Глава 24
На следующее утро просыпаюсь оттого, что кто-то осторожно трясет меня за плечо. Открываю глаза – папа. Видеть его так рано в воскресенье настолько непривычно, что в первый момент я пугаюсь и несколько секунд, пока в голове не прояснеет, смотрю на него в ужасе. Потом приподнимаюсь на локтях и протираю глаза. Что случилось? Папа никогда не изменяет привычкам…
– Ты нужна мне внизу, – говорит он серьезно, без тени улыбки. Ни озабоченность в его глазах, ни хмурое выражение на лице мне не нравятся. К тому же он впервые за несколько месяцев побрился, и я едва узнаю его без закрывающей подбородок клочковатой бороды.
Я сажусь.
– В чем дело?
– Нам нужно поговорить. – Он поворачивается и уходит, не дожидаясь ответа и, вероятно, полагая, что я последую за ним. Неопределенность только усиливает беспокойство.
Сбрасываю одеяло и выбираюсь из постели. На мне только спортивные шорты и майка, так что я достаю из шкафчика худи и быстренько надеваю, чтобы не замерзнуть. Телефон показывает 9.16. Для серьезного разговора с отцом определенно слишком рано. Я заглядываю в комнату Кеннеди – разумеется, сестра еще спит, посапывая в такт с Тео, который открывает один глаз и смотрит на меня. Значит, семейное обсуждение не предполагается. Папа хочет поговорить только со мной.
Я торопливо сбегаю по лестнице и отправляюсь на его поиски. Как обычно, он на кухне и уже разливает в две чашки растворимый кофе. Был бы повнимательнее, знал бы, что кофе я вообще не пью.
– Садись, – говорит через плечо папа, услышав мои шаги. Потом поворачивается и запускает чашку через стол. Я выставляю руку и ловлю ее.
– Ты можешь сказать, что происходит? – спрашиваю я, опускаясь на край обеденного стула. Всего лишь вчера вечером я сидела за этим же столом с Каем и пила горячий шоколад. А теперь я здесь с отцом и пью растворимый кофе.
Папа кладет руку на спинку стула, но не садится, а смотрит, прищурившись, на меня.
– Харрисон Бойд.
Я с усилием сглатываю.
– Что?
– Кеннеди назвала мне имя парня, который поместил в Сети это… – Он глубоко вздыхает, сжимает переносицу большим и указательным пальцами и глухо произносит: – Это видео. – На меня он не смотрит. – Так это был Харрисон Бойд?
Ну вот, теперь даже на собственную сестру нельзя положиться. Хранительница секретов. Я убью ее уже за одно это предательство, но позже. А пока сую руки в карман худи, чтобы не ломать пальцы у него на глазах. Говорить с ним на эту тему я не хочу – достаточно и того, что он посмотрел запись.
– Да. Но теперь это уже не важно. Видео в Сети.
Отец наконец садится.
– Важно. Мы выдвинем против него обвинение.
Нет, не такого разговора я ожидала в воскресное утро. Представить не могу, как у него завелась эта идея. Пытаюсь переварить новую информацию, смотрю растерянно на папу и не знаю, что сказать.
– То, что сделал этот парень, является уголовным преступлением, – продолжает он, поднося к губам чашку с кофе и глядя на меня поверх ее края. Похоже, его гнев направлен не на меня, а на Харрисона Бойда. Сегодня в папе проснулся и заговорил бывший полицейский. – Он распространяет запрещенный контент с участием несовершеннолетней, причем без твоего согласия. Мальчишка предстанет перед судом. За Ричардом Бойдом здесь закрепилась определенная репутация, и я не удивлен, что его сын недалеко ушел от папаши.
Перед глазами у меня картина: мы с Харрисоном стоим в зале судебного заседания, и, пока я сражаюсь за справедливость, обвинение понемногу поворачивается в мою сторону – вандализм, кража собственности, незаконное вторжение, харассмент… И это не считая распространения запрещенных изображений. Харрисон поступил нехорошо, но и я тоже.
– Пап… – Слова как будто застревают в горле. – Мы не будем обращаться в суд.
– Почему? Ты боишься, что Харрисон предпримет какие-то действия?
– Нет… Дело в другом… – Мне так стыдно, что я расправляю капюшон и натягиваю его на голову. – Они могут выдвинуть обвинения против меня.
Папа растерян и смотрит на меня задумчиво и молча, пытаясь вникнуть в смысл моего заявления и, вероятно, спрашивая себя, какие такие обвинения могут выдвинуть против меня Бойды.
– О чем ты говоришь, Ванесса?
Отмалчиваться уже нельзя. Мне нужно признаться во всех своих проделках, пока папа не потащил Бойдов в суд. Я делаю глубокий вдох, выдерживаю паузу и медленно выдыхаю. Потом отбрасываю на спину капюшон, кладу локти на стол и опускаю голову.
– В понедельник, когда то видео ушло в Сеть, я так разозлилась… В общем, я начала мстить.
– Мстить? Как именно?
– Порезала колеса на его пикапе. Украла и вскрыла телефон. Пригласила от его имени незнакомых девушек познакомиться с ним у Боба Ивенса. И… я проникла в его дом. – Признание дается с таким трудом, что я не могу заставить себя упомянуть о приклеенной к шкафчику фотографии Харрисона, потому что это было слишком низко даже для меня.
Папа смотрит на меня большими глазами. Если раньше он, возможно, подозревал, что не знает свою дочь, то теперь получил полное тому подтверждение.
– Господи, Ванесса… О чем ты только думала?
– Пожалуйста, не пытайся в чем-то его обвинять, потому что тогда меня ждут серьезные неприятности.
И не только меня, но и Кая тоже. Но его имя я не называю. Не хочу тащить его за собой. Если колесо закрутится, я всю вину возьму на себя.
Прижав ко рту кулак, папа напряженно смотрит на холодильник. Я молчу, полагая, что уже сказала предостаточно.
– Вы с Харрисоном уладили это дело? Или война продолжается?
– Продолжается, – говорю я.
– Тогда одевайся.
Воскресенье, десять часов утра. Мы с папой паркуемся возле дома Бойдов. Папа надел выглаженные брюки и красивую рубашку, побрызгался одеколоном и впервые за долгое время воспользовался гелем, чтобы укротить свои непослушные пряди. Он даже выглядит… моложе. Как будто действительно вернулся в мир живых. Да, одежда висит на нем немного мешковато, но все же он куда больше напоминает того мужчину, каким был до смерти мамы. Он старается, предпринимает усилия, чего не делал последние два года.
Я тоже выгляжу сегодня не совсем привычно. На мне наряд, в котором я ходила в церковь, когда отец пытался водить меня и Кеннеди на еженедельную службу в надежде примирить нас с Богом после пережитого. Все закончилось через месяц, и с тех пор черная юбка-карандаш и серая блузка лежали до сегодняшнего дня в углу шкафа. Чтобы нас приняли всерьез, нужно и выглядеть прилично, так считает папа. Чем серьезнее будет наш вид, тем вероятнее убоятся нас Бойды. Таков расчет.
– Мне, наверно, следовало упомянуть, что у мистера Бойда есть револьвер, – говорю я, предпринимая последнюю отчаянную попытку убедить папу отказаться от всей этой идеи искупления и прощения. – Я это знаю, потому что он целился в меня. Входить в этот дом – дело рискованное.
Папа смотрит на меня, моргает, как будто никакие мои аргументы уже не заставят его отказаться от задуманного, и выходит из машины. Проглотив стон, я тоже вылезаю и хлопаю дверцей. Улицы занесены снегом, но снегом не белым и чистым, а грязным, со следами ног и колес.
Папа идет по дорожке к дому, и я тащусь за ним. Пикап Харрисона по-прежнему, слегка скособочившись, стоит на подъездном круге; получается, покрышки так никто и не заменил. Мне и в голову не приходило, что случившееся причинит Харрисону такие неудобства; я думала, он заменит их уже на следующий день.
– Помнишь, что ты должна сказать? – спрашивает папа, поднимая руку к дверному звонку. Я киваю, и он звонит.
Мы стоим и ждем ответа. Стоим долго, как будто целую вечность, и в животе все туже затягиваются узлы. До меня вдруг доходит, что мы с папой впервые за несколько месяцев пошли куда-то вместе. Досадно только, что это совместное предприятие имеет вот такую цель. Я прохаживаюсь взад-вперед, стараюсь продышаться.
А потом дверной замок щелкает, и я чуть не падаю на крыльцо.
Ричард Бойд приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы посмотреть на гостей, потревоживших его в это раннее воскресное утро. Пара незнакомцев, одетых так, словно они собрались в церковь, определенно не то, что он рассчитывал увидеть. Мистер Бойд окидывает нас пренебрежительным взглядом.
– Собираете на благотворительность? Если да, то вы обратились не по адресу.
– Дело в том, – говорит папа и ставит ногу на порог, чтобы хозяин не захлопнул дверь перед нами, – что не так давно моя дочь вторглась в ваш подвал. Вы, возможно, узнаете ее.
После такого вступления Бойд-старший открывает дверь пошире, и, задержавшись на пороге, неприязненно смотрит на меня. Выгляжу я, конечно, иначе, чем в ту ночь, – скромная одежда, никакого макияжа, волосы убраны назад, виноватое выражение лица.
– Да, – говорит Ричард Бойд. – Я ее узнаю. Зачем вы здесь?
– Мы хотели бы поговорить с вами и вашим сыном.
Отзываться на нашу просьбу хозяин дома не спешит, но после некоторого раздумья бурчит что-то неразборчивое и жестом предлагает нам войти. В доме я впервые, если не считать посещения подвала, и теперь с интересом оглядываю экзотическую и винтажную мебель. Семейка определенно не бедная.
Нас проводят в гостиную и приглашают сесть. Папа устраивается в роскошном, обитом жатым бархатом кресле, а я присаживаюсь на краешек парного креслу двухместного диванчика. В доме тихо – не слышно ни телевизора, ни звона посуды в кухне, ни голосов. Похоже, кроме хозяина, никого нет.
– Подождите здесь, – распоряжается мистер Бойд и, прежде чем выйти – вероятно, за сыном, – грозно смотрит на каждого из нас. – И ничего не трогайте.
Мы с папой переглядываемся и, как мне кажется, приходим к одному выводу: какой отвратительный сноб.
Сидим молча, осматриваемся посреди всей этой роскоши, вдыхаем цитрусовый аромат. Ожидание долгое и нервное.
Наконец Бойд-старший возвращается в сопровождении женщины и плетущегося за взрослыми Харрисона. Кто эта женщина? Выглядит она шикарно, и ее длинные сияющие волосы будто пританцовывают на плечах. Как у Мэдисон Роуми. На ней шелковый халат, а губы розовые.
– Что здесь происходит? – спрашивает она, складывая на груди тонкие, изящные руки.
– Возможно, это объяснит твой сын, – холодно говорит Бойд-старший, изображающий перед гостями крутого парня.
Я съеживаюсь в уголке диванчика.
Мистер и миссис Бойд поворачиваются и смотрят на сына, который отстал на несколько шагов и стоит, понурив голову и напоминая пса с поджатым хвостом. На скуле темнеет синяк – напоминание о вчерашней стычке. Родители ждут ответа и объяснения.
– Я не знаю, о чем он говорит. – Нервничает Харрисон не меньше, чем я, и, скорее всего, не догадывается, что мы пришли уладить дело миром. Мне-то скрывать нечего – мой отец уже все знает, – а вот его родители, вероятно, в полном неведении, и Харрисон, очевидно, хотел бы, чтобы так оно и осталось.
– Уверен? – строго спрашивает папа. Сейчас он напоминает мне себя прежнего, сильного, решительного, твердого.
Ричард Бойд и его жена садятся на диван напротив меня, и теперь только один Харрисон стоит посредине гостиной, окруженный нами четырьмя, ждущими его признания. Впрочем, его родители еще не знают, что речь пойдет о признании. Они просто ждут объяснения.
Но Харрисон молчит.
Папа откашливается и поворачивается к Бойдам.
– У вашего сына были отношения с моей дочерью.
– Отношения? – повторяет миссис Бойд вопросительным тоном и бросает на меня короткий оценивающий взгляд, говорящий, что даже в этих дурацких церковных одеждах я не дотягиваю до ее стандартов.
– Полагаю, у них был секс.
Вот это удар. Даже Харрисон приоткрывает рот, словно не может поверить, что мой отец говорит об этом серьезно. Да еще с таким бесстрастным лицом. Я знаю, каково сейчас папе, но он играет полицейского, а полицейскому не положено смущаться. Его дело – разбираться с возникшей ситуацией. Что касается меня, то я предпочла бы провалиться сквозь землю.
– О’кей, – невозмутимо говорит мистер Бойд и закатывает глаза. – Спасибо, что сообщили, есть с чем поздравить. Что-нибудь еще?
Миссис Бойд неодобрительно фыркает и укоризненно смотрит на мужа.
– У них был секс, – тем же ровным тоном продолжает папа, – и ваш сын записал мою дочь на видео. И это еще не все. Он поделился записью со всей школой.
– Харрисон! – в непритворном ужасе ахает миссис Бойд.
Ричард Бойд меняется в лице.
– Ты это сделал, сын?
– Только потому, что она меня покинула! – с отчаянием в голосе отбивается Харрисон. В отсутствие своего дружка Ноа смелости ему явно недостает. Сейчас он похож на мальчишку, сознающего, что попал в переделку, и готового закатить истерику, чтобы выбраться из нее.
– Нет. – Впервые после того, как мы вышли из машины, я подаю голос. Мне бы хотелось держать высоко голову и говорить громко и твердо, но я смотрю в пол и бормочу невнятно, словно во рту у меня каша: – Я имела полное право прекратить все, что между нами было, а ты не имел права посылать видео в Сеть.
– Пап… – быстро говорит Харрисон и поворачивается за помощью и поддержкой к отцу, – это та девчонка, что покрышки на моем пикапе порезала. Она всю неделю меня достает. Думаешь, почему она в наш подвал забралась? Дом хотела поджечь или что-то еще в этом роде сотворить. – Он пытается переключить внимание на меня, но, по-моему, в данном случае прием не срабатывает – провести родителей у него не получается.
– Ты затащил меня в каморку уборщика и угрожал мне, – напоминаю я и обнаруживаю, что мой голос звучит увереннее. Папа бросает на меня быстрый взгляд – об этом эпизоде я не рассказала, – но я не отвечаю ему и продолжаю, глядя в глаза Харрисону: – Мы оба в этом замешаны.
– Сядь, – приказывает Бойд-старший, и Харрисон со стоном падает в кресло. – Даже не верится, что ты способен на такую глупость. Мы растили тебя другим.
– Как видите, – вмешивается папа, – ситуация вышла из-под контроля. – Эти двое воюют уже целую неделю, и я думаю, им пора поставить точку. Мы, конечно, возместим ущерб и заплатим за новые покрышки. – Он смотрит на меня с таким упреком, что я невольно опускаю глаза на толстый и мягкий ковер. Из-за моей глупости ему придется изрядно раскошелиться.
– Прошу прощения за то, что влезла в ваш подвал, – говорю я, обращаясь к Ричарду Бойду. Что на меня нашло? Как можно было дойти до такого? – И за то, что испортила ваш ужин у Боба Ивенса.
– Ох… Вот уж не беспокойся. Я больше злюсь на этого идиота, – ворчит Бойд-старший, сердито глядя на своего не испытывающего моральных терзаний сына. Харрисон сидит, обхватив голову руками и глядя в пол. Он, конечно, понимает, что худшее впереди и родители набросятся на него вдвоем, как только мы окажемся за дверью.
– Можно мне поговорить с Харрисоном? – спрашиваю я, и все удивленно смотрят на меня. – С глазу на глаз? Пожалуйста?
– Хорошая мысль, – одобрительно кивает миссис Бойд. У ее мужа вид встревоженный. Он как будто опасается, что, оставшись наедине с Харрисоном, я вопьюсь ему в горло.
Я поднимаюсь с дивана и, не чувствуя под собой ног, иду через гостиную. Харрисон тоже встает и следует за мной. Я не знаю, куда иду, но прохожу через кухню в небольшой кабинет в задней части дома. Это довольно далеко от гостиной, так что родители нас не услышат.
– Ты серьезно заявилась сюда с отцом? – бормочет Харрисон, дергая себя за концы волос. По крайней мере, никакой агрессивности в нем сегодня нет. Он растерян, испуган и смущен.
– Он не оставил мне другого варианта, – отвечаю я. – Узнал все и…
Стоять на месте Харрисон не может и ходит по комнате туда-сюда.
– Ну что? Сама ты испортить мне жизнь не смогла, так решила, что мои родители сделают это лучше? А они точно посадят меня на цепь. И надолго.
Вздыхаю. Как же мне все надоело.
– Нет, я этого не хотела. – Подхожу к Харрисону. – Мы можем это закончить? Я больше не стану доставать тебя, а ты не доставай меня. Друзьями или кем-то в этом роде нам быть не обязательно.
– А как же твой приятель? Кай Вашингтон? – спрашивает Харрисон с нескрываемой ненавистью. – Предлагаешь мне сесть тихонько в уголке и забыть про вчерашний вечер? – Он стискивает зубы и тычет пальцем в синяк на скуле, а потом поднимает глаза и смотрит на меня, будто ждет ответа.
– С Каем то же самое, – говорю я. – Ты увел у него девушку и избил до крови, помнишь? Думаю, теперь вы квиты.
Харрисон фыркает и качает головой. Потом подтаскивает стул и бессильно падает на него.
– И как мы теперь будем? Проходить мимо и делать вид, что друг друга не знаем?
– Да. Это же легко. И не думай, что у тебя пройдет уговорить Ноа сделать за тебя грязную работу.
Мы смотрим один на другого. Харрисон обдумывает предложенную сделку.
В конце концов, все, что у него есть на меня, это видео, которое уже утратило свою силу, поскольку все желающие его посмотрели. Интерес к нему скоро иссякнет совсем. А что есть у нас на него? Немало. Есть видео, на котором он и его приятели курят «травку» на трибуне. А еще мы знаем, что он сжульничал на отборочном тесте. Ему есть что терять, и он прекрасно это понимает.
– Ладно, Ванесса, – говорит наконец Харрисон. – Будем считать, что мы квиты.
– По рукам!
Он поднимается, смотрит на меня с вызовом, но все же протягивает руку и пожимает мою. Договор скреплен рукопожатием, война закончена.
– Чтоб ты знала… – Он с усилием сглатывает и пытается смотреть мне в глаза. – Я не хотел, чтобы получилось так, как получилось. Не хотел, чтобы видео разошлось так широко, как оно разошлось.
– Тогда зачем ты всем его рассылал?
Он отводит глаза.
– Я и не рассылал.
– Что? – Я не верю своим ушам.
Харрисон вздыхает и чешет лоб. Ему определенно неловко, а у меня сердце сжимается в груди.
– Я отправил его только парням. Понимаю, поступил дерьмово, не надо было, но… Не сообразил, что уже не смогу дать задний ход. Мне и в голову не приходило, что оно разойдется.
Я смотрю на него, вся сжавшись от нехорошего предчувствия.
– Так кто же отправил его дальше?
Он умоляюще смотрит мне в глаза, но ничего не говорит.
– Скажи. Ты должен, – наседаю я. – Не уйду, пока не скажешь.
– Ноа, – наконец выдыхает Харрисон.
Я молчу. Конечно, кто же еще. Ничего удивительного. Наверняка затаил злобу еще с тех пор, как я дала ему отставку. Вот и все объяснение, почему он так хотел нагадить мне. Подвернулся случай, и Ноа его не упустил.
Харрисон все равно придурок – надо ж было додуматься разослать видео дружкам, – но теперь я хотя бы знаю, что он сделал это без задней мысли, не предполагая, что оно пойдет дальше. В некотором смысле Ноа предал нас обоих, подвел и Харрисона, и меня. Я целую неделю мстила Харрисону, превратила его жизнь в ад, хотя на самом деле моим врагом был Ноа Диас. Он должен был стать моей целью.
Что ж, я получила хороший урок. Месть не дает ничего, но мы часто не в состоянии взвесить последствия наших поспешных действий. Воевать с Ноа я не стану. Это дело закрыто.
– Мне жаль, Ванесса, правда. – На этот раз Харрисон смотрит мне в глаза.
– Мне тоже, – говорю я. И нисколько не кривлю душой.
Мы вместе возвращаемся в гостиную, где папа предупреждает Бойдов, что не побоится предъявить обвинение, если Харрисон не оставит меня в покое, а Бойды уверяют его, что сделают то же самое, если я не прекращу свою криминальную активность.
Мне приходится покашлять, чтобы обратить их внимание на нас.
– Ванесса! – Папа поднимается из кресла и вопросительно смотрит на меня.
– Мы с Харрисоном все уладили, – сообщаю я, и Харрисон согласно кивает.
– Отлично! А теперь он может пойти к себе в комнату и выключить приставку, – бесстрастным тоном заявляет мистер Бойд и бросает на сына строгий взгляд, значение которого я не вполне понимаю. Харрисон, должно быть, понимает лучше, потому что поворачивается и, бормоча что-то под нос, идет наверх.
Папа подходит ко мне.
– Рад, что это вы с этим разобрались.
Мистер и миссис Бойд извиняются за сына, желают приятного воскресенья и провожаю до дверей, которые тут же и захлопываются за нами. Мы с папой садимся в Зеленый Рыжик, он заводит мотор и как-то странно смотрит на меня.
– Теперь видишь? Когда вы ведете себя как взрослые люди, проблемы решаются гораздо быстрее.
Я закатываю глаза и массирую пальцами виски. Бремя, давившее меня всю неделю, ушло; я чувствую себя легко и беспечно, как будто в меня вставили новые пружины, и все вокруг выглядит свежее и ярче.
– Можно мне встретиться сегодня с Каем? – неожиданно для себя самой спрашиваю я. – Ты ведь уже понял, что мы не просто выполняем вместе классное задание.
Папа поворачивается ко мне.
– Конечно, нет, – возмущенно говорит он и, тронувшись с места, добавляет: – Ты наказана. Посидишь дома.
В груди у меня будто взрывается фейерверк, потому что меня никогда еще так не наказывали. Папе не было до меня дела, но я так долго ждала этого момента. Ждала, что он не позволит мне свалиться в те ямы, которые я сама для себя вырыла. Ждала, что он огорчится и расстроится из-за моего поведения и накажет меня наконец, как и должен сделать каждый нормальный родитель.
Я чувствую, как светлеет лицо и губы растягиваются в довольную улыбку, и, наклонившись, тычусь лицом в его толстое пальто и обнимаю так крепко, что он едва не разбивает вдребезги наше ржавое чудовище.