Барселона. Музыка между строк
Барселона встретила их солнцем и солёным воздухом. В середине марта город уже пах весной, и от этого всё казалось нереальным — как сцена, где каждый участник играет самого себя, но всё равно по сценарию.
Кейт шагнула за порог отеля с камерой на плече, в широких джинсах, не забыв солнцезащитные очки. Она любила наблюдать: за тенями, за выражениями лиц, за тем, как свет ложится на кожу.
Сейчас она смотрела на него.
Лукас стоял чуть поодаль, рядом с Эмилией и Йокубасом. Ветер трепал края его светлой рубашки. Он смеялся — легко, сдержанно, и только губами. Его глаза при этом оставались серьёзными, как будто в них шла совсем другая история.
Она снова поймала себя на том, что снимает его.
— Ты всегда так — издалека? — услышала рядом.
Это был Аланас. Солнечные очки, голос с хрипотцой.
— Иногда. Когда не знаю, как подойти.
— А он подойдёт, если захочет, — сказал Аланас, не глядя на неё, — но ему нужно время.
— Я не прошу.
— Но хочешь?
Кейт не ответила. Она просто опустила камеру и пошла к делегации.
Барселонская пре-пати проходила в клубе, больше похожем на маленький театр. Старые бархатные кресла, сцена в форме полумесяца, отражающий свет потолок.
Tommy Cash выступал вторым. Katarsis — шестыми. Кейт успевала снимать всё: лица в зале, кадры за сценой, детали костюмов. Но когда выступал Лукас, она не снимала. Просто смотрела.
"Tavo akys" звучала почти тише, чем обычно. Как будто он пел её не залу, а кому-то одному. Голос шёл изнутри, нежный, но сдержанный. Он держал микрофон двумя руками, как будто тот был якорем. Глаза — закрыты. Только в самой последней строчке он их открыл. И взглянул в сторону — прямо на неё.
Кейт затаила дыхание.
После выступления, за сценой, он подошёл. Неспешно, будто шёл по воде.
— Ты всегда смотришь так?
— Как?
— Будто всё снимаешь даже без камеры.
— Может, и снимаю, — ответила она, и неожиданно добавила: — Твоя песня — как будто ты кому-то молишься.
Он опустил взгляд.
— Может, так и есть.
— А кому?
Он замолчал. Потом, спустя несколько секунд:
— Тому, кто смотрит на меня, даже когда я боюсь смотреть в ответ.
Эта фраза задела её. Потому что она чувствовала то же самое. С самых первых репетиций.
Они не стали больше говорить. Просто стояли рядом, в узком коридоре между кулисами и гримёрками, где пахло гримом, потом и гелем для волос. Тишина между ними была странно уютной.
А позже, ночью, Кейт сидела в холле отеля, монтируя футажи. Наушники, кофе и свет от экрана — её привычная зона комфорта.
Он подошёл снова. Уже в худи, с блокнотом в руках.
— Ты не спишь?
— Работаю.
Он кивнул и сел рядом. Не навязывался, просто раскрыл блокнот. Там были строчки — литовские, английские, обрывки фраз, рисунки. Его почерк — почти детский, немного с наклоном.
— Пишешь?
— Всегда, — сказал он, — иначе теряю смысл.
— Что пишешь?
Он не ответил сразу. Потом медленно повернул к ней блокнот и показал фразу:
"I only feel real when no one is looking."
Кейт замерла. Потому что в этом было что-то такое, что откликнулось в ней.
— Ты боишься сцены?
— Нет. Я боюсь, что на сцене забуду, кто я.
— А сейчас?
Он посмотрел прямо в неё. Глаза у него были светлые, как перед дождём.
— Сейчас... я чувствую себя настоящим.
Они сидели в тишине. Кейт не снимала. Лукас не писал. Они просто были рядом.
А когда он встал, он не попрощался. Только снова кивнул — то же короткое, неуверенное движение, как в Стокгольме.
Но теперь в этом кивке было что-то ещё.
Тепло.
И оно не отпускало её до утра.