Глава 33. Список добровольцев
Глава 33. Список добровольцев
Утро после возвращения от Каменной Чаши встретило Элиану серым, тяжёлым небом. Низкие тучи несли с собой не дождь, а тревожное, давящее ожидание. Природа словно затаилась в предчувствии грядущих событий.
Первым, кому Элиана рассказала всё без утайки, был Лаврентий. Староста выслушал её молча, сидя за столом в своей избе и поглаживая дубину, стоявшую у ног. Когда она закончила, он долго смотрел в окно, на серое небо.
— Значит, идём в самое пекло. Не с вилами и топорами, а с пустыми руками, вооружённые только памятью?
— Да.
— И ты веришь, что это сработает?
— Верю. Потому что это единственное, чего они не понимают и чего боятся. Они умеют бороться с силой. С добром и памятью — нет.
Лаврентий тяжело вздохнул, поднялся и хлопнул дубиной об пол.
— Ладно. Я с тобой. Не молод уж, но и не дряхл. А память у меня долгая. Помню, как эту деревню ставили, как первую избу рубили, как первую сходку собирали. Если это им нужно — отдам.
Элиана почувствовала, как комок подступает к горлу. Лаврентий, всегда осторожный, всегда взвешивающий риски, согласился идти первым.
Дальше был Гаврила. Мельник, узнав новость, только крякнул и почесал затылок.
— Мельница без меня простоит. А вот лес без нас — нет. Пойду. И топор возьму. Не для боя, а так, для уверенности. Вдруг по дороге дрова колоть пригодится.
Катерина, когда Элиана пришла к ней, сидела за прядением. Руки её на мгновение замерли, потом продолжили работу.
— Я пойду, — сказала она ровно, без колебаний. — Там, куда вы идёте, нужны будут не только сила и память. Нужно будет кого-то подбодрить, кого-то отпоить, если ослабеет. Я умею. И Петьку возьму.
— Петьку? — Элиана даже вздрогнула. — Катерина, ему одиннадцать!
— Ему почти двенадцать. И он твой ученик. Если ты идёшь туда, где нужна память и вера, кто больше Петьки верит в тебя и помнит каждый твой урок? Не отнимай у него права быть там, где решается его будущее.
Элиана хотела возразить, но поняла: Катерина права. Петрик был не просто мальчиком. Он был символом будущего, которое они защищали. И его присутствие могло стать самым сильным их оружием.
Семён, когда ему сказали, просто кивнул и начал точить свой нож. Слова были не нужны.
Весть о том, что собирается отряд, разнеслась по деревне быстрее, чем ожидала Элиана. Люди приходили к сторожке сами. Не все — кто боялся, кто не верил, кто просто не мог оставить хозяйство. Но приходили.
Первым из неожиданных добровольцев оказался Артём — тот самый мужик, друг Трофима, что был с ними в первой вылазке к дереву-трупу.
— Я пойду, — сказал он угрюмо. — Трофим бы пошёл, если б мог. Я за него. И за то, чтобы наши дети не боялись леса.
За ним пришла Аграфена, молодая вдова с двумя детьми. Она была бледна, но решительна.
— Мне терять нечего, кроме детей. А если вы не вернётесь, им всё равно здесь не жить. Лучше я пойду и сделаю что могу.
Даже Матрёна, к всеобщему удивлению, явилась вечером, мяла в руках платок и бормотала:
— Я, конечно, баба глупая, язык без костей. Но яблоньку мою ты спасла. И детишек этих… от ягод. Я, может, не герой, но… могу еду собирать, за ранеными смотреть. Возьмите, а?
Элиана смотрела на этих людей — разных, испуганных, но готовых идти. Крестьяне, пастухи, женщины, один мальчик. Никто из них не умел сражаться по-настоящему. Но каждый нёс в себе то, что было сильнее любого оружия.
К вечеру второго дня список был готов. Двенадцать человек. Двенадцать, как апостолов, как знаков зодиака, как часов в сутках. Элиана не была суеверна, но это число показалось ей неслучайным.
— Двенадцать, — сказала она Лаврентию. — Ровно двенадцать.
— Хорошее число, — отозвался староста. — В самый раз.
Оставшиеся дни до полнолуния превратились в лихорадочную подготовку. Женщины, не идущие в поход, пекли хлеб, сушили мясо, собирали целебные травы. Мужики точили топоры и ножи, чинили обувь, мастерили тёплые плащи из овчины. Дети, под присмотром стариков, обходили дома с поручениями.
Элиана учила свой маленький отряд не боевым приёмам, а сосредоточению. Она заставляла их закрывать глаза и вспоминать самое дорогое: запах свежеиспечённого хлеба, смех ребёнка, тепло печи, скрип колодезного журавля. Она учила их делать это в любой обстановке, даже когда вокруг шум и суета.
— Это ваш якорь, — повторяла она. — Когда тьма начнёт давить, когда страх поползёт в душу — хватайтесь за это. Не за оружие, не за силу. За это. Только это спасёт.
Петрик учился быстрее всех. Он мог уйти в воспоминания за секунду, и на его лице появлялась такая умиротворённая улыбка, что у Элианы щемило сердце. Его якорем была мать, её руки, пахнущие мукой, и дрозд, которого они спасли вместе.
Ночь перед выходом выдалась ясной и холодной. Луна, почти полная, висела над лесом, заливая всё серебристым, призрачным светом. Отряд собрался у сторожки Элианы. Двенадцать человек, одетых по-походному, с котомками за плечами. Провожать вышли почти все жители Просеков. Стояли молча, кто-то плакал, кто-то крестился.
Лаврентий оглядел свой маленький отряд, потом толпу провожающих.
— Не поминайте лихом, — сказал он хрипло. — Вернёмся — будем пировать. Не вернёмся… значит, так надо. За землю нашу.
Катерина обняла Петрика, прижала к себе на мгновение, потом отстранила.
— Иди. И помни всё, чему тебя учили.
Петрик, серьёзный не по годам, кивнул и встал рядом с Элианой.
Они двинулись в путь, когда луна поднялась высоко. Стража-трава расступалась перед ними, пропуская в холодную, молчаливую пасть леса. За спиной оставался тёплый, родной мир. Впереди — тьма, полная неизвестности и смертельной опасности.
Но они шли не одни. На опушке, в тени деревьев, их уже ждали. Крупные, молчаливые фигуры Древних. В свете луны их глаза горели ровным, золотистым светом — светом древней, усталой, но не сломленной жизни.
Старейший вышел вперёд и склонил голову перед Элианой.
— Мы готовы, маленькая сестра.
— Мы тоже, — ответила она.
И они вошли в лес. Тридцать существ — двенадцать людей и восемнадцать Древних — двинулись к сердцу тьмы, вооружённые только светом своей памяти.