26
Мирослав. Февраль 2024г.
Я был одинок всегда, сколько себя помню. Родителям не нужен: отец бросил, едва мне исполнилось полгода, а мать сразу после его ухода маниакально занялась обустройством собственной личной жизни. И так увлеклась, что не может остановиться до сих пор. Скольких мужчин мне было предложено называть «папой» - я уже сбился со счёта.
Никогда я не чувствовал тех материнских тепла и заботы, которые так нужны маленькому человеку. Мне так и не довелось узнать, что это такое. Слишком рано пришлось повзрослеть, стать самостоятельным. Намного раньше, чем думают соседи. Чтобы хоть как-то выживать в этом одиноком мире, справляться с трудностями, принимать решения, не соответствующие моему возрасту, в пять лет я научился читать. Сам, глядя детские передачи по телевизору, и тайком таская из комнаты мамины книги с любовными романами. Потому что другая литература в нашем доме не водилась. Мать об этом даже не догадывалась. Мне кажется, скажи ей в то время кто-нибудь о моих навыках, она бы ни за что не поверила, ещё и открыто посмеялась бы надо мной. Но книжки бы на всякий случай спрятала подальше.
В семь я знал названия всех лекарств в нашей аптечке, и предназначение каждого из них. Потому что «мужчины не плачут», даже семилетние, и не болеют, не рассекают губу при падении, не набивают шишки, не стирают до кровавых мозолей пальцы... и много чего ещё, что было запрещено делать мне вопреки моим возможностям. Со всеми своими ранениями и синяками я был вынужден справляться сам, без слёз, по-взрослому, старательно скрывая свои эмоции и боль от матери. Мне проще было самому обработать ссадину, чем выслушивать, какой я слабак в сравнении с очередным её ухажёром.
В девять я вполне мог самостоятельно приготовить блюдо практически любой сложности, хоть на плите, хоть в духовке. Слава Богу, мать не считала, что мальчиков нельзя кормить и одевать, и, хотя бы продукты в нашем доме были всегда, как и новые вполне приличные наряды для меня. Но всё же варить себе обеды и ужины приходилось частенько. Как и стирать мелкие вещи, зашивать дыры на одежде, гладить и многое другое. Мать настолько была увлечена общением с многочисленными, постоянно меняющимися любовниками, что ей было не до решения бытовых вопросов. Лично она вполне могла поужинать в каком-нибудь ресторане, или дома у очередного хахаля. А как обстоят дела с питанием у единственного сына, её совершенно не заботило – не маленький, придумает что-нибудь, руки же есть в конце концов. И я придумывал, просматривая кулинарные шоу или листая странички с рецептами в модных журналах.
Подрабатывать я начал с двенадцати лет – помогал соседу-алкашу сдавать бутылки и раздавать листовки, тогда же и начал копить. Иногда находил случайный заработок в Интернете, а с четырнадцати на неполный день устроился в автосервис – так, принеси-подай, но для меня это тогда казалось таким важным и взрослым шагом. Откладывать получалось всё больше, и я почувствовал себя настоящим мужчиной, самостоятельным и независимым. Мне хватало денег на мои подростковые хотелки, что безумно радовало. А к восемнадцати годам мне удалось накопить на старенькую Короллу.
Учёба всегда давалась мне легко, будто всё, чему учили сначала в школе, а теперь – в колледже, я уже заранее знал. И вообще любые знание из каких угодно источников абсолютно любой направленности я впитывал на удивление быстро, как губка, что очень облегчало мне жизнь. На усвоение любого предмета мне требовалось гораздо меньше времени, чем моим одноклассникам и одногруппникам, а, следовательно, больше времени оставалось на другие дела и даже иногда на развлечения.
Друзья... по сути их у меня нет, и никогда не было. Есть приятели, с которыми можно провести время весело, есть сокурсники и коллеги. Но ни с кем из них я не смог сблизиться настолько, чтобы назвать громким словом «друг». Ни в ком из них я не увидел родственную душу, разделяющую мои убеждения и принципы. Возможно, моё слишком раннее взросление оставило отпечаток. Я был старше всех своих сверстников морально, мудрее и опытнее. С ними часто было просто неинтересно, хотя я старательно пытался найти точки соприкосновения – безрезультатно. Мне несложно было влиться в любую компанию и поддержать разговор на какую угодно тему, но мне это было совершенно без надобности. Я никогда не стремился строить из себя кого-то, кем не являюсь, не стесняясь своей работы, положения в обществе и даже репутации матери. Мне просто никто не был нужен. Никто кроме Миры...
Только она – та, чьё имя для меня стало самой прекрасной мелодией на свете, по странному совпадению созвучное с моим, - единственный родной человек в этом одиноком мире. Она – центр моей опоры, смысл моей жизни, моя первая и единственная любовь. Только Мира всегда была важна для меня, сколько себя помню. Меня тянуло к ней непреодолимо с той самой минуты, как я начал осознавать себя, как отдельную личность. И я не мог с этим справиться, да, честно говоря, и не пытался. Мне нравилось новое, большое и светлое чувство, заполнившее всю ту пустоту, что раньше сводила с ума. Я смотрел на Миру с нескрываемым восхищением и восторгом, и не мог насмотреться. Мне всегда было недостаточно тех минут, что удавалось урвать для непродолжительного общения с ней. А она всегда воспринимала меня как маленького мальчика, просто живущего по соседству. И это жутко огорчало.
Лет в тринадцать я осознал, что влюбился в Миру по уши. Это знание полностью вышибло дух из меня, до краёв наполняя острой смесью из желания обладать, оберегать, скрывать ото всех на свете, постоянно чувствовать её тепло, быть рядом каждую секунду, наслаждаться её красотой открыто, никого не стесняясь. Я тайком наблюдал за Мирой. Специально искал встречи, чтобы хотя бы несколько коротких минут полюбоваться её бездонными серо-зелёными глазами, её ласковой улыбкой, насладиться её нежным звенящим, словно колокольчик, голосом, и потом не спать всю ночь, ощущая то нестерпимый жар, то пронизывающий холод от навязчивых образов, вызывающих чувства, граничащие с безумием.
Я понял, что не могу жить без Миры, когда она сделала свой выбор, вышла замуж за того мудака. Такой невыносимой боли я, тогда ещё пятнадцатилетний пацан, не испытывал раньше никогда. Мне будто вонзили в грудную клетку длинный тупой нож, и вынимали сердце по частям, предварительно раздавив его одним мощным сжатием кулака. Растерянный взгляд Миры в тот день около двери их квартиры, такой красивой, в свадебном наряде, и одинокой среди толпы гостей, надолго врезался мне в память. Мне так отчаянно захотелось забрать её из этого балагана, спрятать ото всех, обнять настолько крепко, насколько было возможно при той моей подростковой комплекции. Но я не мог. Это бессилие сводило с ума, заставляя сжать кулаки до хруста пальцев. Неотвратимость потери выжигала яркие кровавые разводы на моей неопытной душе, ломая меня. В тот день я впервые напился, так, что вернулся домой только спустя двое суток. Легче не стало...
Потом были редкие приезды Миры к матери, зачастую вместе с мужем, которые я ждал, как чуда, снова тайно наблюдая за ней, изнывая от боли, но не в силах оторваться. Отчаянно ловил каждый её взгляд, каждое движение, стараясь сохранить их в своей памяти, чтобы одинокими ночами на репите прокручивать в голове снова и снова.
Когда год назад я увидел Миру, стоящую у двери напротив и яростно терзающую дверной звонок, похудевшую, с потухшим взглядом, разбитую, напуганную, меня просто разорвало на атомы. Она была как тень, совсем не похожа на цветущую прекрасную девушку, которую я знал раньше. Из неё будто высосали все соки, оставив лишь оболочку, утратившую волю к жизни. Мне до ломоты в пальцах захотелось порвать на куски её мужа, однозначно приложившего руку к такому состоянию моей любимой.
Я старался быть рядом с Мирой, поддерживал, как мог, пока она проживала самое страшное горе, окончательно подкосившее её. На неё было невыносимо больно смотреть, и жутко хотелось забрать хотя бы часть её страданий себе. А она будто не замечала меня, полностью уничтоженная навалившимися событиями, погружённая в опустошающие эмоции. Только плакала, прижимаясь к моей груди, как котёнок. А я сходил с ума от её близости, от нежного цветочного аромата её волос, от тепла её маленьких рук, утонувших в моих ладонях. Мне было и хорошо и плохо одновременно. Потом она уехала, спустя девять дней, пролетевших как один миг, оставив меня заново проживать опостылевшую одинокую жизнь без неё.
В октябре она снова вернулась, и я понял, разглядывая её, завернутую в плед, в дверях квартиры, сонную, с припухшими глазами, что больше не отпущу. Никогда. Просто не смогу.
И вот, теперь она и рядом и далеко одновременно, всё время отталкивает меня. Хотя я вижу, что она тоже что-то чувствует ко мне. Вижу, как краснеют её щёки, когда я приближаюсь, как сбивается дыхание, как взгляд покрывается пеленой от моих прикосновений и слов. Её тело не может обманывать. Но Мира с завидным упорством продолжает сопротивляться.
Чего она так боится? Я же не её придурок муж, который достоин быть похороненным в неизвестной могиле после всего, что причинил Мире. Я никогда так не поступлю с ней. Уверен, она сама это понимает.
Разница в возрасте? В каком веке мы живём, чтобы заморачиваться по таким пустякам?
Должна быть какая-то причина, логичная, объясняющая странное поведение Миры, с маниакальной настойчивостью отталкивающей меня, даже после всего, что между нами было.
Вчера я не сдержался, пришёл к ней спустя несколько недель глупых игр в прятки. Видел по её потемневшим глазам, по дрожащим губам, что ждала меня, что точно так же горела от нескрываемого желания, как и я сам. Она сводила меня с ума, пробираясь под кожу своим нежным цветочным запахом, обжигая невинным и одновременно порочным взглядом, расплавляя остатки разума короткими касаниями. Я становился ненормальным рядом с ней, не в силах управлять собственными мыслями и действиями. И вчера я не смог справиться с собой, набросился на её губы, как голодный на кусок хлеба, жарко, дерзко, со всей накопившейся страстью, и чуть не умер от остроты ощущений. Как же давно я мечтал об этом! Кажется, всю свою жизнь! И всё оказалось в сто тысяч раз лучше, так восхитительно и крышесносно, как я и представить не мог.
И Мира дрожала в моих руках, уже совершенно потерявших всякое стеснение, нагло и бессовестно исследующих её горячее тело, наконец, дорвавшихся до запретного. Она тяжело дышала, срываясь на стоны в те короткие мгновения, когда я отрывался от её губ, снова неистово искала мои губы, будто ей было мало. Нам обоим было мало.
И вдруг опять холод и отчуждение, после какого-то чёртового телефонного звонка, на который она даже не ответила. Будто ту Миру, которая только что так страстно, порочно целовала меня, кто-то выключил. Снова бессвязные жалкие попытки объяснить, что мы не можем быть вместе, что всё неправильно. Хотя, что может быть неправильного в любви, тем более, взаимной? По-моему, это самое правильное из всего, существующего в этой Вселенной.
Я признался ей в своих чувствах, искренне, по-настоящему, от чистого сердца, вывернув наизнанку всю свою душу. А она снова погрузилась в собственные страхи и предрассудки, выстроив стену между нами. Но я готов ждать. Вчера я увидел настоящую Миру, ту, что скрывается под толстым панцирем комплексов и выдуманных принципов, кажущихся ей защитными. И я обязательно найду подход и достану её оттуда. Если ей нужно время, чтобы разогнать тараканов в голове – я готов уйти в тень. Но мы будем вместе, я это знаю совершенно точно. Так предначертано. Такая у нас судьба, как бы моя девочка этому не противилась.