Глава 37. Время мира
Глава 37. Время мира
Зима в тот год пришла рано, но мягко. Снег выпал в середине ноября и лёг пушистым, чистым одеялом, укрыв раны земли, сгладив острые углы и приглушив звуки. Просеки утонули в сугробах, домики по самые окна занесло, но люди не роптали — после пережитого любая тишина казалась благословением.
Элиана эти месяцы почти не выходила из сторожки. Силы возвращались медленно, как вода в пересыхающий ручей после долгого дождя. Она много спала, много думала и ещё больше работала с «Сердцем Леса». Книга, казалось, тоже отдыхала после великих событий — страницы её светились ровным, спокойным светом, рецепты проступали чётко и ясно, без загадок и намёков.
Петрик стал её постоянным гостем и помощником. Мальчик приходил каждый день, расчищал дорожку к сторожке, носил воду, дрова, помогал перебирать травы. Он вырос за эту осень, возмужал, в глазах появилась та спокойная уверенность, которая бывает у людей, видевших смерть и оставшихся в живых.
— Тётя Эля, а почему лес молчит? — спросил он однажды, сидя у печи и помешивая отвар. — Раньше всегда было слышно — то ветка хрустнет, то птица крикнет. А сейчас тихо. Даже слишком.
Элиана прислушалась. Действительно, за окном стояла абсолютная, почти неестественная тишина. Даже ветер не шумел в ветвях.
— Не знаю, маленький страж. Может, звери тоже устали. Может, они просто спят глубоко. А может... — она не договорила, вспомнив багровое зарево на востоке.
Камень-посланец всё это время лежал на полке, рядом с пролесником. Он был тёплым, но не горячим. Древние не тревожили, но и не исчезали из поля чувств. Они были рядом, где-то на границе восприятия, и Элиана знала: если что-то случится, они дадут знать.
В деревне жизнь текла своим чередом. Лаврентий, несмотря на возраст, взялся за перестройку — поставил новые, крепкие ворота на въезде, укрепил самые слабые места в изгородях, распорядился выкопать запасной колодец в центре, подальше от леса. Староста готовился к любой неожиданности.
Гаврила починил мельницу, которая совсем было развалилась, и теперь молол муку не только для своих, но и для соседних деревенек, прослышавших, что в Просеках завелась «особая» травница. Элиана не возражала — пусть знают, пусть приходят. Чем больше людей будет знать правду, тем меньше останется места для страха.
Катерина, чей авторитет после похода вырос неимоверно, стала чем-то вроде второй старостихи, к которой шли за советом по женским делам. Она организовала нечто вроде школы при своей избе — учила молодых женщин основам травничества, уходу за детьми, ведению хозяйства. Петрик помогал ей, когда не был у Элианы.
Семён... Семён после похода стал ещё молчаливее. Он пас овец, как и прежде, но теперь подолгу смотрел в сторону восточного леса, туда, где небо по ночам иногда окрашивалось в странные, багровые тона. Элиана знала, что он видел, как Варнава уходил из жизни, и эта память тяготила его. Но пастух не жаловался, не просил помощи — он просто нёс свой крест молча, как умел.
Матрёна, к всеобщему удивлению, после похода совершенно изменилась. Болтливость её не прошла, но страх уступил место какой-то трогательной заботе. Она то и дело приносила Элиане то пирожок, то крынку молока, то вязаные носки, и каждый раз, краснея, бормотала: «Это я так... за яблоньку... и вообще...» Элиана принимала дары с благодарностью — она понимала, что так Матрёна искупает свои прошлые грехи и обретает покой.
Сама же Элиана, несмотря на внешнее спокойствие, чувствовала: что-то меняется. Лес молчал слишком уж показательно. Древние не появлялись, но их присутствие ощущалось сильнее, чем прежде. Камень-посланец грел руку, но не давал ответов. А пролесник... пролесник по ночам мигал не тревожно, а вопросительно, как будто спрашивал: «Ты готова? Ты чувствуешь?»
Однажды, в середине января, когда морозы стояли особенно лютые, к ней пришёл Лаврентий. Вид у него был озабоченный.
— Девица, у меня разговор. Непростой.
— Слушаю.
— Ты на восток смотрела по ночам? Там зарево. Не каждый день, но бывает. Я сначала думал — пожар в дальней деревне. Послал людей проверить. Ничего. Ни дыма, ни огня. Только свет. Странный, багровый. И... звери. Они бегут оттуда. Не на запад, не на север — в разные стороны, как попало. Зайцы, лисы, даже волки. Все бегут, будто от чумы.
Элиана похолодела. Звери чувствуют раньше людей. Если они бегут — значит, оттуда исходит угроза, которую они не могут игнорировать.
— Давно это началось?
— С неделю. Я молчал, думал, само пройдёт. Не проходит.
Она встала, подошла к полке, взяла камень. Он был горячим. Очень горячим. Почти обжигал пальцы.
— Они знают, — тихо сказала она. — Древние знают. И предупреждают.
В ту же ночь она не спала. Сидела у окна, глядя на восток. И под утро, когда небо начало светлеть, она увидела это. Багровое зарево. Слабое, далёкое, но отчётливое. Оно пульсировало, как сердце. Как то самое сердце, которое они разрушили, только гораздо, гораздо больше.
И в этот момент пролесник замигал часто-часто, а камень в руке стал невыносимо горячим. Элиана выбежала на крыльцо, не чувствуя холода.
На границе леса, там, где начиналась полоса стража-травы, стояли Древние. Много. Почти все, кого она видела у Каменной Чаши. Корень вышел вперёд и поднял руку. Жест был ясен: «Приготовься. Идут».
Элиана смотрела на багровое зарево, на застывших в молчании Древних, на спящую деревню за спиной. Мир кончился. Начиналось нечто новое. И она, Росная Сестра, целительница, учительница, должна была встретить это лицом к лицу.
Она вернулась в сторожку, разбудила Петрика.
— Беги к Лаврентию, Катерине, Гавриле. Пусть собирают совет. Быстро.
Мальчик, увидев её лицо, не стал задавать вопросов — метнулся вон.
Элиана подошла к «Сердцу Леса», открыла его на чистой странице и положила руку. Книга отозвалась теплом и... вопросом. Она тоже ждала ответа. Ждала, что скажет её хозяйка.
— Мы встретим, — прошептала Элиана. — Что бы это ни было. Вместе.
За окном разгорался рассвет, окрашивая снег в розовые тона. А на востоке, невидимая пока, надвигалась тень. Но в сторожке горел свет, и люди, готовые к бою, уже собирались на совет.
Война заканчивалась только для того, чтобы начаться снова. Но теперь у них было оружие посильнее мечей и заклинаний. У них была вера друг в друга.