Affettuoso

Вечером вернувшегося из местного бара Диму Позова в его с Антоном блоке ожидал неприятный сюрприз — в углу появилась ещё одна кровать, а посреди комнаты — ударная установка, в которую он и врезался по дороге к окну. Будучи валящимся с ног и не совсем трезвым, юноша не стал разбираться в причине появления лишних предметов мебели и, сдвинув занавески, прямо в одежде забрался на второй ярус, залез под одеяло и почти сразу заснул.       
Пробуждение наступило всего через полчаса из-за того, что некий деятель со странной причёской в одиннадцать часов вечера решил поупражняться и поиграть на ударных, не стесняясь при каждой ошибке громко ругаться трёхэтажным матом. Дима, недолго думая, швырнул в негодяя подушкой.

— Сука, ты охренел?! — невысокий парнишка с выбритыми висками и собранными в хвост волосами вскочил с табуретки и повернулся к двухъярусной кровати лицом. — Ты тут вообще откуда?!
— Я тут живу с конца августа! — Позов удивился такой наглости. — Какого чёрта ты здесь шумишь?!
— У меня нет времени на то, чтобы репетировать днём, — новый сосед важно задрал подбородок. — Дел, знаешь ли, много!
— Какие мы занятые, — хмыкнул гитарист и свесился с кровати, заглядывая на нижний ярус. — А ты чего молчишь? Тох!

А «Тоха» тем временем подрагивающей от усталости рукой переворачивал страницу старого сборника, в котором некоторые стёршиеся ноты были заново заботливо написаны чёрной ручкой Павла Алексеевича в его школьные годы. Добровольский, заметив усталость студента, промахнувшегося всеми тремя пальцами мимо нужных клавиш, мягко опустил ладони на руки Шастуна, сдвинул их с клавиатуры и положил на колени Антона.

— Езжай домой, — преподаватель забрал ноты с пюпитра и закрыл крышку рояля. — Нет смысла заставлять тебя играть дальше.
— Боюсь, я уже не дойду и не доеду, — признался юноша. — Глаза слипаются.

Пианист пожал плечами и, кинув ключи от аудитории на верхнюю крышку инструмента, погасил свет и вышел в коридор. За стеной послышался голос Попова.

— И Вам спокойной ночи, Павел Алексеевич, — почувствовав обиду, проговорил в тишину Антон и положил себе под голову несколько разных толстых хрестоматий.

Добровольский казался Шастуну таким чёрствым и безразличным, что хотелось порой крушить всё от бессилия. Как думалось Антону, он не сделал Павлу ничего плохого, но считал, что к нему всё равно относились так, будто он зарезал всю семью и поджёг любимый рояль напоследок. И не то, чтобы Шастун был по натуре очень ранимым человеком, но каждое неласковое слово и каждая грубость Добровольского причиняли ему боль.

А Павлу Алексеевичу что-то подсказывало, что не могут у человека просто так идти мурашки из-за обычных прикосновений, что не бывает настолько охамевших учеников, которые намеренно пропускают всё мимо ушей (по крайней мере, Шастун не был похож на такого), что неспроста его студент вдруг начал курить на следующий день после знакомства. Добровольский чувствовал, что Антон хотел быть ближе, но ему не хотелось давать ученику ложных надежд, которые после разбились бы об отказ Павла. И потому мужчина пытался вести себя нейтрально с Шастуном, иногда, правда, забываясь и позволяя себе что-то, о чём он позднее жалел. Сейчас ему хотелось отмотать время назад и, убирая чужие пальцы с клавиш, не прикасаться к ним.

И пока Шастун страдал из-за того, что от одного только взгляда на Добровольского хотелось выцарапать себе глаза и вырвать сердце, чтобы из-за первых не выскакивало из груди второе, Павел Алексеевич — ну, не то, чтобы страдал — удивлялся тому, что впервые за последние пару лет кому-то удалось заставить его проявить сочувствие. Осознание того, что он старался не подпускать Антона ближе, чтобы не ранить, ставило преподавателя в тупик. Ещё год назад он бы и не заметил симпатии с чьей-то стороны, а сейчас не то горе утраты немного отступило, не то Павел стал более внимательным.

Добровольский продумал всё: и репетиции после пар, и выбранное произведение, и участие в конкурсе в целом были одним большим планом. Мужчина собирался во время занятий наблюдать за своим учеником, чтобы убедиться в том, что его догадки верны, а также отвлекать внимание Антона от себя, утомляя его игрой. И всё, казалось Павлу, было идеально в его задумке, если бы не одно «но»: Шастуну казалось, что его ненавидят. В некоторые моменты он был готов вскочить с банкетки, схватить преподавателя за воротник и трясти, вопрошая, что же он сделал не так и чем заслужил такое к себе отношение. Добровольский порой действительно перегибал с попытками держать Антона подальше от себя и, осознавая это уже дома, когда от скуки в голову лезли разные мысли, бесился, шёл курить, застревал на лестничной клетке за запертой дверью из-за приступа болезни, снова бесился, снова курил — и всё по кругу.

Почти уже ночью, по приезде домой, Добровольского внезапно накрыло вдохновение, и он сел за клавишные и до раннего утра сочинял своё новое произведение, игнорируя бьющих по батарее и стучащих в дверь соседей. Кажется, то утро он провёл в компании кружки крепкого кофе и приехавшего из-за жалоб на шум участкового.

Дима тем временем продолжал ругаться с их с Антоном новым соседом — тот не к месту цитировал своих любимых исполнителей, и пока Позов пытался выяснить имя дебошира, он верещал что-то про «ну, кто твой идол?» и швырялся барабанными палочками. Кажется, в ту ночь неконфликтный с виду (да и не только с виду) Дима впервые поставил кому-то фингал под глаз.

Всё как обычно в ту ночь было только у Арсения Сергеевича — как только рассвело, он выпроводил из своей квартиры белокурую второкурсницу, вызвал ей такси и напоследок шлёпнул по ягодице, а затем, допив остававшееся в бутылке вино, влажными салфетками стёр с шеи следы от ярко-красной губной помады и завалился спать.

Антон же до того, как уснул, успел написать Диме с просьбой занести ему чего-нибудь поесть с утра, после чего его «срубило» с запущенным приложением будильника в выпавшем из расслабленной руки на пол телефоне. Кажется, в ту ночь ему приснилось, как они с Павлом Алексеевичем в четыре руки играли что-то до боли знакомое, что-то очень известное, что-то, название чего не отложилось в забитой знаниями по музыкальной литературе голове Шастуна.

Наутро Антону особенно не хотелось просыпаться, и трясущему его за плечи Добровольскому юноша неустанно повторял, что встанет через пять минут, пока не вытащил из-под головы сборник и не начал отмахиваться им от нарушителя спокойствия. Окончательно пробудился Шастун тогда, когда его руку взяли за запястье и больно ударили о крышку рояля, выхватывая книгу.

— Размахивать нотами, которые в два раза старше тебя — это верх неуважения, — процедил Павел Алексеевич. — Освобождай помещение, чертёнок.

На последнем слове у Антона внутри что-то ёкнуло.