не требующей приготовления пищей.

У Павла такой возможности не было. Дорога до дома при лучшем раскладе занимала полчаса — это если его подвозил Попов. Если приходилось ждать автобус, никогда не придерживающийся привинченного к остановке расписания, то почти час. Таким образом, в среднем каждый день Добровольский спал около четырёх часов, что не могло не сказываться на его самочувствии и работоспособности.

В тёмный дождливый вечер одной из сентябрьских пятниц, используя опущенную крышку рояля в качестве письменного стола и оставляя подсказки возле некоторых тактов произведения, вымотанный Павел Алексеевич, так и не дописав слово, уснул, опустив голову рядом с давно уже спавшим Шастуном. В запертой изнутри аудитории тускло светила единственная не перегоревшая лампочка в продолговатом плафоне, на подоконник через открытую форточку капал мелкий косой дождь, от слабых порывов ветра чуть колыхалась упавшая на лоб чёлка преподавателя, щекоча Антону нос. Юноша приоткрыл глаза, увидел перед собой спящего Добровольского и, приложив колоссальные усилия, сдержал чих.

— Павел Алексеевич, — шёпотом позвал он и, выждав несколько секунд, спросил: — Вы не спите?

Когда ответа не последовало, Шастун несмело дотронулся ладонью до волос мужчины, перебрал пальцами несколько прядей, сдвинул чёлку со лба, следя за реакцией Добровольского. Тот не пошевелился.

— Вы такой скот иногда, если честно, — прошептал студент. — Но Вы мне всё равно нравитесь.

Настенные часы показывали без двадцати десять. Шастун встал с банкетки, потёр заспанные глаза, закрыл форточку, чтобы Павла Алексеевича не продуло, и, уходя, в прямом и переносном смыслах столкнулся с проблемой в виде запертой двери. Прислонив ладонь к ушибленному лбу, пианист заглянул на стол, проверил верхнюю крышку рояля, ящики шкафа и карманы висящего возле двери пальто Добровольского, но нигде не обнаружил ключей. Тогда Антон ещё несколько раз попробовал открыть дверь и после очередной не увенчавшейся успехом попытки смирился с тем, что сегодня снова придётся ночевать в аудитории. Правда, на сей раз с Павлом Алексеевичем.

Шастун погасил свет и, нащупав свою банкетку, сел на неё. Сон отчего-то не шёл, зато хотелось говорить по душам. Много, долго, возможно, даже за стаканом чего-то более крепкого, чем кофе. Антон одной рукой облокотился на крышку рояля, прислонился к ладони щекой и задумчиво прикрыл глаза. Мысль о том, что его преподаватель намеренно курил, отказывался от ношения перчаток и в холодную погоду выходил на улицу без верхней одежды, обладая болезнью, при которой нельзя было допускать сужения сосудов, не давала юноше покоя.

— Вы, наверное, так себя не любите ради того, чтобы Вас до одури любил кто-нибудь другой, да? — уже вслух поинтересовался Шастун. — Хорошо устроились, ничего не скажешь. А мне-то теперь что делать? Да лучше б Вы самовлюблённым мудаком были, как Арсений Сергеевич, лучше б я Вас ревновал к каждой студентке, так бы хоть разочаровался в Вас спустя пару недель и жил бы себе спокойно.

Антон и не подумал бы замолчать даже в том случае, если бы заметил, что Павел Алексеевич проснулся. Ему необходимо было выговориться хоть кому-то и, к счастью, Добровольский всё так же мирно посапывал, постукивая по деревянной крышке пальцами левой руки во сне — играл. Играл свою партию «Лунной сонаты», едва заметно шевелил губами, размеренно считая от одного до четырёх.

— Как же я устал, — прошипел Шастун, проводя рукой по волосам и зачёсывая их назад. — От Вашего безразличия, от того, что Вы настолько упрямый, что сами вырубаетесь во время наших репетиций, но не отказываетесь от них. Ещё и ключи куда-то подевали. Да чтоб Вам завтра пальцы во время игры прищемило.

Выговорившись и почувствовав облегчение, студент, забирая со стола сборники, уже который день служившие ему подушкой, нечаянно задел пачку сигарет и уронил её. И, не раздумывая, ногой затолкал подальше под рояль в надежде, что Павел Алексеевич не станет искать её на полу.

Наутро Добровольский проснулся в аудитории уже один. Щека за ночь прилипла к крышке рояля и теперь болела, рукой было тяжело шевелить из-за того, что она затекла, а голова после непривычных одиннадцати часов сна ничего не соображала и немного побаливала. Павел попытался воспроизвести события вчерашнего дня и точно смог вспомнить только то, что вечером они были здесь вместе с Антоном, дверь была заперта, а ключи лежали в заднем кармане брюк. Преподаватель оглядел помещение в поисках Шастуна, как следует проморгался и, поднявшись с банкетки, чуть пошатнулся.

— Боже мой, — потерев лоб, прохрипел Добровольский. — Не, нельзя мне столько спать.

Павел Алексеевич взял ключи, открыл дверь, вышел и, надев пальто, сунул руку в карман, нащупывая сигареты. Внутри вместо заветной пачки оказалась половина плитки тёмного горького шоколада.

— Да уж, Антон, — вздохнул мужчина. — Миленько. Не хватает только подписи «кон амор*, Шастун».

***

Около семи утра Антон ввалился в комнату с желанием съесть чего-нибудь нормального и принять ледяной душ с целью проснуться, но, открыв дверь, сразу получил меж глаз алюминиевой ложкой.

— Ну, это тоже бодрит, — Шастун осмотрел заваленную барахлом комнату и стоящих в двух противоположных углах парней — Диму и доныне незнакомого ему соседа, на прошлых выходных ночевавшего у своей девушки. — А что происходит?
— Этот придурок сказал, что «Deep Purple» звучат как унылое говно! — Позов указал на «придурка» пальцем.
— А этот говнарь сказал, что русский рэп вообще слушать невозможно! — тот в свою очередь точно так же показал на Диму.

Антон про себя согласился с другом.

— Так, заткнитесь оба, — попросил Шастун и подошёл к незнакомцу. — Классный фингал. Тебя как звать?
— Серёжа Матвиенко, — представился парень. — А тебя?
— Очень приятно, Антон, — пианист обменялся с Серёжей рукопожатием. — Так, пацаны. Ругайтесь из-за музыкальных предпочтений хоть до усёру, зачем в комнате бардак устраивать?

«Тох, выключай в себе детсадовскую воспитательницу, им обоим уже по восемнадцать лет», — подсказал внутренний голос.

— Знаете, у меня есть идея. Поз, будь добр, разбери вот это всё, — юноша оттолкнул подкатившуюся к нему бутылку газировки. — И давайте скинемся и отметим подселение Серёжи к нам и послушаем и твой британский рок, и его русский рэп. Договорились?

Все трое замолчали и переглянулись. Нарушить тишину первым решился Дима:

— Что, Добровольский тебя прям вот настолько замучил?
— А по мне не видно? — Шастун перешагнул через валяющийся на полу мусор и устало упал на свою кровать. — Я, блин, уже две недели сплю в общаге только по выходным и когда с английского ухожу. Слышать не могу про этого Бетховена и его сонаты. Надеюсь, он вертится в гробу каждый раз, когда я его упоминаю. Бетховен. Бетховен. Бетховен, сука.
— Да он зверь, — заметил Позов, поднимая с пола все вещи, оказавшиеся не на своих местах во время последней драки. — Поговорить с ним не пробовал?
— С Бетховеном? А, с Добровольским… пф, — уткнувшись лицом в подушку, усмехнулся Антон. — Ему плевать.
— Не, ну, слушай, — присоединился Матвиенко. — Он сам небось задолбался уже с твоим Бетховеном. Как там его, Иоганн?
— Людвиг, — хором ответили Дима и Антон.

Позов презрительно посмотрел на Серёжу и взглядом указал ему на выход, всучив деньги за себя и за Шастуна.

— Все же коньяк пьют, да? — напоследок спросил парень и вышел из комнаты.
— Точно! — осенило гитариста. — Как насчёт подкупить его? Принесёшь чего-нибудь сорокаградусного, скажешь, мол, так и так, нам же обоим не хочется сидеть тут до позднего вечера, все дела. Ну, как тебе?
— Не знаю, честно, — стянув одной ногой ботинок с другой, ответил Антон. — Я не знаю, пьёт ли он. И не хочу сейчас об этом думать и говорить. Хочу спать в кровати и отдыхать от Павла Алексеевича и музыки. У меня совершенно точно будет очень сложный понедельник.

Дима пожал плечами, накинул на Шастуна плед с кровати Серёжи и продолжил уборку.

_____________________________

*con amore — музыкальный термин: с любовью