только сияй

Год спустя

С нашей последней встречи прошёл год.
Целый год я не видела Шейна. Не слышала его голос. Не говорила с ним по телефону. Не переписывалась смс. Я не имела права этого делать, иначе не только у меня возникли бы проблемы, но и у него.
На первых порах всё было не так гладко… Слишком быстро пришлось рассказать миру о том, что память вернулась, так как журналистов очень интересовала эта тема. Но назад дороги не было, и на свободу Шейна никто не покушался. Он ушёл в свободное плавание.
Слышала, что фанаты возобновили написание своих историй, теперь в каждой из них упоминалось о нашем чудесном воссоединении. Но это было невозможно. Все это знали. И от меня никто не отворачивался. Хотя Сок несколько раз и срывался на мне, укоряя в том, что зря послушался и отпустил Шейна. Даже собирался применить какие-то хитрые ходы, чтобы найти его и призвать к ответственности. Но прошли месяцы, и даже Сок понимал, что корабль уплыл – он бессилен.
Да и к тому же в итоге мой план оказался беспроигрышным. Фанаты посочувствовали горю Шейна, посочувствовали его девушке, потерявшей память и нашедшей в себе силы вернуться на сцену, и первые месяцы утопали в слезах от трагически завершившейся любви своих фаворитов. Корейские фанаты устраивали самые настоящие митинги в нашу поддержку. И Шейна никто не проклинал. Его понимали. Его любили. И теперь не только за красивую мордашку, но и за песни, которые наконец нашли выход из его души.
Грейс постоянно штудировала Интернет и звонила мне с полным отчётом, хотя я никогда и не слушала её до конца. Это было сложно. Знаю, что дела Шейна пошли в гору и его талант в написании песен очень быстро нашёл исполнителей и лейблы, с радостью готовые с ним сотрудничать. И это всё, что я знаю. И не интересуюсь не потому, что мне не интересно, а потому, что каждый раз, когда Грейс произносит его имя, боюсь услышать о стороне его личных отношений. Ведь все мы взрослые люди. Мир не стоит на месте. Кто-то уходит, кто-то приходит… У Шейна уже давно могла появиться девушка, а я просто не смогу стойко выдержать эту новость. Поэтому мне достаточно известий о том, что у него всё хорошо.
Шейн стал композитором. Исполнил свою мечту. И больше ничто не стояло у него на пути. Директор Сок спустя полгода после отъезда в Сеул вообще перестал произносить его имя, потому что я стала главным проектом, приносящим деньги в казну.
Было ли это легко? Нет. Это было трудно. Работа с утра до ночи не покладая рук выматывала не только тело, но и дух. У меня были срывы, я пила антидепрессанты какое-то время, хотела послать всё к чёрту и просто сбежать, но не имела права. Ведь иначе я нарушу условия договора и в дальнейшем это обойдётся мне ещё дороже. К тому же… работа, сон без сновидений, нехватка времени на мысли – всё это стало лучшим лекарством, чтобы забыться.
Я тысячи раз убеждала себя в том, что так было правильно. Что по-другому всё стало бы ещё сложнее. Что иного выхода не было. Ведь все получили то, чего хотели. Клубок распутался. Всё встало на свои места. Три человека. Три разные дороги. Три разные судьбы. Но сомнения всё равно остались.
Со временем я привыкла. Привыкла к новой обстановке. К новым людям. К новому городу и к новой стране. Это был другой мир, другая жизнь, всё по-другому. И под это пришлось подстраиваться. Но я привыкла. И подстроилась.
Музыка меня спасала. Стала единственным источником света в бесконечной погоне за славой и деньгами для лейбла. Я должна была работать, писать песни, сниматься в клипах, выступать, совершенствоваться в корейском и посещать бесчисленное количество развлекательных и музыкальных шоу.
И везде должна была улыбаться.
Счастливой. Я должна была казаться счастливой.
Теперь это стало моей маской.
Но, как я говорила раньше, со временем ко всему привыкаешь. И вот уже спустя месяцы сумасшедшие графики перестали казаться такими сумасшедшими. Чужой мир становился родным, люди – приветливыми. А синяки под глазами не такими уж и тёмными.
Минусов было много… Но я играла свою музыку, пела свои песни – Сок сдержал обещание, а этот плюс оказался способным перекрыть все минусы вместе взятые.
Вся жизнь состоит из борьбы и испытаний. И я прошла эту проверку на прочность… Всего за год я добилась почти всего, чего хотела. Люди знали не только меня – они знали мои песни. Они пели их, играли на улицах, раскупали диски. А Сок потирал руки, купаясь в деньгах, заработанных по большей части моими трудами.
Мне платили зарплату, так что я ни в чём не нуждалась. Жила в одном из лучших номеров отеля в центре Сеула. Могла пройтись по магазинам и совершить покупки, которые раньше никогда не могла себе позволить… С первой же зарплаты я выслала деньги Грейс и рассчиталась с долгами. А та бесконечно названивала и рассказывала про Шейна.
Что я чувствую к Шейну? Забыла ли его? Потух ли огонь на расстоянии сотен километров?
Да, потух, говорю я себе.
Нет, отвечу вам честно.
Это была любовь. Не знаю, когда именно это случилось. Когда моё сердце признало в этом бесчувственном и порой жестоком парне того самого … Того, с кем хочется сгорать без остатка до скончания времён… Возможно, это седьмое чувство, не подвластное мне – никому не подвластное… Оно и смогло с самого начала разглядеть за всеми его масками совершенно другого человека. Того, кто смотрел на меня с нежностью… Того, кто писал мне записки… Того, каким Шейн был в больнице… Того, кто боялся признаться самому себе в том, что чувствует… Того, кто всегда был рядом, а я этого не замечала.
Слишком поздно заметила…
Но на сердце становится легче, понимая, что сейчас Шейн на пути к своей мечте. Он счастлив, а значит, и я счастлива.
Каждый из нас занимается любимым делом.
Как дела у Калеба?.. Мы с ним почти не видимся. Наши графики абсолютно разные. FB в новом и довольно успешном составе отправились покорять Европу, так что за прошедший год я и Калеб случайно столкнулись в агентстве всего дважды. И он улыбался. Этот парень всегда улыбается. Он стал лидером группы, теперь все фанатки у его ног… хотя он и не кажется от этого счастливее. Но одно знаю точно: когда контракты у всех участников FB подошли к концу, все продлили их, не задумываясь. И каждый теперь свободен для отношений – пункт о запрете встречаться больше не актуален.
Не знаю, есть ли у Калеба девушка, если и есть, то общественности это не известно. Но могу сказать, что взгляд его ничуть не изменился. Он смотрел на меня всё теми же блестящими глазами ясного серого оттенка. Пять минут. Две наши встречи длились не дольше пяти минут, после чего мы обменивались улыбками и разбегались по своим делам.
Больше не было попыток доказать любовь или начать всё заново… Калеб казался… таким взрослым, таким осмысленным. Он, как и я, перелистнул ту страницу жизни и продолжил дальше идти по своему пути.
Я безумно рада, что мне посчастливилось познакомиться с таким человеком. Он многому меня научил. Например, тому, что нужно жить без сожалений. Так Калеб и живёт. И я неустанно восхищаюсь его талантом, его стойкостью и силой духа. У этого парня в душе много печали, но такой светлый и добрый человек, как он, просто не может быть несчастным. Я уверена в этом. Однажды какая-нибудь милая девушка с открытым сердцем разглядит в нём это. А Калеб протянет ей руку, потому что он умеет любить. Потому что он не такой, как я или Шейн. У него по судьбе не прописано одиночество.
Одиночество – моя судьба.
Музыка – моя судьба.
Сцена – моя жизнь.

* * *

Сегодня прошёл ровно год с момента подписания мною контракта. И Сок вот уже в течение последних четырёх месяцев неустанно напоминает о стадионе на тридцать тысяч мест. Я и так уже сполна окупила уход Шейна из лейбла, но разве может наш уважаемый господин директор лишиться шанса продлить мой контракт и накрутить сверху кучу новых условий для управления мною?.. Разумеется, нет.
Мой концерт в Лос-Анджелесе был объявлен два месяца назад. Билеты успешно распродаются, но вот наберётся ли тридцать тысяч человек?.. Вот это уже вряд ли.
Во всяком случае, сегодня заканчивается мой контракт и сегодня случится одно из двух: либо я получу свободу и буду вольна выбрать себе другое агентство для дальнейшего продвижения, либо удавка Сока на моей шее затянется ещё туже.
Вчера я прилетела в Штаты. Во второй раз за последний год, так как моё продвижение было нацелено по большей части на азиатскую аудиторию. Я объехала много стран с концертами, каждый из которых проходил при полном аншлаге, а вот теперь мне предстояло проверить количество своих фанатов в США.
Я не контролировала продажу билетов, но мой менеджер заверял, что всё идёт довольно успешно. Не знаю, что это значит – довольно успешно. Почти уверена в том, что тридцать тысяч не наберётся.
Пусть я и чувствовала себя акулой шоу-бизнеса в тот день, когда выдвигала Соку свои условия сотрудничества, эта акула в моём лице крупно лоханулась, когда выбрала местом проведения концерта стадион Лос-Анджелеса. Вот тупица! Разве я не в Азии собиралась продвигаться в первую очередь? Ведь именно там и провела следующий год своей жизни и карьеры. Да, в США мои песни также популярны. Я неделями держалась на первых местах в музыкальных чартах, но здесь, в Америке, состоится мой первый сольный концерт, и заявочка сразу не на какую-нибудь пару тысяч мест, а на тридцать! Тридцать тысяч!
Я крупно облажалась. Зато вот директор Сок выглядит самым счастливым человеком на свете. Даже вызвался меня сопровождать, под видом того, что давненько не виделся с мистером Туром.
Лос-Анджелес. Город солнца и пальм. Запах океана и шум волн бессовестно возрождали в памяти воспоминания, которые целый год хранились глубоко в сердце, а по прилёте молниеносно нашли из него выход.
Шейн в этом городе. Его работа в этом городе. Возможно, его девушка в этом городе… И я. Теперь тоже. В этом городе.
И только глухой не слышал о моём концерте.
Хотелось бы мне его увидеть?.. Я не знаю. Честно, не знаю. Я трусиха. Боюсь новостей, что могу узнать о нём. Боюсь ненависти в карих глазах. Как и боюсь того, что он не придёт…
Я не знаю.
Вот оно – самое тяжёлое время за последний год. Настало по возвращении в город, где родилась и была похоронена наша любовь.
Весь день я занималась подготовкой. Привыкала к новой сцене, репетировала со своей группой музыкантов – Сок предоставил аж три разных состава. Солнце по-летнему припекало кожу, слишком явно напоминая о пожаре, что зародил во мне этот город…
В тот день, когда Шейн и я сблизились, в день нашей сумасшедшей любви, в день, когда мы оба горели, как ни странно, всё обошлось без скандалов и проклятий в адрес друг друга. Без слёз и оскорблений, без осуждений и обещаний.
Мы просто разговаривали. Обо всём. О том, что нас связало, и том, почему пришло время встать на правильные дорожки. Довериться сердцу и пойти верным путём – к своей мечте.
И если бы в тот день мы поступили по-другому, уверена, зная наши характеры, ни одной ссоры не проходило бы без упоминаний о том, что каждый из нас отказался от своей мечты ради другого.
Так бы всё и было, поверьте. Музыка – неотъемлемая часть каждого из нас.
Шейн не хотел отпускать, но я ушла. Потому что знала, что так будет лучше для нас обоих. Потому что это был единственно правильный выход для того, чтобы никто из нас не был сломлен.
– У таких историй, как наша, не бывает счастливых финалов, да? – спросил у меня тогда Шейн.
Я не знала, что ответить, просто пожала плечами и поцеловала его в последний раз.
– Миллер! – окликнул он меня напоследок. В карих глазах стояли слёзы, но Шейн выдавил из себя улыбку. – Только сияй, ладно? Прошу… Сияй так, чтобы я смог увидеть тебя из любого уголка земли. Сияй, Тейт. Я знаю, ты сможешь.
И вот спустя год я стою на огромной сцене стадиона Лос-Анджелеса и смотрю на бесчисленное количество пустых мест, которые уже спустя несколько часов начнут заполняться людьми.
Тридцать тысяч. Это нереально. Только не за год. Сюда все мои корейские фанаты съехаться должны, чтобы Сок подтёр моим контрактом свой зад и я была свободна.
Он знал. Чёрта с два он бы согласился на мои условия, если бы не был уверен в провале.
Позвонила Николь – они с Брайаном уже подъехали. Малышку Сару оставили на дедушку-генерала. Ей уже почти девять месяцев, и угадайте, кто стал её крёстной мамой?..
Это был единственный раз, когда я на несколько дней прилетела в США – на крестины очаровательной малютки, которую практически не спускала с рук.
– О, детка! Вот это да! Почему ты не сказала, что перекрасила волосы?! – на радостях визжала Николь, обнимая меня и потягивая за сиреневые локоны. – Этот цвет тебе идёт больше – определённо!
– Это не я решила, – улыбнулась в ответ. – Ты же знаешь.
Николь нахмурилась и слегка толкнула меня в плечо:
– Решили воскресить в памяти фанатов твой старый образ?
– Видимо, так, – дёрнула бровями.
– О, девочка, я так рада тебя видеть! – Николь снова налетела с объятиями. К слову, после родов она ещё не пришла в форму, так что на ногах я устояла с трудом от такого точка.
Провела их с Брайаном за кулисы, выдала пропуска, а сама отдала себя в руки стилистам. Концерт скоро начнётся, а значит, нужно приводить тело в порядок.
Яркий макияж, распущенные волосы, слегка подкрученные на концах, короткий топ, джинсовая жилетка, декорированная множеством маленьких шипов, джинсы в цвет, драные до невозможности, и туфли на огромном каблуке. Вот такой вот мой первый образ. Знаю, что во второй части будет короткое платье.
Менеджер заглянул с криками о том, что уже половина стадиона заполнена.
Вскочила на ноги, глядя на него огромными глазами.
– И они всё прибывают и прибывают! – смеялся он, хлопая ресницами. – Тейт! Мы наберём тридцать тысяч, даю гарантии! За последние несколько дней все билеты вдруг стали расхватывать, как горячие пирожки! Это просто невероятно!
Осела на стул. Как такое может быть?.. Это нереально.
– Готовься! – посмеиваясь, воскликнул менеджер. – Твой выход через час!
Через час стадион заполнился народом. Нет, серьёзно – весь стадион! ВЕСЬ!!! Все тридцать тысяч мест были заняты, ну, или около того!
– Аншлаг! Аншлаг!!! – орала вся моя команда, прыгая на радостях друг другу в объятия.
А я огромными круглыми глазами выглядывала из-за кулис и просто не могла в это поверить. Это невозможно. Только не в Штатах. Откуда все эти люди? Откуда?..
– Тейт! Выход через пять минут.
В то время, когда я исполнила свою третью песню, небо уже обволакивала оранжевая дымка заката и атмосфера становилась просто потрясающей. Огни блуждали по сцене, огни горели в зале – каждому пришедшему на входе выдали браслет со светодиодами.
Это сумасшествие! Мне хотелось плакать, смеяться, кричать, прыгать и спросить у всех этих людей, откуда они взялись?.. Правда, что каждый из них ждал моего выступления в США и пришёл поддержать меня?.. Ведь они… они даже не представляют, что своим появлением на этом стадионе подарили мне свободу!
Я не могла сдерживать слёзы. Хотелось кричать в микрофон, чтобы Сок подавился своим контрактом и деньгами, потому что на этом всё… Всё! Нет обязательствам! Я найду себе другое – нормальное агентство и продолжу работу там. Уверена, после такого фурора, иначе не назовёшь, меня завалят предложениями, так что останется только выбрать наиболее подходящее. Возможно, я даже снова вернусь в США.
О боже… это происходит. Я здесь, и все эти люди тоже здесь. Они аплодируют и подпевают моим песням. Моим. Песням. А значит, это не простые заблудшие прохожие, все они знают меня, поддерживают и поют вместе со мной.
Гибсон на моих плечах и я. Мы сделали это. Мы смогли. Мы доказали, что нет ничего невозможного в этом мире, и простая девушка из Нью-Йорка, не с самым лучшим характером, не без крови и пота, смогла добиться того, чтобы тридцать тысяч человек пришли услышать её музыку.
«Я сделала это! Слышишь, Гибсон, МЫ сделали это!»
Смотрела на небо во время следующей медленной композиции и думала о маме. Видит ли она меня, гордится ли? Конечно, видит. Конечно, гордится, не может не гордиться. Это и её победа. Это и её концерт. Это её девочка поёт на сцене для тридцати тысяч людей.
После двадцатиминутного перерыва, когда я вновь вышла на сцену в коротком чёрном платье, но не менее рокерского образца, и закинула на плечи гитару, перемены в зале невозможно было не заметить. Публика казалась излишне возбуждённой, взбудораженной, словно во время перерыва каждый из них неплохо приложился к бутылке.
Первая мысль – Сок. Что-то сделал.
Повернулась к музыкантам, но те лишь пожали плечами, дав понять, что понятия не имеют, что происходит. И я не имела. Всё кажется слишком странным. Словно у всех этих людей есть другая, гораздо более важная задача, чем просто наслаждаться музыкой и подпевать моим песням.
Мне это не нравилось. Чувство дискомфорта зарождалось внутри. Казалось, вот они – здесь, но будто и нет никого. Не для кого петь. Но я запела, медленную композицию, и публика вдруг затихла. А когда я добралась до припева, все начали подпевать, и тугой узел в груди немного ослабился.
Показалось. Просто показалось. Всё в порядке.
Но потом вдруг что-то пошло совсем не по плану. Мои музыканты внезапно замолчали! Просто затушили свои инструменты, и даже лучи прожекторов больше их не освещали! Остался один-единственный луч, и я в нём. Я одна на сцене, и только звуки моего Гибсона разносятся над всеми.
Что за подстава?..
А потом огни озарили стадион, множество ослепительных прожекторов заскользили по публике, и в небо взлетели тысячи одинаковых плакатов.
Я застыла. Руки застыли. Гибсон замолчал. Музыка смолкла. Стало поразительно тихо. Слишком тихо для присутствия тридцати тысяч человек в одном месте и девушки с гитарой на пустой сцене. Все словно дыхание затаили. Ни звука. Клянусь.
Только тёплый ветер в лицо и одинаковые плакаты с изображением сиреневой звезды по центру, а в ней надпись:
«Не будь занудой, Миллер. Улыбнись». 
Но вместо улыбки по щекам потекли слёзы. Знакомый огонь возрождался в самом сердце и теплом разливался по телу.
Я не могла дышать. Не могла говорить. Не могла двигаться.
Могла лишь смотреть на океан из тысяч одинаковых плакатов над головами пришедших на мой концерт людей и беззвучно плакать.
Тёплый ветер принёс с собой запах океана в тот миг, когда все плакаты перевернулись на другую сторону. И там была совсем другая надпись. Совсем другая… Всего четыре слова.
Я рыдала, сотрясаясь всем телом, скользя глазами по большим чёрным надписям на тысячах вознесённых к ночному небу плакатах:
«Я люблю тебя, Тейт». 
«Я люблю тебя, Тейт». 
«Я люблю тебя, Тейт»… 
И заиграла музыка. Лёгкий ритм одинокой гитары. Кто-то играл в темноте за моей спиной. Я не видела его лица, но чувствовала присутствие Шейна всем телом. Каждая клеточка на моей коже оживала и наполнялась теплом.
Звуки его гитары возносились к небу, и впервые за последний невыносимо долгий год я услышала этот низкий, магический голос с лёгкой хрипотцой:
– Эй, Миллер, спой со мной.
Публика засмеялась и поддержала одобрительными криками, а я, как самая последняя нюня на свете, стояла на месте, вглядывалась в темноту сцены и обливалась слезами.
Голос Шейна доносился отовсюду и проникал в самое сердце, проходил сквозь меня, кружился вокруг меня, был со мной и для меня…
Его голос:

Больше всего на свете люблю, когда ты смеешься. 
Так хочу вознести тебя к самому небу 
и забрать твою боль. 
Твой образ живет в моем сердце, и это делает 
меня сильным. 
Так хочу вознести тебя к самому небу 
и забрать твою боль. 

Поднесла микрофон к губам и с тихими всхлипываниями запела:

Схожу с ума, когда остаюсь в одиночестве. 
Все становится пустым и поломанным, 
когда нет тебя рядом… 
Но ты ушла и больше не чувствуешь меня рядом… 

Сделала неуверенный шаг в глубь сцены и продолжила петь:

Всё самое плохое уже пройдено. 
Мы можем дышать полной грудью. 
Так хочу вознести тебя к самому небу 
и забрать твою боль. 
Нам еще многому предстоит научиться, 
но вести войну больше нет смысла. 
Так хочу вознести тебя к самому небу 
и забрать твою боль. 

Шейн подпевал мне, наши голоса вновь сплетались. Звуки, такие идеальные. Такие хрупкие:

Чувствовать себя сломанным, 
когда открывается сердце. 
Понимать, что сил недостаточно… 
Сломлен, когда остаюсь в одиночестве, 
Все становится пустым и поломанным, 
когда нет тебя рядом. 

Проигрыш, и я наконец увидела его улыбку. Шейн вышел ко мне навстречу, виртуозно перебирая струны. Он смотрел на меня. Внутрь меня. В самую душу.
И мы запели вместе:

Чувствую себя поломанной каждый раз, 
когда открываю сердце. 
Осознаю, что сильна недостаточно. 
Ощущаю себя слабой, когда остаюсь 
в одиночестве. 
Все становится пустым и поломанным, 
когда нет тебя рядом… 
Я ломаюсь, когда остаюсь в одиночестве, 
Всё кажется пустым и неправильным, 
когда ты уходишь. 

Замолчала, позволив Шейну тихо закончить:

Ты ушла… 
Но я нашёл тебя [7].

– Ты переврал последнюю строчку, – усмехнулась сквозь слёзы, просто не в состоянии, не в силах поверить в то, что он… что Шейн здесь. Передо мной.
– Импровизация – мой конёк.
Улыбается, выглядит точно так же, как и год назад, только кожа загорелая. Такой красивый… Тёмные пряди волос слегка падают на глаза, так и хочется провести по ним рукой. Весь в чёрном – не изменяет себе. И губы… мои любимые губы. Яркие, сочные.
Шейн положил гитару на пол и подошёл ближе. Публика тут же взорвалась аплодисментами и криками поддержки. Так вот оно что… Здесь не только мой фан-клуб – здесь и фан-клуб Шейна и, возможно, даже фан-клуб FB. Это он постарался? Он всех собрал? Он набрал тридцать тысяч человек? Ради меня?.. Ради того, чтобы мой контракт не продлили?..
Два бездонных чёрных океана смотрят на меня, и я просто не в силах описать то, что вижу в его глазах… Как и не могу описать то, что творится внутри меня. Это не подаётся описанию. Это смесь чувств. Самых сильных чувств на свете. Истинных.
Шейн здесь. Передо мной. Не могу в это поверить. Я сплю. И это самый чудесный сон за всю мою жизнь.
Подошёл ближе, мягко улыбаясь, и провёл подушечками пальцев по моим щекам.
– Вытри сопли, Миллер. – Улыбнулся шире, хоть и у самого глаза на мокром месте. – Слышал, у кого-то сегодня запрет на отношения спадает? Не знаешь, у кого?.. И слышал, тридцати тысяч человек будет достаточно, чтобы тебя мне вернули?
Я усмехнулась, но так и не смогла выдавить из себя ни слова.
Плакаты с признанием в любви были всё ещё подняты, толпа одобрительно галдела и, кажется, была счастлива за нас.
– Когда… когда ты… все эти плакаты? – растерянно взглянула на Шейна.
– На входе выдавали не только браслеты, – пожал плечами Шейн.
– И ты… – Слова снова закончились. Воздух закончился. Голова кружилась от всего от удивления, от Шейна, от счастья…
– Да, – улыбнулся Шейн и взял моё лицо в свои ладони. – Я пришёл забрать тебя. И мне плевать, что ты думаешь, но даже у такой истории, как наша, может быть счастливый конец. Да и… не зря же мы скупали оставшиеся билеты. А Джаред всю ночь проторчал в типографии и сказал, что ненавидит нас обоих. И, Миллер… – привлек меня ближе, провёл рукой по волосам, – этот цвет мне нравится больше.
Прижал к себе и накрыл мои губы чувственным и долгожданным поцелуем.
Крики толпы и аплодисменты оглушили. А запах Шейна, его горячие губы на моих губах, его прикосновения и пожар, разгорающийся в теле, наконец подтвердили то, что это не сон. Всё происходит на самом деле. Здесь и сейчас. Я и Шейн. Наш огонь выдержал испытание временем.
Обняла его за талию и крепко прижала к себе, словно он способен испариться.
– Теперь начинается твоя свобода, – произнёс мне в губы Шейн.
– Теперь начинается моя жизнь, – ответила я и вновь его поцеловала.
Толпа кричала:
– Целуй! Целуй! Целуй!
И сейчас мне нравилось это слушать. Потому что трагическая история любви оказалась не такой уж и трагической и на этот раз в ней нет лжи. На этот раз всё по-настоящему.
– Я люблю тебя, – произнёс Шейн. – И буду повторять это каждый день по тысяче раз. – Заглянул мне в глаза: – Я люблю тебя, Миллер.
Слёзы отступили, и я наконец улыбнулась:
– И я люблю тебя, Бенсон.