глава №9.
Старый фургон Джона Б. гремел по островной дороге, будто сам ощущал срочность происходящего. Покрышки выкидывали гравий в стороны, мотор выл на пределе, и Джей давил на педаль так, будто от этого зависело чьё-то спасение. А может, и правда зависело.
Он не знал, что хуже — тишина на том конце телефона или мысли, которые разрывали голову. Сара могла солгать. Могла преувеличить, как она умела. «Я боюсь, Джей» — эхом звучало у него в ушах, но что, если это был спектакль? Что если они, обе, сидят сейчас на кухне и пьют чай, обсуждая, насколько он предсказуем? Что если это был тест?
Он стиснул руль, так что пальцы побелели. В груди росла ярость — на Сару, на себя, на всю эту чертову жизнь. А если и правда проверка? А если он сейчас, как дурак, мчится через весь остров, чтобы оказаться посмешищем?
И всё равно он не сбрасывал скорость. Он не мог.
Этот район всегда вызывал в нём странное ощущение — как будто воздух здесь другой, более густой, насыщенный чужими деньгами, властью и лицемерием. Эти дома не были домами — они были крепостями. Стены выше, двери толще, взгляды холоднее. Здесь он был чужим с рождения. И неважно, сколько времени прошло — он всегда будет Мэйбанк с другой стороны пролива.
Но теперь ему было плевать.
Он проехал через главный въезд, не остановившись. Никто и не пытался его остановить — в три часа ночи даже Восьмёрка спит. Только фонари освещали безмолвные аллеи, подсвечивая идеально постриженные живые изгороди и вылизанные газоны.
Особняк Картеров был дальше других. Окружённый деревьями, с воротами, где когда-то висел фамильный герб. Пафосный, пустой, мёртвый дом. Он всегда казался Джею слишком большим. В нём было что-то... хищное. Как будто он не принадлежал Эми, а держал её взаперти. Он не был домом, он был гробницей.
Джей остановился у тротуара, выскочил из фургона, не закрывая дверь, и побежал по дорожке, почти скользя по гладкой плитке. Быстро поднимаясь по белым, гравированным ступенькам, парень стучал в двери: громко, с надрывом.
Стук. Один. Второй. Он бил в дверь с такой яростью, будто это она не пускала его к ней. Дерево гулко отзывалось. Он кричал:
— Эми! Открой! Ты слышишь? Не дури, я с тобой, рядом. Даже если ты не видишь, Картер!
Стук. Громкий, ломающий ночную тишину Восьмёрки, как камень стекло.
Стук, который резал спокойствие элитного района, где привыкли не слышать крика.
Стук, который был криком сам по себе.
Джей бил в дверь, как в грудную клетку — с надеждой, что сердце, может, ещё стучит.
Он не знал, услышит ли она. Он не знал, жива ли она вообще.
— Картер! — голос сел, пересох, но он продолжал. — Если ты не откроешь, я сам войду, слышишь? Я всё равно войду!
Но ему никто не ответил. На секунду он замер, прислушался. Ничего: ни шагов, ни звука. Дом стоял в тишине, как корабль без команды.
И тогда он сорвался с места и побежал к заднему входу, туда, где когда-то уже проходил. Где рама на кухне всё ещё поддавалась старому трюку с отверткой и нажимом на стекло.
Руки дрожали, но сработало. Окно поддалось и уже через мгновение, он забрался на белоснежную кухню. Дом пах мрамором, тишиной и чем-то… не тем. Слишком сладким. Как ладан или... таблетки.
Он почувствовал это сразу — не носом, — кожей. Интуицией. Знанием, которое приходит откуда-то глубже, чем разум. Плохое случается быстро и он знал это, как никто другой.
Кухня — пустая. Гостиная — тихая. Он поднялся наверх, перескакивая через ступеньки. Бегом, почти падением.
— Эми? — позвал уже тише, хрипло.
Ответа не было. Но в голове раздался чёткий сигнал тревоги. Он добрался до её комнаты и распахнул дверь. Помещение было темным и тихим, лишь звук тикающих часов — давил на нервы.
Свет от фонарей с улицы пробивался сквозь щель между шторами, рассыпаясь на полу призрачными полосами. Джей стоял в дверях, задыхаясь, как будто сам доплыл сюда вплавь, через бурю. Комната была слишком тихой. Слишком неподвижной.
И тогда он увидел её.
Эми лежала на кровати, как кукла, брошенная в спешке — одна рука свешивалась вниз, вторая сжимала край простыни. Щека уткнулась в подушку, волосы раскиданы, будто ветер прошёлся по ним. Веки сомкнуты. Неестественная бледность кожи резала по глазам. А рядом, на прикроватной тумбочке, лежала открытая, с этикеткой пестрых оттенков, баночка из-под таблеток. Пустая.
Мир сузился до этого одного кадра.
Он не думал, не анализировал. Он бросился к ней, упал на колени у кровати и тронул её за плечо.
— Эмили! — голос дрогнул, сорвался, стал почти мольбой. — Нет-нет-нет, только не ты, пожалуйста..
Он потряс её, лёгкий толчок — без ответа. Второй — тяжелее. Она не шевельнулась. Только длинные ресницы дрожали при вдохе. Он услышал это — вдох. Слабый, неровный, но настоящий.
— Боже, — выдохнул он, как удар. — Сука, ты жива.
Его пальцы дрожали, когда он нащупал на её шее пульс. Слабый, как эхо в пустом доме, но был. Он зажмурился на секунду, стиснул зубы и снова потряс её, громче, грубее:
— Проснись. Ты слышишь меня? Эми, твою мать, открой глаза.
Она не отвечала. Лицо было спокойным, почти безмятежным — как будто она не страдала, а просто ушла. Исчезла. Джей сглотнул, встал на ноги и начал метаться по комнате. Времени было в обрез, а он не знал, сколько именно прошло с того момента, как она это сделала. Парень схватил телефон, разблокировал его пальцами, будто налитыми свинцом, и набрал 911. Палец дрожал на кнопке вызова, но он не нажал.
Мэйбанк остановился, переводя взгляд на неё. Губы Эми были чуть приоткрыты, дыхание хрипело — едва уловимо, как затухающая мелодия в конце плёнки. Но оно было, а значит, что она здесь, она с ним.
— В эту ночь никто не умрёт, поняла меня? — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в голосе была такая сила, будто он проклинал саму смерть. Он говорил в темноту, в пустоту, в страх, который сжимал его с детства. Он говорил, как будто спорил с чем-то больше, чем жизнь. Как будто мог вытянуть её обратно: просто голосом; просто упорством; просто своим упрямым, обиженным, измученным «я рядом».
— Ты слышишь меня, Картер? — парень снова сел рядом, сжал её холодную ладонь в своей. — Если тебе плевать на себя — хорошо. Пусть так. Но мне не плевать, ясно? Мне не плевать! Ты не имеешь права уходить. Не от меня, как ты это сделала тогда.
Комната сужалась, воздух был густым, как вода. Джей ловил дыхание, ощущая, как бешено стучит сердце. Оно гремело в груди, будто пытаясь пробить её тишину. Светловолосый посмотрел на телефон — снова и снова. 911. Один вызов; один гудок; один голос, и её увезут. Но в ту секунду он чувствовал — если она откроет глаза и увидит чужих, увидит машину скорой помощи, носилки, кислород — она снова замкнётся. Окончательно.
— Давай так, Картер. Только ты и я, ладно? Без врачей. Без света. Без чужих рук. Только я.
Он сжал её пальцы. Они были как стекло — тонкие, почти ломкие. Он наклонился ближе, щекой к её лбу. От неё пахло лавандой и чем-то резким, медицинским. И ещё — пустотой. Такой глухой, ледяной пустотой, что его пробрало до дрожи.
— Я знал, что ты не в порядке, — прошептал он. — Видел по глазам. Только ты всегда такая упрямая... Всегда держишь всё внутри. Как Джош. Как будто если раскроешься — развалишься на части.
Он прикусил губу, пытаясь подавить всё то, что подступало внутри. Все эти слова, которые он хранил с тех пор, как Джош умер, оставив за собой множество часов размышлений и работы над собой. С тех пор, как Эми отдалилась, с тех пор, как они оба потеряли то, что делало их людьми.
— Я знаю, что это было не просто. И я тоже ломался, Эми. Только ты не дала мне шанса это сказать. Ты всегда такая чёртова чёрствость, разве не дура? Но знаешь что? — его голос сорвался. — Мне плевать. Я всё равно здесь.
Он прижался лбом к её руке. Дыхание вырывалось горячим паром, как в бреду.
— Если ты уйдёшь, то уведёшь с собой всё, что во мне ещё осталось живого. Поняла? — он вскинул голову, глаза горели. Джей говорил это все в пустоту, будто бы она могла его услышать, но снова не хотела. — Ты не имеешь права. На это нет твоего имени, Картер.
Слёзы текли сами собой, беззвучно. Он даже не сразу это заметил — только когда капли упали на её запястье.
— Мне плевать, сколько ты выпила. Плевать, как тебе больно. Я всё равно рядом. Всегда был. Даже когда ты меня выталкивала. Даже когда молчала, когда злилась. Я всё равно шёл за тобой. Чёрт возьми, я всё равно люблю тебя.
Он замер, будто что-то внутри оборвалось — не внезапно, а медленно, как рвётся тонкая ткань под натяжением. Выдохнул с трудом, как после долгой, изматывающей исповеди, где слова резали язык, но приносили облегчение. Он сидел на полу, прислонившись к кровати, не в силах пошевелиться, не в силах взглянуть куда-то ещё, кроме как на неё. Как будто всё — весь этот хаос, проклятый страх, эта ночь — сжались до одного момента, одного тела, лежащего перед ним.
Её кожа была бледной, почти синеватой в полумраке комнаты, губы — без цвета. Он боялся, что уже опоздал. Что потерял её. Что всё, что было у него, — исчезло, растворилось, ускользнуло, как ускользали и другие.
Джей сидел рядом, как у алтаря, выжатый досуха, сломанный, но не способный уйти. Ладонь всё ещё сжимала её руку — холодную, безжизненную — будто бы от силы его хватки зависело, вернётся ли она.
«Ты же сильная, — думал он. — Ты же бьёшься до конца. Всегда. Только не сейчас… Не сдавайся сейчас…»
И вдруг — движение, едва ощутимое. Но для Джея это был гром среди ночи.
Рывок дыхания: судорожный, хриплый, будто первый после долгого погружения в воду. Её пальцы чуть шевельнулись, как лепесток в лёгком ветре. Неуверенно, едва заметно, но живые.
Он затаил дыхание, боясь спугнуть момент.
— Эми? — голос его сломался, выдох сорвался с губ, как молитва, как заклинание. Он наклонился ближе, не дыша. — Эми, ты слышишь меня?
Она не ответила, но что-то в ней оживало. Лицо оставалось бледным, но губы чуть шевельнулись, будто хотели что-то сказать. Не слово; не звук. Просто тень дыхания. Веки задрожали. Мир начал возвращаться — медленно, как цвет после зимы. И он почувствовал, как сердце забилось с новой силой — почти испуганно, слишком быстро.
— Эй, ты со мной, слышишь? — он проговорил тише, гладя её по волосам. Пальцы дрожали, скользили по прядям, как будто их задача была — успокаивать. Вернуть её назад, медленно, осторожно, чтобы она не испугалась. — Я здесь. Я рядом. Всё хорошо. Всё уже хорошо.
Он сам в это не верил. Но ей — говорил, как истину.
Эми пробормотала что-то — бессвязное, как бред или сон. Может, имя. Может, молитву. Джей не знал, но каждая глухая гласная, каждый срыв дыхания был для него как победа. Значит, она всё ещё борется.
— Это я, Джей, — прошептал он, склонившись ближе. Его губы коснулись её виска. Мягко. Осторожно, как будто она могла рассыпаться от одного прикосновения. Как фарфоровая статуэтка, потёртая временем.
Парень обнял её, накрыл собой. Не чтобы согреть — чтобы она чувствовала: она не одна. Чтобы каждый её вдох проходил сквозь него. Чтобы каждый страх, что бился в её груди, отразился эхом в его сердце.
— Тебе снился кошмар, да? — голос дрогнул. — Но всё в порядке. Всё уже в порядке.
Он залез на кровать, медленно, по-детски аккуратно, будто ложился рядом с больным братом, боясь нарушить чьё-то дыхание. Подтянул одеяло, скомкал его на её плечах. Подложил руку под голову, туда, где подушка была промята. Её тело дёрнулось, как у загнанного зверька, но не оттолкнуло. Он остался, остался рядом. Просто был.
Она дышала: слабо, рвано, но каждый вдох он ловил своим телом, как будто мог отдать своё, если бы стало нужно. Она была между: между сном и реальностью, между краем и возвращением. Но она дышала, нежно утыкалась в него, а это многое значило для самого Джей Джея.
Он обнимал её крепче, но уже не боялся, что она исчезнет. Мэйбанк чувствовал, что эта война ещё не проиграна, что им предстоит многое, но сейчас он был в этой уютной комнатке, где все было на её манер: маленький синтезатор, книжный шкаф, с обшарпанными переплетами; старые, в местах потёртые плакаты и компьютерный стол, на котором было все до тошноты идеально. Немаловажный факт, Джей Джей знал, что в потайном отверстии, третьего шкафчика есть старая тетрадка, которая пережила все приступы Эми, она выписывала туда свои эмоции и мысли, все проблемы были исписаны в той тетради. Мэйбанк был в курсе, где лежат ключи от этого потайного отделения и каждый раз боролся с собой, чтобы не залезть в её личное пространство.
Парень лежал рядом, глядя в потолок, на котором преломлялся тусклый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь тонкую ткань штор. Слышал, как Эмили дышит — неровно, с хрипотцой, будто её лёгкие только учились снова быть живыми. Это был самый тихий, самый драгоценный звук, который он когда-либо слышал. Ни гитарные риффы, ни рок-н-ролл, что спасал Джея от одиночества, ни шорох прибоя, который он считал своим единственным другом в детстве — ничто не звучало так важно, как её слабое, сбивчивое дыхание рядом.
Он прижимал её к себе, чувствуя каждую дрожь, каждый порыв мускулов, как будто её тело всё ещё не понимало, что осталось. Джей Джей не отпускал, потому что это была единственная битва, где он мог победить без кулаков, без бегства, без ярости. Только терпением, только присутствием.
Джей не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Вечность? Он даже не помнил, как слёзы начали катиться по его щекам. Молчаливые, беззвучные. Он не знал, зачем плачет. От облегчения? От страха? От того, что почти потерял её? Или потому что никогда прежде не держал кого-то так — не как любовника, не как друга, а как последнюю надежду, которую нельзя уронить?
Её волосы щекотали ему щеку. Она не отстранялась. Просто была — рядом, внутри него, заполняя каждый зазубренный край его души, каждую трещину, оставленную прошлым.
Он вспомнил их первую встречу — давно, в том самом проливном дожде, когда они были совсем маленькими, когда она стояла под навесом,без зонта, а он, промокший до нитки, предложил ей свою ветровку, хмуро и без слов. Она тогда сказала: «Ты выглядишь, будто тебя собаки погрызли, я не могу взять». А он ответил: «А сама-то расфуфырилась в ливень, дура». С тех пор она смотрела на него иначе.
Теперь он лежал рядом с ней, и в этом было что-то бесконечно личное. Больше, чем секс, больше, чем поцелуи. Это было молчание, полное смысла, ожидания, верности. Без слов, без условий.
Он перевёл взгляд на её синтезатор — чёрный, с облупившимися клавишами. Когда-то она играла на нём по ночам, не громко, почти шепотом, будто боялась спугнуть вдохновение. Джей Джей слышал, как она перебирает ноты, иногда срываясь, злясь, вжимая ладони в глаза. Но музыка всегда возвращалась — как она сама, снова и снова, из своих внутренних бурь. А теперь? Теперь, казалось, всё остановилось. Но он верил: она снова сядет за него. Снова заиграет.
Он перевёл взгляд на книжный шкаф — всё на своих местах. Эми всегда искала порядок там, где в душе был хаос. Обшарпанные корешки, потёртые, местами потрескавшиеся, словно от времени, словно от того, сколько она в них искала ответы. У каждой книги был закладка — та, что он когда-то вырезал из кассетной плёнки. Девушка сохранила их, даже когда говорила, что хочет забыть всё.
Он снова перевёл взгляд на неё.
Эми спала беспокойно, как будто даже во сне не могла полностью отпустить страхи, что держали её цепкими руками. Иногда она вздрагивала, губы шевелились беззвучно, а пальцы, сжимающие одеяло, едва заметно дрожали. Джей смотрел на неё долго, впитывая каждый вздох, каждый слабый жест, как будто хотел оставить это в себе, спрятать куда-то глубоко, туда, где никто больше не доберётся.
Он знал, что утро всё испортит. Утро всегда всё портило. В этом доме было странное спокойствие — такое хрупкое, что оно трещало в воздухе, как лёд под ногами. Сквозь тонкие стены просачивались звуки спящего мира: скрип дерева, далёкий лай собак, шелест прибоя за горизонтом. А здесь — тишина. Почти молитвенная.
Джей аккуратно поднялся с кровати. Его движения были тихими, отточенными, как у вора, который боится потревожить сон не ради страха быть пойманным, а из желания сохранить что-то священное.
Он прошёл босыми ногами по прохладному полу кухни, куда спустился без проблем, нащупывая знакомую тропинку к окну. Сколько раз он пролезал сюда, ещё тогда, когда был мальчишкой, когда Эми только начинала терять веру в окружающий мир, а он — уже потерял. Сколько раз они сидели тут, шёпотом ругаясь, смеясь, шепча секреты, которые были важнее всего на свете.
Подняв раму, он вдохнул в себя холодный, влажный воздух рассвета. Восток только начинал бледнеть, небо было залито серебристым светом, словно мир затаил дыхание на секунду перед тем, как родиться заново.
Светловолосый хотел остаться. До боли, до сжатого горла, до белых костяшек пальцев.
Но остаться значило разрушить. А он уже разрушал слишком многое в своей жизни.
«Ты выглядишь, будто тебя собаки погрызли».
Эти её слова эхом отозвались внутри. Тогда, в дождь, она не приняла его ветровку, но приняла его — настоящего, сломанного, мокрого, злого. И теперь — снова. Без бронежилетов, без бравады, без фальши.
Он коснулся пальцами косяка окна, как будто прощался. Потом, с лёгким усилием, выскользнул наружу, приземлился на траву, мягко, почти бесшумно.
На секунду он застыл, глядя на её окно. Свет внутри был тёплым, мягким, и от этого ещё тяжелее было уходить. Он сунул руки в карманы куртки — всё та же старая куртка, вечно пропахшая солью и дымом — и медленно двинулся прочь, стараясь не оглядываться.
Шаг. Ещё один. Мир вокруг просыпался лениво: ветер трепал листья, вдалеке стрекотал ранний кузнечик, одинокий в этом мире бесконечных потерь.
В памяти всплыли куски ночи — её пальцы, запутавшиеся в его волосах; её шёпот, сбивающийся от волнения; её губы, горячие и растерянные. Но важнее было другое — тишина между ними. Она принимала его молчание так, как никто другой никогда не принимал. Ему не нужно было быть кем-то, кого от него всегда требовали: забавным, жестким, невозмутимым. С ней он мог быть просто собой. Разбитым. Живым.
Он остановился у дороги. За карманом брюк нащупал что-то твердое — закладку. Ту самую, вырезанную из старой кассетной плёнки. Её волосы пахли морем и чем-то знакомым, домашним, будто прижавшись к ней, он снова находил то, что потерял ещё тогда, в детстве.
И всё равно он шёл прочь.
Потому что знал — она заслуживает чего-то большего. Того, чего он никогда не мог дать.
***
Солнце медленно поднималось над крышами, окрашивая горизонт в выцветший золотой. Джей пересек улицу, миновал покосившийся забор, мимо которого когда-то они вдвоём сбегали с чужих вечеринок, смеясь до слёз. Теперь всё казалось почти призрачно-нереальным — как будто это были не они, не их смех, не их мир.
Он остановился у старой автобусной остановки, где когда-то, в далёком прошлом, они ждали транспорт после прогулок. Эми тогда рассказывала ему о мечтах — стать музыкантом, переехать в большой город, оставить позади этот зачумлённый уголок мира.
А он мечтал только об одном — чтобы она осталась.
На секунду ему показалось, что он снова услышал её голос, лёгкий, шутливый:
«Ты никогда не знаешь, куда тебя занесёт, Джей. Ты просто держись за тех, кто рядом».
Но рядом теперь было так много людей, что он не хотел за них хвататься. Единственного человека, который был так близок ему — все равно не было.
Он сжал кулак в кармане. Всё внутри него кричало вернуться, остаться, положить голову рядом с её рукой, закрыть глаза и забыться.
Но у таких, как он, не было права на такие вещи. Ему было дано лишь это мгновение — короткое, хрупкое, неуловимое. И память о ней — теплая, как свет из окна на рассвете.
***
Сначала пришёл свет. Он был резким, беспощадным, как удар хлыста по глазам. Эми застонала, вжалась в подушку, укрываясь от него, словно от чего-то враждебного. Голова гудела, горло саднило от сухости, мышцы ныли, словно после долгого, беспощадного бега сквозь бурю. Всё внутри казалось чужим: кожа, кости, кровь. Она будто проснулась в теле, которое больше не знала.
Долгое время она просто лежала, затаившись, боясь пошевелиться, боясь, что любое движение разрушит хрупкую, зыбкую связь между ней и этим миром.
Но рассвет был неумолим — он расползался по комнате, заливая светом обшарпанные стены, выхватывая из полумрака знакомые очертания — старый книжный шкаф с потрескавшимися корешками, видавший лучшие времена синтезатор в углу, потертый плед, свисающий с кресла.
Всё на месте. Всё как прежде, но в то же время — нет. Эми медленно открыла глаза. Сначала — узкая полоска зрения, затем — весь мир, тусклый, болезненный, словно на него натянули мутную плёнку.
Она жива. Осознание было тяжёлым, глухим. Без радости. Без ужаса. Просто фактом.
Жива. Как это вообще возможно?
Она помнила всё. Помнила отчаянные глотки, горсть таблеток в дрожащей руке, пустоту внутри, настолько всепоглощающую, что, казалось, даже смерть станет облегчением.
А теперь — она здесь.
Сердце лениво толкало кровь по венам. Воздух в лёгких был колючим, шероховатым, как наждачная бумага. Живот скручивало от слабости. Казалось, даже кости в теле стали ломкими, готовыми рассыпаться при малейшем движении.
Эми попыталась подняться. Мир вокруг качнулся, словно лодка на штормовом море. Она зажмурилась, стиснула зубы и, собрав остатки сил, медленно села на кровати.
Дыхание вырывалось хрипами. Пот стекал по вискам. Комната дышала вместе с ней — тяжело, натужно, будто сама жизнь сопротивлялась её возвращению.
Эми обхватила себя руками, греясь в их зыбком тепле. Никаких звуков, только её собственное дыхание, скрип кровати под её весом да редкий, почти неуловимый скрип ставней за окном.
И всё же... что-то было не так. Что-то витало в воздухе — неуловимое, едва ощутимое. Как запах дождя, едва различимый в солнечный день. Как след чьего-то дыхания в комнате, только что покинутой.
Эми моргнула, пытаясь стряхнуть наваждение. Наверное, остаточные эффекты. Галлюцинации или её изломанный разум опять играет с ней злые шутки.
Она медленно поднялась на ноги, ноги дрожали, как у новорождённого оленёнка. Каждый шаг давался с трудом, будто она училась ходить заново.
На кухне было холодно, Эми остановилась на пороге, вслушиваясь.
Тишина.
Только ветер из приоткрытого окна трепал занавеску, заставляя её плясать в утреннем свете. Створка слегка покачивалась, скрипя так, что звук казался почти человеческим — тихим, настороженным.
Девушка остановилась, едва нахмурившись, как только завидела открытое окно. Разве она сама оставляла его на ночь? Она не помнила. Может быть, а может, и нет. После ссоры с Сарой, возможно и оставила, дабы разрядиться.
Мысли были спутанными, словно ворох сухих листьев, гонимых осенним ветром. Ничего нельзя было понять наверняка.
Эми подошла ближе, обхватив себя руками, и с силой захлопнула створку. Скрип петли пронзил утро, и ей показалось, что дом вздрогнул вместе с ней.
На столе стояла её кружка. Пустая. Рядом — небольшое мокрое пятно, будто кто-то недавно мыл руки и небрежно капнул на поверхность.
Эми провела пальцем по столу. Кожа, всё ещё горячая от усилий подняться, соприкоснулась с прохладной влагой. Пятно было маленьким, незначительным — случайная капля. И всё же что-то в ней тревожило. Может, это было ощущение, что капля появилась слишком недавно. Что её самой здесь не было.
Эми отдёрнула руку.
Ей чудилось: дом больше не принадлежит ей. Комнаты дышали по-другому, воздух был тяжёлым, словно кто-то другой только что ушёл, оставив за собой зыбкий след присутствия. Но разум упрямо твердил: паранойя. Последствия. Побочный эффект того, что она сделала с собой.
Она тронула губами пересохшую кожу на запястье — вкус соли. Пот или слёзы, она уже не разбирала. Девушка медленно обвела взглядом кухню, цепляясь за каждую деталь, стараясь найти что-то знакомое, надёжное.
На спинке стула висела её кофта. На полу — брошенные джинсы. В раковине — чашка с остатками чая.
Всё как всегда. И всё — не так. Эми подошла к шкафчику, вытащила оттуда бутылку воды, глотнула. Горло взвыло от боли, но жажда оказалась сильнее. Она пила жадно, крупными глотками, пока мир вокруг не начал смягчаться, пока гул в ушах не отступил на шаг.
Эми нащупала стену за спиной и медленно сползла на пол, обхватив колени. Подоконник был открыт. Следы на столе. Лёгкий запах — будто сквозь щели в стенах проник дождь, хотя ночью не было ни капли.
Она вспомнила, как тяжело поднимались веки, как сквозь сон мерцал тусклый свет в коридоре.
И как будто... на секунду... На одну крошечную, обманчивую долю мгновения... Ей почудилось, что кто-то сидит рядом.
Но это было сном, по крайне мере должно быть.
Эми провела руками по лицу, зарылась пальцами в спутанные волосы. Всё болело, всё горело изнутри. Каждая клеточка кричала о том, что ей не место здесь.
Она вспоминала таблетки. Вкус химии на языке. Тишину и решимость, с которой закрыла глаза.
Смутная злость вспыхнула где-то в груди. На кого? На себя? На мир? На того, кто, возможно, был здесь? Спас? Или вовсе не спас. Может, всё это была ошибка. Может, её тело просто не сдалось.
Эми застонала, уткнувшись лбом в колени.
Ни звуков, ни голосов. Никаких рук, которые держали бы её. Раньше это могла быть мама, мог быть Джош и отец, а ещё..
«Нет, нет, Эми, выбрось его из головы», — пронеслось в мыслях, от чего стало ещё больнее. Не от того, что он не был рядом, а от того, что сама Картер приняла неправильное решение.
Поднимаясь по мраморным ступенькам, обратно в свою комнату, девушка надеялась, что это всё глупый сон, что этого никогда не было. Как можно быть такой слабачкой? Бросить весь мир, ради своего успокоения.
В спальне все было, как и всегда. Книги, синтезатор, кровать и стол. Ничего удивительного, лишь солнце пробивающееся через занавески, украшало эту груду беспорядка. Присаживаясь на край кровати, девушка мельком завидела что-то металлическое, от чего отбивались лучи солнца. Аккуратно проводя пальцами по предмету, словно по бомбе, Эмили удостоверившись, что это не опасно, достала вещь. Это была зажигалка, такая, как была у отца, у Джоша и.. У Мэйбанка, у чертового мальчишки. Открывая, из неё чиркнул огонь. А на крышке самой зажигалки, были выбиты имя и фамилия.. «Josh Carter». Сердце забилось сильнее, периодически сжимаясь.
Эми смотрела на зажигалку, будто на осколок другой реальности, внезапно рухнувший ей в руки. Пальцы дрожали. Серебристая поверхность была поцарапана, местами потемневшая от времени. Но гравировка оставалась чёткой — её брат, его имя.
Эми зажала её в ладони так крепко, что металл впился в кожу. Тупая боль странным образом успокаивала. В этом было что-то настоящее, что-то ощутимое, в отличие от всего остального вокруг, расползающегося в её сознании, как грязная вода.
— Джош, — прошептала она, так тихо, будто боялась разрушить само звучание его имени. На глаза навернулись слёзы. Но плакать она не могла. Внутри было пусто, как в выжженной пустыне. Слёзы остались где-то там, в той ночи, когда она глотала таблетки, не думая ни о чём, кроме того, как бы сделать тишину вечной.
Зажигалки не было в коробке, которую принес ей Хантер, но кудрявая знала, что брат бы не потерял её, он бы сберёг, эту вещицу для неё, хоть та и не курила. Это значило, что он отдал её кому-то.. Ответ пришел самой собой: Джей Джей. Он был единственным близким человеком Джоша перед смертью, перед передозировкой. Сейчас пазлы начали складываться: он не мог потерять кого-то ещё, из-за гребанного суицида.
[очень благодарна вам за прочтения и отзывы! после некоторых просьб и осознавая свои возможности, я решилась на создание телеграмм канала, где буду делиться с вами спойлерами, примечаниями и многими другими приколами к своим работам! кому это будет интересно, то милости прошу 🫶🏻
ссылочка: https://t.me/wxstrfy
юз: wxstrfy (катя философствует)]