Стрелы

Минхо почти провалился в сон. Теплая волна дремоты накрывала его с головой, унося прочь остатки дневных забот. Он лежал, раскинувшись на кровати, позволяя усталым мышцам расслабиться. Комната была погружена в полумрак, лишь тонкая полоска лунного света пробивалась сквозь неплотно задернутые шторы.

Тихо потрескивал старый матрас, хранивший в себе отголоски множества бессонных ночей. От подушки пахло чем-то родным и успокаивающим... сосной. Его собственный запах, запах альфы, окутывал его, создавая ощущение защиты и уюта.

Снаружи начиналась гроза. Сначала едва слышный шепот дождя по стеклу, затем робкие раскаты грома где-то вдалеке. Минхо, убаюканный этой природной колыбельной, уже почти забылся в объятиях сна.

Но внезапно его ноздрей коснулся новый, незнакомый аромат.Что-то сладкое, пряное, аппетитное и одновременно... навязчивое. Корица. Запах становился все сильнее, все навязчивее, проникая в его сонный мир, словно назойливая муха.

Минхо поморщился, не открывая глаз. Откуда этот запах? Почему он такой сильный? Ему казалось, что этот аромат лишает его остатков сна, требуя внимания.

Он попытался перевернуться на другой бок, зарыться лицом в подушку, чтобы избавиться от запаха корицы. Но тщетно. Аромат стал еще более насыщенным, словно он исходил прямо из-под подушки.

Минхо застонал и приоткрыл глаза. Туман сна медленно рассеивался, уступая место нарастающему беспокойству. Корица. Запах шел из комнаты Джисона.

Что-то здесь было не так. До жути не так.

Он с трудом сел на кровати, чувствуя себя разбитым и неотдохнувшим. Голова гудела, а во рту пересохло. Накинув на плечи халат, он поднялся с кровати. Каждый шаг давался с трудом, словно он ходил во сне.

Гроза усиливалась. Молнии пронзали небо, освещая комнату вспышками яркого, нереального света. Раскаты грома сотрясали стены, заставляя стекла звенеть.

Дойдя до двери Джисона, Минхо остановился. Оттуда доносились тихие, сдавленные всхлипы. Его обожгло неприятное предчувствие.

Забыв про сон и усталость, он решительно повернул ручку и вошел в комнату.

То, что он увидел, мгновенно согнало с него остатки дремоты.

Джисон сидел на кровати, съежившись в клубок, словно испуганный зверек. Его глаза были полны слез, а тело била дрожь. Запах корицы был настолько сильным, что у Минхо закружилась голова. Воздух словно звенел от напряжения.

— Джисон? — неуверенно спросил Минхо, стараясь говорить как можно мягче. – Что с тобой?

Джисон вздрогнул и поднял на него заплаканные глаза. В них было столько страха и отчаяния, что у Минхо сердце сжалось от жалости.

— Минхо... — прошептал он дрожащим голосом. – Мне... мне так страшно.

Минхо не понимал. Страшно? Чего ему бояться? Он никогда не видел Джисона таким.В этот момент раздался оглушительный раскат грома, и Джисон вскрикнул, зажмурившись и вцепившись руками в одеяло.

Минхо вдруг вспомнил. Да, кажется, Джисон когда-то упоминал, что боится гроз. Но он не придал этому значения. Он и не знал, что боязнь может быть настолько сильной.

Он шагнул вперед и сел рядом с ним на кровать.

— Что с тобой? — повторил Минхо, стараясь придать голосу мягкость, но вместо этого прозвучало что-то резкое и отрывистое. Ему было некомфортно, он не понимал, что происходит, и это раздражало.

Джисон молчал, продолжая дрожать всем телом. Минхо, не зная, что делать, машинально обнял его, прижал к себе, погладил по взмокшим от пота волосам.

И тут в голове Минхо всплыл мутный обрывок пьяного бреда Феликса. "...течки у омег, альфы с ума сходят, запах как наркотик, контроль теряют..."

Минхо резко отстранился, словно его ударило током. Он посмотрел на Джисона, на его покрасневшее лицо, на влажные от слез глаза, на учащённое дыхание. В голове промелькнули обрывки знаний о течках, о запахах, сводящих с ума альф, о потере контроля и диких инстинктах.

И вот тут накатил ужас.

Он холодной волной захлестнул его с головой, сковал тело, лишил дара речи. В одно мгновение всё приобрело зловещий оттенок. Милый, знакомый Джисон превратился в ходячую бомбу, источник опасности. Если он сорвется... Жалеть будет до конца жизни.

Отступая назад, он задел столик, с которого упала рамка с фотографией, разлетевшись на осколки. Минхо вздрогнул, словно от выстрела. Ему показалось, что эти осколки – предвестники чего-то страшного, что сейчас произойдет.

Сомнений не осталось. Но остались вопросы, и самый главный из них – как спасти его и себя?

— Это течка? — прохрипел Минхо, и в голосе звучал неприкрытый страх. Его сердце бешено колотилось, а дыхание участилось.

Джисон вздрогнул, словно от удара, и открыл глаза. Они были мутными, безумными, и в их глубине плескалось что-то, от чего у Минхо волосы встали дыбом. Страх. Животный, первобытный страх, отражавший все его собственные чувства.

— Агх... Кх... Кхм... — прохрипел Джисон, и в его голосе слышалась мольба и... стыд? — Прости... я... не могу... контролировать...

Он попытался отвернуться, спрятаться под одеялом, сжаться в комок, но его тело словно не слушалось его. Неожиданно, против воли, он потянулся вперед, цепляясь дрожащими руками за ткань халата Минхо.

Минхо замер, словно парализованный. Он смотрел на Джисона, как кролик на удава, не в силах отвести взгляд. В голове пульсировала только одна мысль: бежать. Бежать, пока не стало слишком поздно.

Джисон прижался к нему, уткнувшись лицом в его грудь. Его тело била дрожь, из горла вырывались сдавленные стоны. Он словно искал убежища, защиты, но единственное, что он дарил – это страх.

И тут Минхо почувствовал.

Жар. Испепеляющий, животный жар, исходящий от Джисона, словно от раскаленной печи. Запах корицы стал не просто сильным, а удушающим, словно ядовитый газ. Он казался осязаемым, липким, заполняющим все пространство вокруг.

Джисон, словно обезумев, зарылся лицом в его халат, жадно вдыхая запах сосны, как наркоман, получивший свою дозу. Он не осознавал своих действий, ведомый лишь дикими инстинктами. Страх Джисона смешался с чем-то новым, пугающим и непонятным, с чем-то, что зарылось глубоко внутри Минхо, будоража и пугая одновременно.

Минхо почувствовал, как под его руками дрожит каждая клеточка тела Джисона. И осознание происходящего обрушилось на него словно ледяной душ. Он понял, что попал в ловушку, что он – мишень, что он – в смертельной опасности.
Минхо замер, не в силах пошевелиться. Единственное, что он мог – чувствовать жар чужого тела, ощущать влажность ткани от слез Джисона и этот проклятый запах корицы, заполнивший каждую клетку его существа. Этот запах, как приговор, как печать, поставленная на его судьбе.

Вдруг Джисон затих. Дрожь прекратилась, стоны стихли. Минхо, затаив дыхание, попытался высвободиться из хватки, но Джисон держал его мертвой хваткой, словно утопающий, уцепившийся за спасательный круг.

Медленно, очень медленно, Джисон поднял голову. Его лицо было мокрым от слез, волосы слиплись в спутанные пряди. Но взгляд... Взгляд был другим. В нем не было больше страха. Было что-то... пустое, хищное, голодное.

Этот взгляд пронзил Минхо насквозь, словно ледяная игла. Он узнал этот взгляд. Он видел его раньше, в глазах диких зверей, загнанных в угол, готовых на все ради выживания. И в этот момент Минхо понял, что Джисон – больше не Джисон. То, что сидело сейчас на его месте, было лишь оболочкой, марионеткой, которой управляли темные, первобытные инстинкты.

— Минхо... — прошептал Джисон, и в его голосе не было больше мольбы. Только тихая, угрожающая хрипотца. — Ты... так хорошо пахнешь...

Он провел дрожащей рукой по щеке Минхо, оставив за собой влажный след. Его прикосновение было обжигающе горячим, как клеймо.

— Сосной... — пробормотал Джисон, зарываясь носом в воротник халата Минхо. — Мой альфа...

И вот тут ужас достиг своей кульминации. Минхо почувствовал, как внутри него что-то ломается. Тонкая грань между разумом и инстинктами снова начала трескаться, поддаваясь давлению. Запах Джисона, его близость, его слова – все это было ядом, медленно отравляющим его сознание.

Он почувствовал, как внизу живота зарождается странное, незнакомое чувство. Жар. Точно такой же, как у Джисона. Он попытался подавить его, оттолкнуть, но это было бесполезно. Чувство росло, как опухоль, захватывая его тело, подчиняя себе его волю.

— Нет... — прохрипел Минхо, пытаясь отстраниться. — Джисон, это неправильно...

Но его тело не слушалось его. Ноги словно приросли к полу, а руки дрожали от слабости. Он чувствовал, как его собственный запах меняется, усиливается, становясь более резким и насыщенным. Запах альфы, пробудившегося от долгого сна.

Гроза бушевала снаружи, но Минхо больше не слышал грома и не видел молний. Он видел только Джисона, его горящее лицо, его пустые, хищные глаза. И чувствовал, как внутри него поднимается что-то темное, пугающее, неуправляемое. Инстинкт.

Джисон приблизился к его лицу, его дыхание обжигало кожу. Минхо почувствовал, как его губы приоткрываются в немом крике. Он хотел оттолкнуть его, убежать, но не мог. Он был парализован страхом и... чем-то еще. Чем-то, что было сильнее его воли, сильнее его разума.

И тут Джисон коснулся его губ своими.

Поцелуй был нежным, почти детским. Но в этой нежности чувствовалась отчаянная, голодная потребность. Джисон жадно впился в его губы, словно пытаясь выпить из него все до капли.

Минхо попытался отстраниться, но его тело предало его. Его руки сами собой обвили талию Джисона, притягивая его ближе. Он почувствовал, как язык Джисона проникает в его рот, пробуждая в нем волну диких, первобытных чувств.

Все. Конец.

Минхо закрыл глаза, сдаваясь. Он больше не сопротивлялся. Он позволил тьме поглотить его, раствориться в ней без остатка. Он больше не был Минхо. Он был лишь альфой, ведомым своим инстинктом.

В голове пульсировала только одна мысль: мой.

И гром разразился над ними, словно проклятие, ознаменовав начало чего-то страшного, необратимого. Чего-то, что навсегда изменит их жизни. И вопрос был только один: останутся ли они живы после этой бури? И если да, то кем они станут?

А еще был вопрос: как Минхо вообще допустил это? Всего неделю назад он вышел из больницы, ослабленный и подавленный после тяжелейшего гона. Эта неделя была словно зыбкое затишье перед бурей, неловкой попыткой вернуться к подобию нормальной жизни, к своим обязанностям, к... Джисону. Он лихорадочно цеплялся за ускользающее чувство контроля, стараясь держать дистанцию, понимая, что любой, даже самый мимолетный контакт, может нарушить хрупкое равновесие. Но Джисон... Джисон словно подливал масла в огонь, то и дело оказываясь в его поле зрения, маяча рядом, как голодный волк, чующий добычу, – невинно, но безумно опасно.

Он знал, что его гон был не просто мучительным, он буквально снял с него кожу, лишив сил и обострив чувства до предела. Он ощущал себя иным, каким-то... расплавленным, сверхчувствительным ко всем запахам, звукам, прикосновениям. Альфа внутри бурлил, требовал выхода, и каждое мгновение требовало титанических усилий, чтобы подавить его инстинкты. Особенно рядом с Джисоном.

И вот, пожалуйста. Достаточно было одной искры – случайного взгляда, одного неловкого движения, оброненной фразы – и хрупкий карточный домик его сдержанности рухнул в одно мгновение. Истеричный страх, помноженный на почти болезненное влечение, запах корицы, пропитанный ужасом и почти осязаемым отчаянием, исходящий от Джисона, – все это в комплексе обрушилось на него, как валун, погребая под собой остатки здравого смысла. Его собственный альфа взвыл, заклокотал, яростно требуя свое.

Сейчас, когда губы Джисона обжигали его, он почувствовал, как последние оковы рухнули. В голове мелькали туманные предостережения врачей, тревожные увещевания друзей, собственные разумные опасения... но все это обратилось в пепел, померкло перед мощной волной нахлынувших инстинктов, которым он не мог, да и не желал больше сопротивляться.

Даже тот чудовищный гон, который так опустошил его, отгремев всего неделю назад, сейчас казался лишь слабой репетицией. В данный момент он ощущал внутри себя такую первобытную мощь и бушующую энергию, что прежние мучения казались детской забавой. И вся эта неукротимая сила была, как стрела, направлена на Джисона.

Он отчаянно ответил на поцелуй, впиваясь в губы Джисона, сжимая его в объятиях так, словно боялся, что тот вот-вот испарится. Чувствовал, как Джисона содрагает мелкая дрожь, как он судорожно вздыхает у него в губах, и это лишь распаляло огонь внутри, разжигая его до предела.

Мой, – лихорадочно отдавалось пульсирующим эхом в сознании. Только мой. И никому не отдам.

Его больше не волновало, что произойдет потом. В сознании не осталось места для сожалений, расчета и рассудительности – лишь иррациональное, всепоглощающее желание утолить нестерпимую жажду, что терзала его так долго. Дикий голод, неутолимое притяжение, инстинктивная потребность обладать, оберегать, – все это захлестнуло его с головой, не оставив лаже малейшего шанса на спасение.

Лишь где-то в самой глубине сознания мерцал слабый огонек – крошечная искра разума, отчаянно вопиющая о помощи, молящая о пощаде. Но ее голос был слишком тихим, чтобы прорваться сквозь оглушительный гул бушующей стихии. Ей не суждено было быть услышанной.

Он прекрасно понимал, что весь этот безумный, горячечный порыв – чистое безрассудство, крах всех надежд и планов. Осознавал, что завтра ему придется расплачиваться за эту минуту слабости сполна, причем по самому жестокому тарифу. Но в омуте пылающей страсти он был готов пойти на все – лишь бы Джисон остался рядом, лишь бы впитать в себя до последней капли его сводящий с ума запах корицы и боли, лишь бы не оставаться одному в этом кромешном аду, лишь бы знать, что они оба тонут в нем вместе.

И гроза разразилась с утроенной силой, словно давая негласную клятву – клятву безумия, клятву вечной страсти, клятву неразрывной связи навеки вечные. И Минхо знал, что этой темной ночью они оба скрепят сделку с самим дьяволом. И цена окажется непомерно высокой. Но сейчас, в сплетении их тел и душ, им было все равно. Главное – это здесь и сейчас.

...И гром оглушительно раскатился над ними, возвещая о переломной точке небытия, ознаменовав ту самую роковую черту, после которой уже не будет дороги назад. Крах? Возрождение? Или то и другое одновременно? Ответ на этот вопрос пока оставался в мрачной тени надвигающийся бури. И он, как дамоклов меч, навис над их обреченными головами, готовый в любой момент обрушится, навсегда разделив их жизни на "до" и "после".

#божеблятькакмнестыднохотякомуявруникапелькинестыдно