Белые наушники/Baltos ausinės

[Песня к главе: Monolith - Twin Tribes]

«Trust in me - Верь в меня
I will rise - я воскресну

Through the fire, in the sky - Сквозь огонь, в небе
Set me free - Освободи меня

Ancient lies - Древняя ложь
Is this peace divine? - Божественен ли этот мир?»

Первая сигарета плавно переходила во вторую, вторая - в третью, и так по бесконечному кругу, пока легкие Аланаса не наполнились густой, тягучей темнотой, словно мёртвым воздухом, который пожирал его изнутри. Он медленно, почти небрежно, плёлся по пустынной улице, глаза метались, словно потерянные в хаосе: то зацепившись за грязный мусорный бак, то с тревожным блужданием осматривая какое-то неприметное здание слева. А иногда взгляд вовсе опускался в пустоту, в пол, пытаясь уцепиться за нить реальности, понять - что он вообще здесь делает? Что происходит?

После серого дождливого дня солнце в столице палило безжалостно, жгло до самой души. Русоволосый, поправляя кепку на голове, чувствовал, как пальцы начинают зудеть, будто просили действия. А самочувствие его было настоящим дном, самый глубокий провал, который только можно было представить в жизни человека.

Он знал - уже сегодня у «Катарсис» состоится финальный концерт сезона. Но не с ним. Теперь уже не с Аланасом Брасасом. Те же песни, те же аккорды, те же фанаты и овации... но уже без него. Его место занял кто-то другой - более опытный, более уверенный, а может быть, и более красивый? Конечно, без сомнений.. длинноволосая красавица с идеальной причёской, на вид совершенно чужая, но именно от её имени в груди Аланаса рвалось что-то невидимое. Тошнота подступала к горлу, и он едва мог сдержать себя. Кто этот человек? Почему он так страшен? Почему именно от его имени Брасас готов был разорваться на куски?

Пинком ноги литовец разлетел на мелкие осколки пустую стеклянную бутылку из-под пива, которая с хрустом рассыпалась по асфальту. Резкий звук заставил его вздрогнуть, и он медленно поднял глаза перед собой. Огромное здание, почти во всю длину украшенное яркой афишей, встречало его взглядом. Там, на плакате, был расписан график предстоящих концертов Вильнюса, и первой группой значились они - всеми любимые «Катарсис». Его взгляд невольно зацепился за собственное лицо, изображённое на афише, и Аланас застыл, словно время остановилось.

Ещё не все, казалось, знали о смене состава, об уходе Аланаса из группы, но это знание, словно тёмная тайна, уже висело в воздухе. Его губы скривились в горькой, едва уловимой улыбке - далеко нерадостной и злорадной одновременно. Внутри что-то сжалось от противоречивых эмоций. Обида? Зависть? А может всё вместе?

Гитарист кинул очередной окурок под ноги и, будто пытаясь спрятаться от самого себя, засунул руки в карманы тёмных брюк в тонкую полоску, — Чертовы инвалиды... — пробормотал он с горькой усмешкой, голос срывался, едва сдерживая сарказм и ненависть. Его глаза жадно пробегали по лицам друзей, изображённых на плакате: сначала он остановился на Эмилии - её спокойное, почти невозмутимое выражение казалось вызовом, затем тщательно изучил Йокубаса, особенно его глаза, в которых он искал хоть тень прежнего дружелюбия. Потом взгляд медленно скользнул к самому Радзявичюсу - и в этот момент его сердце сжалось от боли. Брасас, наконец, остановился глазами на Варнас.

Блондинка стояла позади самого Аланаса, улыбаясь так, будто всегда была вне этой борьбы, словно ангел-хранитель, который никогда не касался грязи и конфликтов. Её улыбка была холодной и чужой, будто она была лишь сторонним наблюдателем, никоим образом не вовлечённым в их драму.

Брасас от одного лишь её взгляда скривил лицо в глубоком отвращении - от себя, от них всех и смачно плюнул на асфальт, прямо рядом с уже лежавшим окурком. В этот момент весь мир казался ему предательским и чужим, а он всё ещё одиноким и брошенным наедине со своими демонами.

«Финальный концерт — Katarsis!

21.07.2025 — начало в 17:30
Адрес: Vilniaus g. 30, Vilnius 01119»

Парень быстро пробежал глазами по строчкам, и вдруг стиснул зубы так крепко, что казалось, они вот-вот треснут. Этот адрес он знал как свои пять пальцев. Это место - величественный Костел Святой Екатерины казалось, хранил в себе нечто магическое, мистическое. Не просто сцена или концертный зал, а настоящая святыня их истории. Здесь они собирались не раз - здесь, два месяца назад, группа репетировала к предстоящему выступлению, и именно здесь же состоялась их фотосессия для литовского журнала - моменты, застывшие во времени и памяти ребят.

Аланас Брасас с трудом скрывал удивление - именно в этом месте, среди этих сводчатых стен и холодных каменных колонн, кому-то из них предстоит вдохнуть воздух в последний раз. И на губах невольно промелькнула улыбка - такая странная, почти благоговейная, сквозь которую пробивался едва заметный оскал. Судьба была жестока и иронична одновременно.
Билеты уже были куплены, публика ждала. А он... он стоял на пороге этого вечера, готовый встретить шоу, которое изменит всё. Финал, который не оставит места для возврата. Ни для кого из них.

С той самой минуты, как Кайрис молча протянула ему пистолет, Аланас не сомкнул глаз. Он не спал всю ночь. Просто лежал, неподвижно, на скрипучем матрасе, уставившись в потолок. Молчал. Думал... Потом сделал глоток воды и думал опять. Думал с открытыми глазами - тяжело, глубоко, нет.. даже мучительно. Мысли выжигали голову парня изнутри, проникая в самые болезненные уголки сознания. Когда? Когда он свернул не туда? Когда именно жизнь стала настолько чужой, искажённой и чертовски безысходной? Брасас пытался понять, в какой момент всё покатилось под откос - и где, черт возьми, была та точка, из которой всё это началось. Хотя, он прекрасно знал ответ на этот вопрос, точка началась именно тогда, когда в их группу пришёл человек, перевернувший всё вверх дном.

Сходил ли он с ума? Или, может быть, уже давно сошёл? Аланас даже не знал. И, если честно, знать уже не хотел. Всё, что имело значение сейчас - это она. Та, кто вчера утром стояла перед ним, едва удерживая на губах фальшивую улыбку. Та, что смотрела прямо в глаза и лгала. Хладнокровно, без зазрения совести. Та, кто, возможно даже не догадывалась - а может, и догадывалась слишком хорошо - насколько её проклятое, предательское присутствие в его жизни причиняет ему боль.

Он снова и снова прокручивал в голове обрывки слов, которые говорили ему ребята. Они звучали как в тумане, отголосками, как будто из другого мира. То ли галлюцинации, то ли реальность - грань между ними давно стёрлась. И ему было плевать. Это тоже больше не имело значения. Ничего больше не имело значение, с того самого момента, когда она отказалась от него, а когда выбрала другого - на этом всё и закончилось.

Аланас сунул руку в карман брюк и нащупал там знакомую пластиковую упаковку. Пальцы дрожали, когда он достал одну таблетку и быстро положил её под язык. Привычно для себя поморщился - вкус был отвратительным, чересчур химическим, будто что-то мёртвое расползалось по нёбу, пробираясь в сам мозг, в само сознание, полностью атрафируя жизнедеятельность и возможность здраво мыслить. Проглотил сухо, даже резко, а затем засунул упаковку обратно.

Будто ничего не произошло, русоволосый продолжил идти по пустынной улице. Шаг за шагом, всё в том же рваном ритме. Его мысли отсчитывали не минуты до начала концерта - нет. Он шёл навстречу к финалу. Финалу всего. Концу, которого, кажется, он ждал всю жизнь, даже если не признавался себе в этом сам.

***
Утро началось спокойно. Один за другим из ребят поднимались, кто-то неспешно завтракал, кто-то уже приступил к мелким делам - привычный, неторопливый ритм, словно сама тишина проникла в каждый уголок дома, помогая каждому настроиться на грядущий концерт. Утро было размеренным - для всех, кроме Лукаса. Его реальность начиналась не с чашки кофе, а с попыток вынырнуть из глубокой, липкой тьмы кошмара. Он долго приходил в себя, как человек, которого выбросило из холодного, штормового моря на берег.

Костёл, к которому вскоре привели их дороги, с первого взгляда поражал своей монументальностью. Хоть и находился он в самой столице Литвы - сам по себе он был слишком велик для обычного здания, слишком изящен, чтобы не казаться воплощённой легендой. Величественный силуэт - классический представитель виленского барокко вырастал перед глазами, как живая история. Мягкие, изогнутые линии фасада здания, изобилие резной лепнины, и, конечно, его корона - две симметричные башни, взмывающие в небо, увенчанные лучистыми литовскими крестами, словно лучи света, прорезающие облака. Над входом - герб знатного рода Пацей, напоминание о славе и влиянии. Пройти мимо, не остановившись, было невозможно - взгляд сам притягивался к этой чарующей красоте старого Вильнюса, где время будто бы затаило дыхание.

Сегодня возле этого святого места кипела настоящая буря - не от молитв и песнопений, а от человеческого гомона и движения. Сейчас сюда подходили многие: декораторы в пыльных рубашках развешивали голубые флаги, сосредоточенные звукорежиссёры заранее проверяли качество звука, спешащие техники, охрана... И, конечно, те, ради кого всё это вообще происходило - зрители. Их лица были наполнены ожиданием: пришли услышать музыку, живую, настоящую, ту, что струнами и голосами ребят должна была сегодня напитать это старинное место, как когда-то молитвы.

Фрэнс шла через этот многоголосый хаос с какой-то странной, даже вызывающей уверенностью. На плече болтался чехол с гитарой, рука привычно придерживала его за лямку. Сегодня она была лёгкой, как ветер: голубые джинсы, тонкий топ карамельного оттенка, волосы свободно спадали по плечам, кроссовки едва шуршали по камню - будто не касались земли вовсе. Главное, что с самого утра её не тронула ни одна тревожная мысль, словно внутренний шторм вдруг утих, давая ей редкое ощущение покоя перед выступлением.

Через черный вход она почти бесшумно проскользнула в гримёрку, дабы не нарваться на кого-то из сми или фанатов. Пространство встретило её тусклым светом и запахом пудры. У зеркала - маленький стол, на нём - пара рассыпанных заколок, бутылка воды, раскрытая косметичка. Фрэнс присела, мельком оглянувшись. Зеленые глаза встретились с отражением. Сегодня на ней был тот самый новенький комплект голубого белья - именно тот, о котором Лукас вчера сказал с почти мальчишеской уверенностью: "В нём ты будешь чувствовать себя неотразимой". И, как ни странно, он оказался прав. В этом было что-то сильное и тихо поддерживающее.

Вдруг стул скрипнул, и она, машинально обернувшись, заметила, как дверь медленно приоткрылась. В проёме появилась знакомая фигура - это была Эмилия. Та махала ей рукой, как будто прошли не часы, а годы с их прошлой встречи.

— Ну ничего себе... — голос Фрэнс прозвучал мягко, почти по-домашнему, губы расплылись в улыбке, а сама девчонка встала, расправляя плечи, — Думала, я одна сегодня решила прийти так рано.

Кучерявая, словно загадочная героиня старого фильма, бросила сестре лукавый, почти заговорщицкий взгляд и, не сказав ни слова, с грацией, достойной актрисы сцены, опустила на ближайший комод свой неизменный спутник - небольшой, но до отказа набитый чемоданчик с косметикой. Этот чемоданчик был для неё почти талисманом: он сопровождал кучерявую на каждом концерте, на любом мероприятии. Ухоженность была для басистки не капризом, а скорее даже ритуалом, который требовал много времени и нервовч

— Ох, да какой там... — выдохнула она с усталой усмешкой, в которой сквозили и раздражение и усталость от бесконечных попыток быть идеальной, — Я с самого утра доканываю бедного Йокубаса... Всё про волосы, про макияж... как, что, в каком порядке...

Она уже вовсю рылась в содержимом своего волшебного сундука, перебирая флакончики, кисточки, палетки, будто в поисках чего-то неуловимого важного.

— Время пока есть... — бросила она вскользь, не отвлекаясь от дела, — Скоро прибежит и Йокубас, он пообещал принести мне коричневую тушь. Ту самую мою любимую, — Эми усмехнулась, заправлять прядь волос за ухо, — А то моя закончилась.. без неё ни один макияж не обходится.

Темноволосая вдруг отчего-то рассмеялась, словно она говорила сама с собой, ускользая мыслями в собственную жизнь. В это мгновение Фрэнс будто встрепенулась и неожиданно повернулась к зеркалу, но теперь её взгляд был обращён не к отражению, а к глубинам собственных мыслей, к тревожному внутреннему голосу, что не давал покоя девчонке с самого утра.

— Кстати... — начала блондинка осторожно, поджимая губы, — Извини, что перебиваю... Ты случайно не видела Лукаса? — в голосе Фрэнс проскользнула едва заметная, но пронзительная нотка беспокойства, — Я писала ему с самого утра, а в ответ ни слова...

Эмилия, словно вырванная из своих раздумий, мгновенно подняла голову и посмотрела на Варнас.

— Лукаса? — повторила она, приподняв брови, — Нет, дорогая, сегодня я никого из ребят не встречала, слишком уж торопилась... Успела только Йокубасу дозвониться, — в голосе басистки звучало желание успокоить, но и нотка тревоги не скрылась. Теперь девушка подошла к Варнас ближе, почувствовав, как растёт напряжение сестры, — Слушай, я прекрасно его знаю ... — начала Эмилия, и её глаза загорелись уверенностью, — Лукас всегда по-своему переживает перед концертом. Он перед каждой репетицией то нервничает, а тут ещё и финальный концерт... Поверь мне, с ним всё обязательно в порядке. Он просто полностью погружён в подготовку, старается сделать всё на высшем уровне. Всё будет хорошо, — прошептала она, пытаясь передать свою веру и облегчить тревогу Фрэнс.

Зеленоглазая словно ожила от слов сестры - в её взгляде сразу заискрилась бодрость, а на мягких, розовых от липкого блеска губах заиграла едва заметная улыбка, словно впервые за долгое время. Эмилия, казалось, была права. И зачем Фрэнс так изводить себя? Лукас... он ведь не просто музыкант, он лидер, фронтмен группы, тот, кто несёт на себе груз ответственности за всех и за всё. Он мог быть строгим, требовательным и порой резким, но именно поэтому сегодня он, вероятно, просто тонко чувствовал важность момента и волновался перед концертом, просто не желая никуда заходить.

— Да, — тихо произнесла светловолосая, пожимая плечами и с лёгкой улыбкой глядя на отражение в зеркале, — Я просто лишний раз накрутила себя. Ты права... это же Лукас.

— Вот именно! — оживилась Эмилия, словно заряжая комнату своей энергией, — Это же Лукас! — литовка с воодушевлением вернулась к своему чемодану с косметикой, бросая взгляд на сестру. — А ты лучше подумай о себе, Фрэнс.. Подумай, как будешь сегодня выглядеть!

Она улыбнулась, будто вдохновляя Фрэнс, а потом голос её стал чуть мягче, почти заботливым, — Вообще... ты молодец, что пришла вовремя. На сбор всегда уходит масса времени, — перевела карие глаза на сестру, чуть поджимая губы, — А ты сама?.. Та сама хоть готова к сегодняшнему концерту? Что чувствуешь?

Фрэнс ненадолго остановилась перед зеркалом и посмотрела на себя. В её глазах мелькнула небольшая тень сомнения - остаток мыслей и чувств, которые ещё не покинули её после вчерашнего дня. Слова Эмилии затронули её сильнее, чем она ожидала. Они словно помогли ей понять то, что раньше было непонятным. Что она на самом деле чувствовала? Всё изменилось - хоть и немного, но это было ясно.
Сегодня день казался другим - не таким тяжёлым и тревожным, как вчера. Тоска и беспокойство, которые её мучили, постепенно уходили, освобождая место спокойствию и лёгкости. Волнение не исчезло совсем, но сменилось чем-то более спокойным - уверенностью. Ведь сегодня её впервые представят зрителям как полноценного участника группы «Катарсис». Этот концерт был очень важен для девушки, и она верила, что всё пройдёт хорошо.

— Знаешь, Эм... — тихо произнесла девчонка, перебирая пальцами кольцо, блестящее на руке, недавно подаренное Лукасом, — Это странно, но я впервые не чувствую страха перед сценой. Я знаю, что справлюсь. Всё это время.. репетиции, бессонные ночи, когда я зубрила квинты и сомневалась в себе.. всё это было не зря.

Она позволила себе лёгкую, почти ироничную улыбку, но та быстро растворилась, уступив место тревоге, — Единственное, что не даёт покоя.. это Лукас. Он всегда писал с утра, но спасибо что успокоила меня. Теперь мне лучше.

— Ох, это просто прекрасно, Фрэнс... — с искренней радостью в голосе сказала басистка, наблюдая за сестрой и её новым настроем. Наконец она закрыла чемодан и крепко схватила его в руки, — Судя по тому, сколько людей сегодня в костёле.. нас ожидает полный солд-аут. Так что готовься к громким аплодисментам.

Эмилия уже направлялась к выходу, но вдруг обернулась и добавила, — Пойду встречу Йокубаса, он уже почти дошёл до здания.. А ты можешь смело начинать макияж, ещё увидимся, — подмигнула кареглазая.

— Да... — Варнас слегка улыбнулась, от слов о большом количестве зрителей, но у неё на миг пробежался лёгкий холодок волнения, хоть она быстро взяла себя в руки и кивнула, — Ладно, Эм, встретимся уже за кулисами, — Фрэнс махнула ладонью, проводив сестру взглядом.

Эмилия быстро вышла из гримерки, оставив Фрэнс наедине с её мыслями, которые стали ещё глубже в преддверии предстоящего концерта.

Взгляд Варнас тут же скользит по беспорядочно разбросанной косметике - быстрый, почти машинальный. Не раздумывая, басистка тянется к первому попавшемуся тюбику тонального крема. Время поджимает, и Фрэнс, не давая себе ни секунды на лишние мысли, принимается за привычный ритуал приведения лица в порядок. Пара лёгких движений - и консилер скрывает усталость под глазами, возвращая лицу былую свежесть. Чёрная тушь ложится на длинные ресницы, подчёркивая их изгиб, делая взгляд ещё выразительнее, почти хищным. На губы - тонкий слой увлажняющего геля, придающего им мягкий, живой блеск. Немного румян цвета утренней зари - и, наконец, завершающий штрих: угольно-чёрный карандаш мягкой линией обводит глаза, расставляя жирные акценты в этом смоки-айс.

Закончив, Фрэнс на секунду замирает, всматриваясь в своё отражение в зеркале. Её лицо - то самое, знакомое и чужое одновременно. Макияж добавил ей дерзости, которой обычно в ней не было, но, странным образом, она не ощущала фальши. Напротив, что-то внутри отозвалось, возможно, это была та часть её, которую она всегда прятала.

Прежде чем уйти в уборную, находящуюся прямо в гримёрке, Фрэнс мельком проверила телефон. Новых уведомлений нет. Лукас по-прежнему молчит. И самое тревожное - с вечера прошлого дня он даже не появлялся в сети. Сердце девушки сжалось. Блондинка прикусила нижнюю губу, словно пытаясь этим унять нарастающую тревогу. Затем, с почти упрямым жестом, она отложила телефон подальше, словно стремясь физически отодвинуть от себя дурные мысли. Хватит. Хватит думать о том, на что повлиять она не может.

Наконец, собравшись с мыслями, Фрэнс решается переодеться. Она резко, почти раздражённо стаскивает с себя топ, а затем и узкие джинсы, которые с лёгким хлопком оказываются уже в раскрытой сумке. Одежда - туда, где ей пока не место. Она знала: скоро появится Карина и, как обычно, сама объявит, в чём им сегодня выходить на сцену. До того можно позволить себе быть собой.

Оставшись в одном только нижнем белье, почти прозрачном и чересчур откровенном для случайных встреч, Варнас направляется в уборную, захлопнув за собой дверь. Там, скрытая от мира, она ненадолго теряет бдительность - позволив себе расслабиться, хоть на миг, в этой крошечной паузе между суетой.

Варнас даже не слышит, как за её спиной, в гримёрке, скрипит дверь.
Когда Фрэнс вышла обратно всё ещё вытирая влажные ладони о полотенце - мир внезапно сталкивается с ней лицом к лицу.
Точнее затылком, его. Девчонка останавливается, как будто врежется в невидимую стену и тут же вздрагивает всем телом...

***
На улице светило яркое солнце, и погода была по-настоящему прекрасной. Но в душе Лукаса всё же царила лёгкая тревога. Он ощущал, что сегодняшний концерт станет каким-то особенным, что-то неожиданное должно произойти, хотя он не мог понять.. что именно? Возможно, он просто слишком много думал и накручивал себя, волнуясь из-за того, что собирался сделать. Раньше он никогда не разглашал о своих чувствах на публике, но сегодняшний день казался идеальным моментом, чтобы впервые представить слушателям и самой Фрэнс - новую песню, которую он написал ещё месяц назад.

Собравшись, Лукас отбросил все посторонние мысли. Он быстро подготовился, взял всё необходимое и поспешил на такси к храму, даже не проверяя телефон и не читая новые сообщения. Всё внимание было сосредоточено на предстоящем выступлении.

Радзявичюс всегда чувствовал особую связь с этим местом. Для него храм был чем-то большим, чем просто площадкой для концертов или съемок клипов - здесь он находил внутреннюю поддержку и уверенность. За время выступлений в этом зале он привык ощущать спокойствие и уверенность, которые помогали ему и остальным участникам группы выступать наилучшим образом.

По пути к храму Лукас не раз ловил себя на мысли, как в памяти всплывают обрывки недавнего кошмарного сна - настолько живого и тревожного, что ладони всё ещё покрывались холодным потом. Сердце билось чаще, а тревога не отпускала, словно тихий голос предупреждения.

Перед самым входом блондин натолкнулся на одного из менеджеров, который спокойно курил, словно ничто вокруг не могло его взволновать. Лукас хлопнул его по плечу, немного замедлив шаг, собираясь напомнить о важном деле.

— Слушай, ты же не забыл, что должен сделать? — литовец изогнул бровь, складывая на груди руки. Взгляд Лукаса встретился с глазами паренька, — Напоминаю.. после того, как мы закончим все песни, мне нужен будет прожектор на сцене, а потом ты выносишь цветы.

Менеджер уверенно кивнул, но в его выражении было что-то слишком расслабленное.

— Пожалуйста, только не подведи... Всё должно быть идеально, ты понимаешь? — добавил Лукас, словно передавая груз ответственности.

— Чувак, да не парься ты, — отмахнулся менеджер с лёгкой усмешкой, небрежно жестикулируя рукой, — Не испорчу твой сюрприз, всё пройдёт чики-пуки, зуб даю.

Но вместо успокоения слова лишь усилили напряжение в груди у Лукаса.

— Да понял я! — продолжил менеджер, делая затяжку сигареты, — Прожектор и цветы будут, только дай уже спокойно докурить.

Радзявичюс стоял рядом, ощущая, как нервозность усиливается. В этот момент он понимал: несмотря на всю внешнюю лёгкость, сегодня ничего не должно пойти не так.

Радзявичюс устало закатил глаза и, отмахнувшись ладонью от навязчивых мыслей, наконец обошёл парня, а затем и главный вход, проникая внутрь через черный ход. Его шаги были размеренными, ровными - блондин направлялся в сторону гримерки, но вокруг не было ни души из тех, кого он ожидал увидеть в это время. Карина - их модельер, которая обещала появиться - пока отсутствовала. Ну, а кто вообще приходит вовремя? С лёгким раздражением он дернул за ручку - и удивился: дверь оказалась открыта.

Эмилия отсутствовала, Фрэнс и Йокубаса тоже нигде не было. Может, Карина уже была здесь и оставила костюмы? Но он был уверен, что она бы обязательно сообщила ему о визите и позвонила. Легко бросив рюкзак на пол, Лукас тихо закрыл дверь на ключ - светловолосый не хотел, чтобы кто-то вошёл и отвлекал в самый ответственный момент.

Спокойно раскладывая вещи, фронтмен не заметил чужой рюкзак, стоявший у дивана. Он сосредоточился на своих делах, медленно начал снимать футболку, когда вдруг что-то скрипнуло. Его рука замерла на середине движения, а вскоре в тишине гримерки раздался явно не чужой голос.

— Лукас?...

Имя вырывается прежде, чем Фрэнс успевает что-то осмыслить. Тело среагировало быстрее, чем разум. Инстинктивно девушка прикрывает руками грудь, чувствуя, как по коже расползается жар то ли от смущения, то ли от всплеска эмоций. Бельё, полупрозрачное и едва заметное, теперь кажется ей вызывающим. Она неловко переминается с ноги на ногу, прикусывая губу. Взгляд Лукаса ф такой же растерянный, как и её собственный. Будто и он не ожидал этой встречи и уж тем более не ожидал застать её в таком шикарном виде. Словно и он не знал, как себя вести.

Парень же вовсе замирает, не в силах по началу вообще соображать, ведь сейчас он был шокирован не так тому, что она была в этой же гримерке, как её вижу , а главное тому самому комплекту нижнего белья, который Лукас приподнес ей в качестве подарка.

— Я... Я не знала, что ты уже здесь... — голос литовки звучит тихо, почти шёпотом, хрипловато от волнения.

Между ними на мгновение повисла тишина - натянутая, почти ощутимая, как тонкая нить, готовая скоро оборваться. Но Лукас не выдержал - эмоции захлестнули его, и он тут же подал голос.

— Вау... — только и смог вымолвить Радзявичюс, поражённый увиденным. Он вскинул брови, приоткрыв рот, будто пытаясь подобрать слова, которые ускользали сквозь пальцы сознания, — Эм... привет, Фрэнс... — пробормотал он, неловко переводя взгляд с её фигуры на стены, в пол, в сторону - куда угодно, только не на неё, чтобы не выдать растерянности и нахлынувшего возбуждения, — Прости... я не знал, что гримёрка занята, — с натянутой улыбкой блондин почесал затылок, ощущая, как лицо вспыхивает жаром, — Ты чего так рано пришла вообще?

Фрэнс с лёгкой усмешкой наблюдала за его смущением. Ещё недавно он уверенно обнимал её в собственной квартире, она сидела верхом на нём, а его рука творила невообразимые вещи с её телом, а теперь он стоял, будто пойманный врасплох школьник, впервые увидевший обнажённую девушку. Варнас шагнула вперёд, не сводя с него глаз, и, лениво опершись плечом о стену, скрестила руки на груди, словно нарочно подчеркивая своё превосходство в этой немой игре взглядов.

— Нет-нет, всё в порядке... Виновата я - просто забыла запереть дверь, — произнесла басистка тихо, сдержанно, но не отводя взгляда от Лукаса. Её глаза будто искали в его лице ответы, изучали малейшие перемены в выражении - тень усталости, раздражения или, может быть, холодного безразличия, — Думаю, пришла вовсе не рано... Скорее даже поздновато. Эмилия уже здесь - она пошла встречать Йокубаса...

Радзявичюс резко повёл бровью, будто это имя прозвучало неожиданно, и на миг растерялся. Пальцы машинально сжались у переносицы скорее от волнения вперемешку с диким смущением, что до сих пор не отпускали музыканта. Наконец, он повернулся к ней, и их взгляды столкнулись. Лукас едва сдержался, чтобы не опустить глаза ниже - в её облике было слишком много всего, что хотелось игнорировать, но не получалось.

Фрэнс сделала едва заметный вдох, прежде чем заговорить.

— Где ты был, Лукас? — вопрос прозвучал как шепот и как упрёк одновременно. Она смотрела ему в глаза - внимательно, глубоко, до самой сути, будто пыталась разобрать его молчание, выловить в нём правду, которую он не решался произнести, — Я писала тебе всё утро... Я же правда волновалась.

— Чёрт... серьезно? — Лукас замер на секунду, осознавая, что её слова были не просто упрёком, а откровенной болью, — Прости... Я просто не из тех, кто по утрам сразу бросается читать уведомления. Особенно перед концертом.. голова вся в другом, — он тяжело выдохнул, будто оправдывался не только перед ней, но и перед собой.

Словно не в силах больше выносить эту напряжённую дистанцию, он шагнул ближе. К ней. Осторожно, как будто боялся спугнуть её, Лукас наклонился, позволяя себе лишь призрачное прикосновение - лёгкий поцелуй скользнул по щеке Фрэнс, едва не задев уголок её пухлых губ. Он дышал рядом - тепло, тихо, слишком близко, чтобы это ничего не значило. И этого было достаточно, для его счастья.

— Извини, милая, — прошептал он, улавливая в её взгляде всё, что она так и не решилась сказать вслух. Его пальцы мягко обвили пару выбившихся прядей её светлых волос, он лениво накрутил их на себя, как будто наслаждаясь каждым мгновением рядом, — В следующий раз просто звони... или...

Он чуть улыбнулся - тепло, с той самой обезоруживающей уверенностью, от которой когда-то у неё дрожали колени.

— Просто переезжай уже ко мне. Моё предложение всё ещё в силе... если ты, конечно, не забыла, — добавил он чуть тише, почти интимно.

Подмигнув, фронтмен вновь позволил себе один долгий взгляд - полный не только восхищения, но и ностальгии по тем часам, когда между ними не было этой неловкости. Тот подмигнул и окинув блондинку ещё раз взглядом, тут же отвернулся, будто опомнившись.

— Так... эм... Наверное, ты хочешь одеться, да? — его голос стал неуверенным, и он сделал шаг назад, — Хочешь, я выйду?

Фрэнс едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться вслух - этот самоуверенный, хладнокровный парень буквально на глазах превращался в растерянного, трогательно-смущённого котёнка. Её губы тронула лёгкая, теплая улыбка. Белокурая качнула головой, чуть наклонившись вперёд, и тихо хихикнула, — Лукас, расслабься. Я сейчас переоденусь.. не переживай так. Можешь спокойно заняться своими делами, я не помешаю.

Лукас прочистил горло и кивнул слишком быстро, словно её слова, разрешение остаться - были одновременно облегчением и новым испытанием. Поспешно отошёл в угол и без того тесной гримёрки, стараясь не смотреть в её сторону, а Фрэнс проводила его взглядом с хитрой, почти кошачьей усмешкой.

Лукас прочистил горло, как будто этим мог избавить себя от охватившего внутреннего напряжения, и раскрыл рюкзак. Его движения были чуть более резкими, чем обычно, в них сквозила неосознанная нервозность. Он начал доставать всё подряд: планшет, спутанные провода, наушники, и особенно бережно - тетрадь с текстами песен, слегка затёртую, исписанную от корки до корки, но слишком ценную ему.

Он пытался сосредоточиться, но взгляд всё равно время от времени непроизвольно возвращался к ней - к блондинке в мягком полумраке, стоящей у зеркала в одном лишь белье. В том самом белье, которое он вчера выбрал ей сам - долго, с осторожностью, будто примеряя его в уме на её тело. Голубоглазый помнил каждый шов, каждый изгиб кружева, помнил, как спорил сам с собой между оттенками, как водил пальцами по ткани, представляя, как она будет в нём выглядеть, как он будет трогать её тело в нём...

И теперь - вот она. Здесь. Рядом. И всё, что он тогда только воображал, теперь было явью: бельё сидело просто идеально, подчёркивая изгибы её фигуры, оттеняя кожу, будто создано именно для неё. И она знала об этом. Знала и, конечно, не упускала случая испытать его на прочность, лишний раз красуясь в нём перед бедным Лукасом.
Он опустил глаза в тетрадь, но слова расплывались. И никакой текст сейчас не волновал его сильнее, чем Варнас.

— Кстати, Фрэнс... Я хотел спросить насчёт вчерашнего... — начал Лукас, стараясь придать голосу небрежную лёгкость, но в интонации всё же прозвучала неуверенность. Он обернулся к блондинке, наконец решившись задать вопрос, который с утра не давал ему покоя.

Где она была? Почему её не было с Эмилией, как договаривались?

Но как только литовец повернулся, вопрос тут же застыл на полуслове, растворяясь в воздухе, как дым. Он и не заметил, как провод выпал из его руки и мягко упал на пол.

Фрэнс стояла у зеркала, будто в тщательно выверенной сцене театра, в которой каждая деталь имела значение. На её теле осталась лишь тонкая чёрная полоска стрингов, больше подчеркивающая, чем скрывающая. Остальное - идеальная кожа, тепло, движение дыхания. В правой руке она держала кружевной лифчик, снятый недавно и небрежно, как точный призыв к действию. Она лениво размахивала им, будто играла - играла с самим Лукасом.

Улыбка всё ещё не сходила с её губ, но теперь в ней было что-то другое - не озорство, а вызов. Сдержанный, молчаливый, почти граничащий с вопросом: «Посмотрим, как ты выдержишь это, милый...».

Он почти пошатнулся - ноги в одно мгновение стали ватными, словно предали его. Только стена, за которую он машинально ухватился, удержала его в равновесии. Глаза метнулись по её телу - быстрый, будто вынужденный взгляд, но в нём не было спешки. Он смотрел на неё так, словно читал книгу, которую боялся открыть, но не мог оторваться, прочитав первую строчку.
На какие-то короткие секунды он прикрыл глаза - не в попытке спрятаться, а скорее, чтобы остановить нарастающее внутри возбуждение. И всё же, когда он вновь посмотрел на Фрэнс, уголки его губ дрогнули, выдавая хитрую, почти опасную улыбку. Ту самую, которая всегда появлялась на его лице, когда он чувствовал, что теряет над собой - контроль и от этого ему только больше хотелось играть дальше.

— Знаешь... кажется, я совсем забыла тебя поблагодарить, Лукас, — тихо произнесла Фрэнс, голос её дрогнул, будто она только что осознала это вслух. Она сделала шаг назад и поджала губы, словно сдерживая улыбку, прежде чем грациозным движением отбросить лифчик на ближайшее кресло - не такое большое, как диван, что в их студии, но достаточно массивное, чтобы принять этот неожиданный "презент".

— За подарок... — добавила она почти шёпотом, но каждое слово прозвучало отчётливо, словно специально произнесённое слишком близко к его коже.

Лукас будто онемел. Он стоял неподвижно, как вкопанный, и только нервный жест - ладонь, прошедшая по лбу, пальцы, торопливо убирающие выбившиеся пряди за ухо - выдал в нём тот хаос, который только усиливался с каждой секундой. Он больше не дышал - он из последних сил сдерживал себя. Ту хрупкую грань между восхищением и безрассудством, между «можно» и «не стоит».

А она знала. Знала и играла. Фрэнс продолжала испытывать его на прочность: в следующую секунду она провела рукой по волосам, медленно, нарочито сексуально, отчего пряди упали на обнажённые плечи, кончиками касаясь набухших сосков. Она склонила голову набок - как кошка, размышляющая, не дразнить ли дальше - и вдруг начала медленно кружиться. В движении её тела не было ни стыда, ни неловкости - лишь красивая, уверенная грация. Варнас дарила ему возможность увидеть её полностью, открыто, без фильтров, без защиты и при этом ни на мгновение не теряла власти над ситуацией.

Взгляд Лукаса был прикован к ней, а мысли - будто выжжены раскалённым железом. Он уже не замечал, где находится - в тесной гримёрке или посреди сцены, в храме или в собственных фантазиях. Пространство вокруг исчезло, растворилось в её коже, в изгибах, в сексуальном теле блондинки.

Он понимал, что стоит всего в двух шагах от неё - но между ними лежала бездна желания и напряжения, которую не перепрыгнуть словами. Только действием. Только его собственным решением.

И всё же он не двигался. Солист стоял, как солдат перед штормом, чувствуя, как с каждой секундой внутри него нарастает что-то дикое, скорее первобытное. Ни мораль, ни здравый смысл уже не имели власти. Она знала это. Он знал это. И лишь мгновения отделяли их от того, чтобы всё вышло за пределы дозволенного.

— Фрэнс... — имя вырвалось у Лукаса почти хрипло, с надрывом, будто в нём сплелись одновременно и желание, и страх потерять контроль. Щёки его уже давно пылали - жарко, обжигающе, а ладони вспотели до того, что он несколько раз незаметно сжал пальцы в кулаки, чтобы хоть как-то успокоиться.

— Послушай... — начал музыкант, голос предательски дрогнул, — Сейчас совсем не подходящий момент для благодарностей. Тем более... кто-то может войти. И... — он сглотнул, опуская глаза, — Не думаю, что тебе бы это понравилось.

Но на самом деле он уже и сам не помнил, что хотел спросить. Все мысли растворились в ней. В её теле, движениях, взгляде, от которого будто становилось тесно в собственном теле. Он ощущал, как постепенно теряет почву под ногами, будто бы всё происходящее с каждой секундой отрывает его от реальности и уносит в какое-то зыбкое, тягучее пространство между искушением и запретом.

Фрэнс лишь вскинула брови, не произнеся ни слова. На её лице промелькнула едва заметная тень усмешки - не насмешка, нет, скорее игра, в которой она прекрасно знала правила. И именно она их устанавливала.
Блондинка медленно скользнула пальчиком по тонкой чёрной линии стрингов, стянув её вниз ровно настолько, чтобы полностью оголить бедро. Этот короткий, почти невинный жест обрушился на Лукаса как волна - мгновенно и разрушительно. Это было пределом того, чтобы Лукас окончательно потерял какой-либо здравый смысл. Солист шумно выдохнул, не в силах оторвать от неё взгляда, и, будто инстинктивно, опустился на диван. Руки легли на колени, ноги разошлись - как будто тело само приняло позу, которая кричала: «Я твой, ну же, давай, Фрэнс...»

Тишина между ними стала гуще воздуха. Его голос прозвучал ниже, грубее, но в то же время насыщеннее чувствами, чем когда-либо прежде.

— Иди ко мне, — скорее указным тоном скомандовал литовец, замирая в ожидании.

Как будто он больше не мог ждать ни секунды. И как будто где-то глубоко в нём проснулся тот, кто слишком долго спал.
Литовец застыл в ожидании, даже не дыша. И только глаза - темнеющие, голодные, выжидающие смотрели на Фрэнс с той жадностью, которая говорит больше любых слов.

Предварительно смахнув с кресла лишние подушки и чужие вещи, словно за ненадобностью отбрасывая всё, что могло помешать этому моменту, Лукас по-хозяйски откинулся на спинку и приглушённо постучал ладонью по колену - негромко, но настойчиво, как безмолвный зов. Взгляд его стал тёмным, пристальным, в нём пульсировало желание, едва сдерживаемое за тонкой маской самообладания.

Фрэнс знала, что Лукас сам по себе человек сдержанный и ей чертовски льстило, что при виде её без одежды вся его сдержанность превращалась в пыль. Устроившись на коленях мужчины, литовка прикрыла глаза, пытаясь утонуть в этом прекрасном ощущении. Руки обхватили блондина, а сама Фрэнс судорожно выдохнула, чувствуя как губы Радзявичюса уже во всю покрывают её шею, в то время пока его руки так и норовились спуститься ниже, к бедрам, что в следующую секунду солист и сделал. Ладони литовца сползли уже до талии белокурой, борясь с желанием опуститься ещё ниже.

— Скажи спасибо, что до концерта у нас ещё достаточно времени, — прошептал Лукас так близко к её уху, что его тёплое дыхание словно нежным порывом коснулось самой кожи. В ту же секунду тело Фрэнс озарилось лёгкой дрожью - мурашки пробежали по коже, словно мелкие искры, мгновенно охватившие её изнутри. Она крепче вцепилась в его плечи, словно боясь потерять опору, словно боясь раствориться в этом моменте и одновременно жаждая именно этого.

— Значит, решила испытать меня на выдержку, Варнас? — его голос был тихим, хмельным от желания и лёгкой улыбкой играл на губах, словно шёпот тайны. Голубые глаза сияли тихой усмешкой, которая обещала игру без правил.

В тот же миг, едва заметно, руки Лукаса скользнули вниз, мягко и с едва слышным шлепком легли на её сочные ягодицы - словно закрепляя между ними ту невидимую связь, посылая послание, понятное без слов. Это касание было одновременно нежным и властным, тонкой гранью между игрой и откровенной страстью.

Её руки без слов потянули за края футболки голубоглазого, то и дело оголяя его торс и прижимаясь к нему своим разгоряченным телом. Фрэнс при каждом его прикосновении закатывала глаза и издавала приглушенные стоны, даже не задумываясь о том, что их кто-то сейчас может подслушивать или так вовсе кто-то к ним зайдет, хоть дверь была и закрыта. Казалось, ещё немного и Лукас точно сойдёт с ума, дыхание парня сбилось ещё тогда, как он увидел девушку в одном белье, сейчас же он дышал, смешиваясь в одно со стонами, которых блондин старался сдерживать, ведь, они могли быть пойманными в любой момент, что и предавало куда ярый соблазн к непристойному с басисткой в этой темной коморке.

— Спасибо... — на полустоне выдала Фрэнс, теснее прижимаясь к горячему телу лидера.

Все эмоции смешались воедино, а в голове царили лишь всякие непристойные вещи, то и дело сводящие Варнас с ума. Как только ей удалось оседлать Радзявичюса, девушка прикусила нижнюю губу до боли, в то время как её бедра продолжали лишь только наращивать темп, вовсе не совладая с собой.

Никогда ещё не видя себя такой, никогда еще не ощущая такого состояния - девчонка буквально была готова растаять в его руках, что сейчас вытворяли непристойные вещи и похуже. Временами Варнас даже боялась поднимать в стеклянные глаза блондина взгляд, ведь пока даже не догадывалась - насколько им будет неловко выступать на сцене буквально через полтора часа.

Лукас, чувствуя, как в джинсах уже становилось тесно, принялся растегивать пояс и спускать молнию, попутно придерживая блондинку на весу. Оказавшись в одним трусах, фронтмен встретился глазами с девушкой, чья грудь вздымалась с бешеной скоростью - Радзявичюс мгновенно отвёл взгляд, закатив глаза, но мысленно продолжал рисовать самые непристойные и страстные образы, которые вот-вот должны были воплотиться в его реальность.

Следующий шлепок, оставляющий красный след руки на ягодице Варнас, стал концом того, чтобы литовец держал себя в руках. Одним движением мужчина проник ладонью под женское белье, ощущая, насколько же она уже была на пределе. Нервно выдохнув и сжав челюсть, Лукас замер в ожидании, при этом не смея даже свести взгляда с блондинки, после чего резко коснулся её уже опухших губ, вовлекая ту в глубокий поцелуй, ощущая ею всю.

В одно мгновение, словно отбросив все преграды и забыв про то, что они совсем были без одежды, Лукас отстранился от страстно ищущего большего тела Фрэнс. Его взгляд задержался на ней, впитывая каждый изгиб, каждую деталь, которую ещё совсем недавно он не просто не замечал - он открыто ненавидел. Лишь месяц назад эта девушка казалась ему раздражающим препятствием, чем-то чуждым и ненужным, и он мечтал лишь об одном - о случае, чтобы выгнать её из группы. А теперь... теперь всё было иначе. Теперь перед ним стояла женщина, чьё присутствие заставляло его сердце биться чаще, а разум так вовсе терять прежние убеждения. Не желая медлить, парень смочил два пальца слюной, а затем уверенно на полувздохе вошёл ими в блондинку, пристально наблюдая за её реакцией. Любые слова сейчас были совершенно лишними.

— Так значит, с подарком я всё-таки не прогадал... — с губ солиста сорвался уверенный, чуть самодовольный смешок. Его глаза не отрывались от Варнас, которая время от времени приоткрывала рот, с трудом сдерживая уже совсем не тихие стоны. Он словно был околдован, внимательно ловя каждую её эмоцию, каждое едва заметное движение, словно читая между строк её желания.

Она была слишком близко, так близко, как никогда прежде.

Вскрикнув громче обычного, как только мужская ладонь прошлась по ягодицам, девушка уже задрожала от изнеможения и предвкушения, всё также закатывая глаза. Её охватывал лёгкий страх от осознания того, как за считанные минуты они оба превратились в исступлённых, исголодавших волков - зверей, которым не нужно было ничего, кроме друг друга. С каждой секундой, ощущая над собой непоколебимую доминантность Лукаса, Фрэнс была готова кончить лишь от одного его взгляда - в этих глазах читалась вся глубина его мыслей и намерений, без единого слова. Чувствуя внутри себя пальцы солиста, Варнас словно погрузилась в полную эйфорию, лишь только прикрывая рот от стонов.

Всё смешалось в одно целое - чувства, мысли и желания запутались, и оба давно перестали ясно соображать. Лукас даже не подозревал, что способен на подобное, но именно Фрэнс пробуждала в нём эти новые, непокорные эмоции. Его губы нежно касались её плеч, оставляя лёгкие следы поцелуев, а затем он сделал несколько быстрых, уверенных толчков пальцами, после чего отнял руку, оставив на коже тёплый шлепок - яркий след своей страсти.

Наклонившись к ней лицом, литовец плавно устроился удобнее меж ног Варнас, нежно вплетаясь между изгибами её тела, словно стремясь стать с ней единым целым в одном ритме. Фрэнс отчётливо чувствовала лёгкую дрожь, пробегающую по его коже, что лишь усиливало их взаимное притяжение. В считанные мгновения пространство вокруг наполнилось их приглушёнными стонами и смачными влажными поцелуями в засос, словно время замерло. Казалось, они оба потеряли рассудок, забыв о предстоящем концерте, полностью растворившись друг в друге.

Андрюлис, проходя мимо двери, не удержался и приостановился, намереваясь постучать или заглянуть внутрь - поздороваться с Фрэнс или, если повезёт, с Лукасом, если тот уже был на месте. Но едва он коснулся дверной ручки, как с другой стороны донеслись звуки, которые мгновенно выбили его из колеи. Казалось, за этой стеной происходила настоящая буря страсти - настоящая оргия эмоций и звуков. Лицо барабанщика мгновенно покрыли яркие румянцы, а он, охваченный смущением, инстинктивно прикрыл ладонью рот и приподнял брови, словно пытаясь осознать, что только что услышал.

— Вот это нихуя себе... — Йокубас быстро отступил от двери, сделав вид, что ничего не происходило, и пошёл дальше, словно этот эпизод никогда и не имел места в его жизни.

То, что происходило в этот момент в гримерной между Радзявичюсом и Варнас, было похоже на необузданное безумие, растворяющее грани реальности. Фрэнс успела заметить, как на лице Лукаса выступил лёгкий пот, придавая его коже влажное сияние, будто отражение внутреннего огня. Когда его губы приблизились к её коже, а в следующую же секунду он прошептал страстное стон прямо ей в ухо, по всему телу девушки пробежала дрожь - мурашки, словно мелкие искры, рассыпались по коже, возбуждая каждую клеточку. Его стоны были для неё настоящим опьяняющим наркотиком, а тонкий, притягательный аромат заставлял сходить девушку с ума.

— Ты прекрасна, Фрэнс... — на полувздохе простонал парень на ухо блондинки и, сразу же затыкая ту поцелуем, вошёл в неё по началу медленно и нежно. Мужские руки всё похотливее изучали каждый сантиметр бледного тела, заставляя при этом Фрэнс извиваться на нём, а темп, начавшийся уже куда резче - за считанные минуты успел возрасти чуть ли не до крика басистки.

Каждый его толчок, каждое его движение заставляло Варнас царапать мужскую спину, пока руки литовца оставляли на её коже красные отпечатки. Лукас заполнял её всю. Его рваное дыхание обжигало кожу Фрэнс, из-за чего девушка хотела его лишь глубже.

Всё это вовсе не напоминало нежный секс - скорее, это была ожесточённая борьба на грани выживания, словно схватка между давними заклятыми врагами, где каждый жест таил в себе напряжение. Благо - теперь они были только бывшие враги.

***
Удобно устроившись на плече Радзявичюса, девушка тихо лежала, глаза её были полуприкрыты, а дыхание - сбивчиво и неровно, словно всё ещё пыталось прийти в себя после их близости. Лукас нежно проводил пальцами по её волосам, словно стремясь передать через прикосновение всю свою любовь и поддержку. Сам он лежал спокойно и молчаливо, не произнося ни слова, ведь в этот самый миг слова казались лишними. В этом молчании заключалась вся полнота его счастья - быть рядом с ней, с той, кого он безмерно любил и оберегал всем сердцем. Он чувствовал, как его сердце наполняется гордостью и благодарностью за то, что Фрэнс принадлежит именно ему. На губах Лукаса невольно застыла мягкая, расслабленная улыбка, полная удовлетворения и умиротворения. Его взгляд тихо следил за Варнас, которая осторожно водила пальцем по его груди - этот нежный жест словно говорил о глубине их взаимной привязанности, особенно после сегодняшнего.

— Фрэнс... — наконец, спустя долгие десять минут молчания, солист тихо проронил это имя, чуть наклонив голову к блондинке, словно боясь нарушить хрупкую тишину между ними, — Знаешь, я давно хотел сказать тебе... Просто спасибо. Спасибо за то, что ты у меня есть. Честно говоря, с тех пор как ты вошла в мою жизнь, всё стало, может, немного сумасшедшим, — он усмехнулся, тихо и почти робко, — Но в то же время безумно счастливым... — его голос стал ещё мягче, и он заметил, как девушка медленно приподнимается, всецело погружаясь в каждое слово, — Даже если бы тебя не существовало, я бы всё равно придумал тебя... потому что ты слишком важна, чтобы быть просто случайностью.

На лице Фрэнс заиграло удивление - такие слова она слышала впервые в жизни. Нежно, словно боясь нарушить волшебство момента, она обхватила лицо Лукаса двумя ладонями, качая головой, словно не могла поверить тому, что только что услышала. Но в глубине души она верила каждому его слову. И в этом молчаливом обмене чувств была безусловная взаимность - та самая, что не требует громких признаний, а живёт во взглядах и прикосновениях.

— Я люблю тебя, Лукас Радзявичюс, — тихо, почти шепотом, вырывается из уст Варнас. Её голос дрожит от чувства, и она нежно касается губами его, оставляя лёгкий, трепетный поцелуй. Она не спешит отстраняться - с Лукасом она готова провести всю свою жизнь, без малейшего сомнения, и даже этого казалось бы недостаточно, — Бесконечно. Искренне. Навсегда.

— Бесконечно.. Искренне и навсегда... Надо же как ты умеешь красиво говорить, Варнас... — Лукас с трудом сдержал смех, но тем не менее - ему было чертовски приятно, — Ммм... Я бы отдал всё на свете, чтобы слышать эти слова от тебя каждый день своей жизни... — тихо произносит он, легонько морщась, словно от особого удовольствия. Потом, дотянувшись до оставленного ранее лифчика, он мягко передаёт его в руки Фрэнс, в его взгляде играет лёгкая игривость, — Одевайся давай, — добавляет он, — Не хочу, чтобы после нашего первого раза ты заболела.

Кажется, сегодняшний день был для Лукаса просто лучшим в его жизни. Конечно же, если не брать во внимание приснившийся ему сон, но об этом он даже не волновался - кошмар есть кошмар, что в этом такого? А вот всё остальное - этот храм, предстоящий финальный концерт и она.. обнаженная со своими прекрасными светлыми волосами лежала на нем, а перед этим они занимались с ней крышесносным сексом. Что может быть лучше? Именно, ничего. Абсолютно ничего. Лукас уже мысленно строил планы на будущее. После концерта они непременно съедутся, чтобы каждый день быть рядом друг с другом. Потом они отправятся в Клайпеду - туда, где Фрэнс познакомится с его большой, тёплой семьёй. Он представлял, как туда приедет и его отец, и как все вместе создадут новую, крепкую и счастливую историю. Тёплые летние вечера на просторной веранде, аромат совместно приготовленных блюд, когда они вместе с его мамой творят кулинарные шедевры, смех и азарт во время семейных настольных игр, а затем долгие обеды за большим, наполненным теплом и уютом столом - моменты, которые Лукас просто был обязан воплотить в реальность. Всё, что им нужно - это немного времени и терпения. Именно так и должно быть. Иначе просто не может быть.

— Знаешь, а давай поедем вместе в Клайпеду? — его голос звучал мягко, чуть нерешительно, словно боясь услышать отказ, — Не сейчас, конечно... Потом, когда выступим, когда тур закончится, и мы сможем с чистой душой перевести дыхание, — Лукас осторожно поправил её волосы, ещё влажные после их близости, прикусив губу, — Я родился там, это моя родина... Там моя семья. Я бы очень хотел познакомить тебя с мамой, с братом - Паулиусом. Он, конечно, тот ещё шалун и проказник... — он усмехнулся, но тут же стал серьёзным, глядя в её глаза, — Нет, Фрэнс, я говорю это всерьёз. Я хочу, чтобы ты стала частью моей жизни, моей семьи. Я уверен, они будут счастливы видеть рядом со мной такого человека, как ты.

Его взгляд наполнился нежной любовью. Он взял её руку в свою, мягко гладя кожу большим пальцем, словно стараясь передать ей всё своё тепло.

— Там есть удивительный пляж, где мы могли бы гулять по утрам и купаться в прозрачной воде. Представляешь, как мы будем кататься на сапах, устраивать пикники на природе, отдыхать от городской суеты... — в его глазах вспыхнуло легкое сияние мечты, — Мы жили бы в моём доме.. поверь, там хватит места для нас обоих и для всей моей семьи. Что скажешь? Поедешь со мной?

— Лукас, — прошептала она, крепко сжимая его руку, словно в этом простом жесте было всё её доверие к литовцу, — Ты знаешь, с тобой я готова отправиться куда угодно. Пусть это звучит странно, но правда в том, что рядом с тобой не страшно ни перед чем.

Её глаза искрились теплом и нежностью, когда она добавила, — Я бы мечтала познакомиться с твоей мамой. Папу я уже знаю, — она слегка улыбнулась, надеясь, что упоминание об отце не причинит ему боли, — Всё будет хорошо, Лукас. Я в это верю.

Радзявичюс лишь кивнул в ответ, чувствуя, как его сердце наполняется спокойствием. Потом откинул голову назад и с облегчением выдохнул, — Ты лучшая, — тихо сказал он, словно произнося священное признание.

Взгляд фронтмена лениво скользнул к часам на стене, и в его глазах мелькнула легкая задумчивость, — Интересно, не потеряли ли нас уже Йокубас с Эмилией? — произнёс он тихо, словно пытаясь отвлечься от назойливых мыслей, кружащих в голове, — Сколько времени прошло?

Он понимал, что так и не выяснил, с кем на самом деле была Варнас вчера вечером, ведь рядом с ней не было её сестры.

Радзявичюс прочистил горло, набираясь смелости, прежде чем встретиться с зелеными глазами девушки, — Я всё забываю спросить тебя... — начал он, слегка почесав подбородок в нерешительности. Затем осторожно откинул с лица Фрэнс несколько прядей волос, чтобы лучше видеть её выражение, — Йокубас сказал, что не видел тебя вместе с Эмилией...

И тут девушка прикусила губу чуть ли не до крови, незаметно сжимая ладонь до боли в костяшках. Варнас понимала, что рано или поздно ей предстоит рассказать ему и лучше он узнает о её глупом проступке сейчас, в более расслабленной обстановке, нежели это все всплывет через года, когда Лукас уже наверняка не поймет ее.

— Где ты была Фрэнс? — более серьезный тон вырывается из уст Радзявичюса, а его брови даже хмурятся, — Просто скажи мне правду.. пожалуйста.

Литовка уже полностью собралась с мыслями, попыталась расслабить лицо , чтобы выглядеть чуточку увереннее и, набрав воздуха в легкие , выдала даже легкую улыбку на губах, перед тем как начать.

— Только пожалуйста не пойми меня неправильно... — протерев ладонью лицо, Фрэнс в этот момент смотрела куда угодно, только не в его глаза - ведь именно сейчас можно будет знать точно останется ли он с ней после того как узнает где была его возлюбленная вчера, кто целовал её и кому она отвечала взаимностью, — В общем, я действительно не была с Эмилией, я пошла к А...

Резкий звонок раздается где-то в углу комнаты, заставляя ребят вздрогнуть, а Фрэнс так и не успевает договорить вовремя обрывая свои слова с признанием. Нервно выдыхая басистка прикрывает глаза, в то время как Лукас пытается найти взглядом свои брюки по комнате, в кармане которых и находился мобильник.

— Чёрт, извини пожалуйста, Фрэнс, я сейчас... — осторожно сняв с себя блондинку и также аккуратно положив её на кресло, Радзявичюс привстал, дотянулся до джинсов и, видя на экране телефона неизвестный номер будто замер, — Я сейчас вернусь, прости... — быстро накинув на себя небрежно футболку и помятые джинсы, он тут же покинул гримерную комнату, направляясь прямиком на улицу, точнее на задний двор самого храма , куда зрителям вход был воспрещен.

Рука парня явно тряслась, тот, поскорее чтобы поймать нужный сигнал сети уже знал кто это звонит - конечно же вчерашний адвокат Скирмантас, вот только главная проблема: по какой именно причине он звонил? Тревожные мысли вновь посетили голову Лукаса, отчего его голова даже заболела. Осмотревшись по сторонам, блондин быстро нажал на кнопку ответа, а затем, затаив дыхание прислонил к уху телефон.

Из динамика старой трубки донёсся едва уловимый, хрипловатый голос - прокуренный, тёплый, а главное.. до боли родной. Он словно пробивался сквозь треск и шумы, которые искажали каждое слово, но Лукас всё равно уловил главное: кто-то на том конце напряжённо дышал, будто боролся не только со связью, но и с собой.

Сердце музыканта болезненно сжалось, напряжение мгновенно возросло.

— Лукас?.. Ты меня слышишь, сынок?.. — слова прозвучали тихо, срываясь, словно прошептанные из другого мира. Лукас замер. В одно мгновение он узнал этот голос - узнал бы его из тысячи. Неровный, надломленный, но такой знакомый, что в груди больно кольнуло. Это был его отец. Столько дней тишины - и вот теперь... сейчас...

— Папа?... Боже, это правда ты? Я... Да, я тебя слышу, слышу!

Блондин с трудом сглотнул. Казалось, земля уходит из-под ног, но он всё ещё стоял, цепляясь за каждый обрывок слов.

— Здесь.. плохая связь... могу... исчезать... — голос то пропадал, то вновь появлялся в динамике, дрожал, будто и сам не был уверен, имеет ли право говорить. Лукас, не дожидаясь, сделал шаг в сторону, ближе к выходу из храма - туда, где сигнал ловился лучше. В груди всё сжималось от волнения.

— Я знаю... знаю, что у тебя сегодня концерт... Прости, я не смогу быть там... — голос звучал виновато, но в нём сквозила отцовская радость, которую трудно было не заметить, — Мне осталось совсем немного... Я ещё в участке, но к вечеру меня отпускают.

— Я просто.. просто хотел пожелать тебе удачи, сын. Я с тобой... мысленно. А потом, как всё закончится - поедем к маме. Все вместе. В Клайпеду... Обязательно. Слышишь? Обязательно...

Когда отец вдруг вспомнил о концерте, сердце Лукаса сжалось - в его голосе мелькнула тень разочарования. Мысль о том, что папа не сможет быть рядом в этот важный момент, словно прохладной волной окатила изнутри, вызвав лёгкую, но ощутимую грусть. Лукас ответил тихо, с мягкой теплотой, стараясь скрыть подспудную тоску, — Да, мы как раз готовимся... Я всегда жду тебя, ты ведь знаешь, па...

Но прежде чем грусть успела пустить корни, отцовское пожелание удачи и его слова о будущем зажгли внутри Лукаса тихую уверенность. Надежда, как утренний луч сквозь дождь, согрела душу и блондин выдохнул чуть увереннее.

— Спасибо, родной... Я так жду того дня, когда мы снова будем вместе, все трое. В Клайпеду я приеду не один - со мной будет Фрэнс. Я должен познакомить её с мамой и Паулиусом. Уверен, она им понравится... так же, как понравилась тебе.

Связь начала пропадать. Голос растворялся. Но этого было достаточно.

Слишком много чувств для одного телефонного звонка. Слишком Лукас не ожидал такого заявления. И всё же блондин стоял, сжимая трубку, будто держал в руках не просто телефон, а тонкую нить, связывающую его с прошлым, надеждой... и домом. Лукас держался из последних сил, чтоб не заплакать от всего навалившегося на него в один миг, он тосковал по дому, по своей семье. Отдых в Клайпеде после долгой работы как раз то, что даст ему возможность утолить свою печаль.

Арнас ясно слышал, как дрожал голос сына. В каждой фразе, в каждом затянутом слове чувствовалось напряжение - тот еле заметный надлом, что выдаёт слёзы, которые вот-вот готовы сорваться. Иногда его мальчик даже заикался, будто боролся с собственным горлом, не позволяя себе расплакаться. Светловолосый, хрупкий, но упрямый в своей сдержанности, он держался - достойно, как настоящий мужчина.

Седовласый до сих пор не мог поверить. Не мог постичь, как всё произошло так быстро, будто кто-то вмешался свыше. Дело, которому он не видел конца - дело, которое, казалось, погребло его под тяжестью обвинений - вдруг, почти внезапно, оказалось пересмотрено. Решение, которое ещё недавно казалось приговором, теперь было отменено. Арнас был уверен: впереди будет долгий суд, нескончаемая борьба за справедливость, холодные залы, где решалась его судьба... Но вместо этого - свобода. Ослепительная, неожиданная, почти невозможная.

А главное - теперь никакая Ронда, с её ядом, с её лицемерием, с её фальшивой силой - не сможет больше встать у него на пути.

— Я узнал, кто мне помог... Кто действительно вытащил меня из этого дерьма, — голос Арнаса зазвучал негромко, — Лукас, теперь я просто обязан встретиться с отцом Фрэнс. Я не могу оставить это просто так... Я должен поблагодарить его лично. Я буду в долгу перед этим человеком всю оставшуюся жизнь, — серьёзно и твёрдо сказал темноволосый, его глаза потемнели от охвативших эмоций, — И сама Фрэнс... Она по-настоящему добрая. Чистая... Таких людей сейчас почти не осталось. Я уверен.. наша семья примет её как родную. Не может быть иначе.

— Да, пап... Я как раз бы кое-что хотел тебе сказать... — светловолосый искренне заулыбался, понимая, что отец до сих пор не знал о нём с Фрэнс.

Арнас замолчал, будто давая вес сказанному. Но тут на другом конце послышался шум - отдалённые голоса, гулкое эхо шагов. Словно реальность напомнила о себе слишком резко.

— Сын... Мне нужно идти, здесь.. пришли, — голос Радзявичюса прозвучал поспешно, но с тем особым теплом, что всегда сопровождало прощание, — Слышишь? Я с тобой. Даже если меня не будет рядом на концерте... — на секунду он замолчал, — Я знаю: ты справишься, Лукас. Ты ведь всегда справлялся.

— Пап, спасибо, — он опешил от слова отца, а сам словно замер, прикрывая глаза, — Тогда до скорого? После концерта увидимся, набери меня где-то через часа 3, хорошо? Ладненько, не прощаюсь...

***
Аланас Брасас заранее вновь изучил это место - он уже бывал здесь, когда всё было иначе: на недавней репетиции, на фотосессии с ребятами. Но теперь он возвращался не как гитарист, а как человек с определенной целью, с волнением, прячущимся глубоко под кожей. Память - вещь капризная, и он предпочёл не полагаться на неё, освежив в голове каждый закоулок, каждый поворот у костёла.

На первый взгляд Ал выглядел почти неприметно - в чёрном спортивном костюме, простых кроссовках и с капюшоном, глубоко натянутым на голову. Этот привычный щит от чужих глаз надёжно скрывал от фанатов его настоящую личность. Он не мог позволить себе быть узнаваемым - не сейчас. Не тогда, когда в его голове царил хаос, а сердце гнало кровь быстрее с каждым шагом, приближающим его к ней.

Его голубые глаза метались, будто в них жила тревога. Литовец смотрел на лица, силуэты и каждое движение. Толпа у входа в костёл становилась всё гуще - поклонники стекались, чтобы занять свои места перед предстоящим концертом.

Аланас стоял чуть в стороне, в тени, где свет фонарей не доставал до лица. Он докуривал сигарету, пальцы слегка дрожали, а взгляд скользил по головам - искал. Светлые волосы. Тот особый оттенок, который он запомнил с удивительной точностью. Вот одна - нет, не она. Вторая - тоже мимо. Он отмечал каждую блондинку в толпе, сердце всякий раз замирало на миг, чтобы через секунду с горечью признать: не Фрэнс.

Светловолосых девушек оказалось много, но ни одна не была той. Его.
И тогда он понял: та, кого он так отчаянно хотел найти взглядом, уже, вероятно, была внутри. За дверями костёла. И ждать становилось всё труднее.

Литовец резко выдохнул, стиснув зубы так, что челюсть заныла от напряжения.

Его пальцы дрогнули, прежде чем он с усилием выбросил докуренный окурок в ближайший куст - почти как избавление от чего-то лишнего. Он уже сделал шаг в сторону входа, намереваясь смешаться с толпой зрителей, стать тенью, просто одним из многих... Но именно в этот момент его тело застыло.

***
Лукас был по-настоящему счастлив. После всего, через что ему пришлось пройти за последнее время, он впервые почувствовал, что жизнь начала налаживаться. Казалось, трудности остались позади, и наконец-то появилось что-то, ради чего стоило терпеть. Он ощущал облегчение, спокойствие и тихую радость.

Перед концертом он решил немного пройтись по храму, чтобы успокоиться и набраться сил. Он медленно шёл по каменной дорожке, стараясь сосредоточиться. Вдруг он заметил чёрный силуэт возле входа в храм. Кто-то стоял неподалёку, не двигаясь. Лукас замедлил шаг, пытаясь рассмотреть, кто это и почему человек оказался здесь именно сейчас.

Как будто удар волны - взгляд Брасаса тут же зацепился за знакомую светлую макушку. Он узнал его сразу, даже не сомневался. Лукас. Аланас тихо, но зло выругался про себя. Всё было ясно - поздно. Прятаться уже бессмысленно, уходить тем более. Его заметили. Лукас направлялся прямо к нему, не сворачивая, глядя почти в упор, как будто вот-вот встретится с его взглядом. Аланас отвёл глаза. Почему - сам не понимал. Ему не было стыдно, не было страха, но что-то внутри скручивалось в тугой узел.

И тут его охватило непонимание - Лукас выглядел... довольным. Даже больше - счастливым. Спокойным. Светлым каким-то. Аланас чуть приоткрыл рот от удивления. Он никогда раньше не видел его таким. Никто не видел. Это был совсем другой человек. И почему? Что произошло? Что должно было случиться, чтобы он так изменился?

И это состояние Лукаса его успело даже взбесить. Гнев вспыхнул в груди гитариста мгновенно, словно пламя, которое слишком долго тлело в темноте. Что он смеет улыбаться? Сейчас? После всего? После той боли, что оставил?

Аланас резко задержал дыхание и чуть отвернулся, будто желая скрыться даже не физически, а эмоционально - спрятаться от воспоминаний, от прошлых чувств, от этой неожиданной встречи. Он мысленно молился лишь об одном: чтобы Лукас прошёл мимо. Не заметил. Не узнал.

Но нет... Судьба, как всегда, не собиралась щадить.

Радзявичюс приостановился, чтобы получше разглядеть человека, который там стоял, а затем стал двигаться в его сторону. И тут Лукаса будто бы поразило молнией, он заметил маленькую деталь, которая указывала на то, что перед ним Аланас - это набор серебряных колец неправильной формы от местного дизайнера, что красовались на тонких и длинных пальцах Брасаса.

Лукас был настолько переполнен радостью, что прошлые обиды и недавние ссоры будто стёрлись из памяти. Он чувствовал, что не осталось места ни гневу, ни горечи - только тёплое, почти детское желание всё вернуть, всё исправить. Сердце билось чаще, но не от тревоги - от надежды.

Увидев тёмную фигуру у входа, он замедлил шаг и подошёл осторожно, будто боялся спугнуть момент.

— Брасас... это ты? — голос солиста прозвучал мягко, почти неуверенно, — Брат, не ожидал тебя здесь увидеть... Как ты?

Аланас затаил дыхание. Он не сразу ответил, только медленно поднял взгляд. Лукас уже стоял совсем рядом. В голове у Алана крутилась заранее заготовленная ироничная фраза от фронтмена: «Ты вообще на кой хрен сюда пришёл?»

Он был готов к привычному сценарию - раздражённому тону, укору, очередному взгляду, полному разочарования. Готов, что сейчас последует холод, за которым снова тишина. Или, может, резкость. Что угодно, но не... это.

Потому что вместо всего ожидаемого - было странное, почти пугающее спокойствие.
Он нахмурился. Эта тишина сбивала с толку. Это поведение Лукаса - необъяснимо.

Что с ним?
Он что, ударился?
Может, упал?
Сотрясение?..
Потому что по-другому объяснить такой мягкий, спокойный, почти доброжелательный тон - просто невозможно.

— Ну да, а кто же ещё, — тихо и почти равнодушно произнёс Аланас, глядя на Лукаса с таким выражением, будто пытался заглянуть ему прямо в голову, пока в кармане его пальцы судорожно сжимали пистолет - он надеялся, что Лукас этого не заметит. Лишь бы оружие не выскользнуло, лишь бы не выдал себя ни движением, ни взглядом.

— Брат...

Это слово он бросил, словно плевок. Без капли тепла. Больше как насмешку, чем как признание. Брасас отлично знал, с кем имеет дело. Лукас никогда не был наивным простаком, и теперь эта улыбка, это странное спокойствие - всё казалось ему частью какого-то нового плана. Очередной игры. Что, решил обернуть всё в шутку, сделать вид, что ничего не произошло? Надеется, что он снова поведётся, как раньше?

После звонка, словно плотная стена, глухая и вязкая, всё то, что терзало Лукаса изнутри, вдруг начало рушиться. Обида, злость, боль - всё отступало перед новой, внезапной волной. Эмоции стремительно накрыли Лукаса, перекрыв собой даже самые тёмные воспоминания. И в этой вспышке искреннего чувства он понял - может простить. Почти всё. Не вникая в мотивы, не взвешивая последствий. Просто потому, что слишком устал от молчания и пустоты между ними.

— А знаешь что?.. К чёрту всё это, — голос Лукаса звучал жёстко, почти броском, но дрожал под этой резкостью живая, обнажённая истина. Его глаза метнулись к фигуре Брасаса, стоявшего в полумраке, с капюшоном, затеняющим лицо, — Да, ты вмазал мне знатно, — он усмехнулся, коснувшись пальцами подбородка, где всё ещё отдавала ноющая боль, — До сих пор, между прочим, прихожу в себя.

— Давай... забудем всё, — голос Лукаса прозвучал сдержанно, но с каким-то надрывом, словно каждое слово он вытаскивал из себя через боль, — Все обиды, все слова, что были сказаны сгоряча... Всё это - хрень...

Он сделал шаг ближе, но всё ещё держался настороженно, будто боялся напугать.

— Начнём с чистого листа. Пока ещё не поздно. Ещё можно всё передумать, Ал. Ещё можно повернуть назад.

Радзявичюс чуть улыбнулся, но в его глазах не было лёгкости - только беспокойство и надежда, почти болезненная.

— Ты играешь блестяще, это знают все. Ребята скучают. Мы скучаем. Без тебя это не то... Ну же. Давай отыграем последний концерт, один.. всего один, как раньше. А потом - отдых и время разобраться и восстановиться. Мы решим всё, клянусь.

На мгновение блондин замолчал. Словно в его горле застряли слова, которые он боялся произнести. Но потом всё же проговорил - тише, уже почти шёпотом, с натянутой, почти безнадёжной улыбкой, — Ну же, Ал... Серьёзно. Мы ведь уже не те мальчишки, которые закатывали драмы и дулись неделями из-за пустяков. Мы выросли. Поиграли в гордость - и хватит. Возвращайся.

Тишина в ответ была слишком долгой. Звенящей. Ломающей.

Брасас не двинулся. Не издал ни звука. Стоял, будто застыв в камне - ни одного движения, ни малейшей реакции. Его лицо скрывал капюшон, но Лукас чувствовал: за этой внешней неподвижностью что-то происходит.

Что-то тяжёлое. Непростительное. Или уже... непоправимое.

Но после всего, что между ними было - после предательства, боли, слов, которые уже не возьмёшь обратно - Брасас не верил. Не мог поверить. Лукасу проще было бы выстрелить, чем снова позвать его обратно... Или?..

Гитарист застыл. Молчал секунд двадцать, не поднимая глаз. Не мог. Стоял, будто замёрз, будто всё внутри него спорило само с собой.

— Неплохо придумано, конечно... — с натянутой, почти издевательской улыбкой пробормотал Аланас, коротко шмыгнув носом. Его палец продолжал медленно тереть шершавую поверхность пистолета в кармане - машинально, как будто это помогало сохранить самообладание.

— Я подумаю, Лукас, — произнёс он холодно, почти отстранённо, готовясь уже добавить что-то ещё, возможно, более резкое.

— Давай... как в старые добрые времена, а? — и в этот момент фронтмен протянул руку. Открытую, почти детскую в своём жесте. Протянул - и замер, не отводя взгляда.

Аланас не успел ничего сказать. Просто машинально протянул руку в ответ. Без эмоций, ведь конкретно сейчас под кайфом он их не чувствовал. Только мог оценивать глазами. Он ощутил, как напряглись мышцы, когда их ладони соприкоснулись. Это не было примирением. Это был жест, за которым ничего не стояло. Нет, он его не простил. Ни капли.

Всё забываеться, но не всё прощаеться.

Обменявшись рукопожатием с бывшим товарищем, Лукас легко улыбнулся, — Хорошо, я понял. В общем, думай. До встречи...

***
Зал древнего костёла в Вильнюсе, с его высоким сводчатым потолком и мерцающими в полумраке витражами, был наполнен особой магией. Тихая тишина и легкий аромат ладана витали в воздухе, словно хранили дыхание времени. Величественные колонны, украшенные изящной резьбой, тянулись к небесам, обрамляя пространство, в котором вот-вот случится нечто особенное.

Фанаты, собравшиеся здесь задолго до начала, уже заняли свои места на старинных деревянных скамьях. Они сидели с плакатами в руках - яркими, красочными, с трогательными посланиями и именами любимых музыкантов, которые сияли под мягким дневным светом.

Лукас уже был внутри. Гримёрка встретила его привычной суетой - кто-то обсуждал сет-лист, кто-то проверял оборудование, расставлял бутылки с водой и поправлял наушники. Остальные участники группы переглянулись, едва он вошёл, и, пусть никто вслух не задал ни одного вопроса, по взглядам было видно: все ждали, что он скажет что-то первым. Он, как солист, как лицо группы, как тот, кто, по сути, сейчас должен принять решение. Но Лукас молчал. Его лицо было собранным, почти отстранённым - будто он был здесь физически, но мыслями всё ещё оставался у входа в храм, рядом с тем, кто не пришёл.

Вскоре подошли Карина, их дизайнер, и второй менеджер - тот самый, что выглядел заметно сбитым с толку, до сих пор не веря в то, что услышал ранее. Аланас покинул группу. Просто... ушёл. Без громких заявлений, без финальных репетиций, без прощаний.

— Лукас... — негромко обратилась Эмилия, пожимая плечами, — Что насчёт поста в инстаграм? Выкладываем? Зал уже почти полный. До начала меньше получаса, а фанаты ведь даже не знают, что Аланаса сегодня не будет...

Он не сразу ответил. Просто подошёл к узкому проёму в двери и выглянул в зал. Там, за тонкой перегородкой закулисья, люди уже рассаживались по местам, оживлённо переговаривались, кто-то делал селфи, кто-то смотрел на сцену с таким восторженным предвкушением, словно впереди было что-то по-настоящему большое. Они ничего не знали. Ни о том, что случилось, ни о том, чего больше не будет. Они пришли за музыкой, за своей группой - и ждали всех.

Лукас провёл рукой по лицу, будто пытаясь стряхнуть с себя усталость или сомнения, затем медленно повернулся к Эмилии. В его глазах было что-то уставшее, он думал.

— Нет, — тихо сказал он, — Пока ничего не выкладываем.

Он говорил спокойно, почти шёпотом, но эта тишина звучала громче крика. Потому что в ней чувствовалась надежда - последняя, упрямая и нелепая. Та, что ещё верит: может, всё не кончено? Может, он всё же появится? Откроется дверь. Раздастся родной голос. Всё встанет на свои места.
Но пока - тишина.

Радзявичюс решил не рассказывать подруге о том, что произошло десять минут назад. Он не стал говорить, что видел Аланаса. И не просто видел - они поговорили. Обошлось без обвинений, без споров. Всё было спокойно, даже неожиданно просто. В конце они пожали друг другу руки. Это многое значило. Возможно, больше, чем любые слова.

Он не хотел никому об этом говорить заранее. Не потому что сомневался, а потому что не был уверен, что всё до конца решено. Пока Аланас не появится здесь, сейчас, Лукас предпочитал молчать.

Он продолжал настраивать гитару и мысленно вернулся к разговору.

Если Аланас всё-таки появится и выйдет на сцену, все удивятся, — думал он. Ребята точно не ожидали бы такого поворота...

— Ты уверен, Лукас? — вмешался Йокубас, услышав часть разговора, — Люди могут начать задавать вопросы...

Он замолчал на секунду, глядя в сторону, затем пожал плечами, — Ладно. Нет - так нет. Значит, сегодня выступаем без объяснений.
Может, Аланас приболел. Кто его знает...

Лукас кивнул. Он не стал вдаваться в детали. Просто продолжил настройку, следя за временем и звуком.

— Бро, всё будет хорошо, — сказал блондин с уверенностью, в голосе прозвучала искренняя поддержка. Он слегка подтолкнул Йокубаса в плечо - не грубо, по-дружески, чтобы встряхнуть. Это был их обычный, тёплый жест, в котором не нужно было слов.

— Давайте, ребята, готовимся к выходу. Нас уже ждут...

Лукас на секунду задержал взгляд на одном из менеджеров, который стоял у двери с планшетом в руках. В этом взгляде было что-то большее, чем просто рабочее взаимодействие. Он подмигнул - коротко, но с определённым намёком. Менеджер понял. Было то, о чём нужно было не забыть. Совсем скоро.

Лукас выдохнул и посмотрел на всех.

— Сегодня мы должны сыграть идеально, — сказал лидер, — Как в последний раз. Без права на ошибку.

Все замерли, прислушиваясь. Он не кричал, не давил, не подбадривал специально. Просто сказал, как есть. И от этого стало серьёзнее, чем если бы он прочитал целую речь.

В этот момент он заметил Фрэнсис. Та стояла чуть в стороне, но смотрела прямо на него. Их взгляды встретились, и Лукас неожиданно улыбнулся - шире, теплее, чем за весь день. Варнас коротко кивнула в ответ.
Они подошли ближе друг к другу. Остальные тоже подтянулись.

Никто не говорил, что делать - это было давно понятно. Наклонив головы и соединившись в круг, ребята крепко обнялись, как всегда перед выходом на сцену. Это было их негласное правило. Их маленькая традиция, которую они соблюдали независимо от того, где играли и что происходило вокруг.

Так они напоминали друг другу: несмотря ни на что, Катарсис - это семья.

***
Волнение было ощутимо в воздухе. Люди разговаривали тихо, обменивались взглядами и едва заметными улыбками. В задних рядах кто-то тихо вздохнул, а в зале постепенно воцарилась тишина - все ждали начала.

Тем временем за кулисами, в узком и слабо освещённом проходе, стояли Йокубас, Эмилия, Лукас и Фрэнс. Они держались за руки, словно поддерживая друг друга в этот важный момент.

Йокубас сжал ладони друзей крепче, чувствуя, как эта простая поддержка помогает ему сохранять спокойствие. Эмилия слегка улыбнулась и закрыла глаза, сосредоточившись на предстоящем выступлении. Лукас и Фрэнс стояли ближе друг к другу и дышали глубоко, готовясь отдать всю себя музыке и подарить слушателям то, что они ожидали.

Когда часы пробили время начала, свет в зале потускнел. На сцену вышли музыканты. Каждый шаг был уверенным, они знали, что фанаты их ждут. Звуки первых аккордов заполнили пространство. Музыка разносилась по залу, и слушатели молча воспринимали её, сосредотачиваясь на каждом звуке. В этом моменте всё было просто - музыка, люди и их общее внимание.

Лукас тепло приветствовал собравшихся и обратился к ним с трепетом в голосе.

— Приветствую всех! Сегодня группа «Катарсис» дает свой последний концерт в рамках ЕвроТура. Мы выбрали нашу родную страну, чтобы именно здесь завершить этот удивительный путь, — его голубые глаза встретились с глазами Варнас, и на губах лидера заиграла искренняя улыбка, — Пусть этот вечер станет особенным для каждого из нас. А пока, дорогие друзья, окунитесь в музыку и наслаждайтесь!

В зале царила невероятная атмосфера: люди с ликованием встречали любимых исполнителей, подпевали им, и это тепло объединяло всех в одно большое, живое сердце.

***
Брасас вошёл в здание, наполненное до отказа людьми, и рядом с ним шла Кайрис. Их пальцы переплелись в крепком, почти невидимом союзе, который говорил о многом без единого слова. На их лицах играли лёгкие улыбки - спокойные, наполненные тихим счастьем, словно они делили с миром самый ценный момент.

Кайрис была в тёмных стильных очках, которые, несмотря на дурной тон в таком священном месте, лишь добавляли ей загадочности. Эти очки словно создавали вокруг неё невидимый ореол тайны, делая её образ одновременно притягательным и непостижимым. В зале, где музыка и свет казались святыми, она была словно тень, скользящая между нотами, вызывающая у окружающих любопытство и лёгкое восхищение.

Их появление не осталось незамеченным - взгляды присутствующих устремились к ним, но не те, кто находился на сцене. Фрэнс была полностью погружена в игру, словно весь её мир слился с мелодией, струящейся из гитары. Эмилия не отрывала взгляда от инструмента, её внимание было сосредоточено на каждой ноте, не позволяя себе отвлечься на окружающих. Лукаса также удерживал ритм и атмосфера музыки.
Но взгляд Йокубаса с тёмными глазами, неожиданно сместился в сторону входа. Его внимание, обычно непоколебимое, зацепилось за фигуры Брасаса и Кайрис. Внезапно его ритм сбился, удар пальцем по барабану замер на долю секунды. Сначала он подумал, что это обман зрения, и резко моргнул, пытаясь прогнать сомнение.
Потеряв в толпе пару человек, Андрюлис выдохнул с облегчением и вернулся к привычному ритму.

— Показалось... — шептал он себе, но в глубине души уже чувствовал - здесь что-то изменилось. И это было только начало.

С лёгким, почти незаметным движением пальца, Кайрис указала на самые крайние места у выхода. Не теряя ни секунды, она мягко направилась к скамье, пробираясь сквозь толпу зрителей. Их шаги были осторожными, но уверенными - будто каждый миг приближал их к цели. Наконец пара устроилась на самых отдалённых от сцены местах - далеко, но зато на самом виду у всех, словно сидя на краю мира, откуда можно наблюдать за каждым движением без риска быть замеченными.

Брасас поднял взгляд к сцене, и вдруг его кулаки непроизвольно сжались. Сегодня Варнас была по-особенному прекрасна - её игра словно обволакивала зал, проникая в самое сердце. А кто её всему научил то? На мгновение он забыл обо всём, растворившись в музыке и её образе. Но лёгкий толчок Кайрис рядом быстро вернул его в реальность, напомнив о настоящем моменте.

Темноволосая, с хитрой улыбкой, едва заметной сквозь тёмные линзы очков, не отрывала взгляда от Радзявичюса. В её глазах горела тайная мечта - чтобы именно сейчас, среди сотен фанатов, её бывший увидел её такой: счастливой, спокойной, сидящей рядом с его другом. Пусть и бывшим, но всё равно другом - и это уже не имело значения.

Кайрис поправила локон волос, который небрежно упал на лицо, и бросила короткий, но острый взгляд на Аланаса. Он сидел рядом, его лицо было темнее самой грозы, и, казалось, он уже начал сомневаться в том, что их идеально выстроенный план сработает. В его взгляде читалась тревога - тихая, но напряжённая, словно предчувствие надвигающейся бури.

В этот момент воздух вокруг словно наполнился напряжением, тонкой нитью ожидания, что всё вот-вот изменится.

— Если хоть на шаг отступишь, я сама лично тебя прикончу, — прозвучало тихо и ровно, словно холодный яд, прошептанный Брасасу прямо на ухо. Брюнетка оставила на его щеке лёгкий, почти невесомый поцелуй - едва заметный, но наполненный таким напряжением, что воздух вокруг словно сжался в сжатый кулак. После брюнетка спокойно отстранилась.

— Я говорил с Лукасом, — слова гитариста прозвучали с лёгкой дрожью в голосе, а по спине пробежали мурашки. Его глаза беспокойно блуждали по сцене, словно пытались прожечь взглядом каждого, кто там стоял, выискивая скрытый смысл за каждым движением, каждой нотой, — Он позвал меня назад... предложил забыть всё, что было между нами.. все старые обиды, драку...

Аланас резко повернулся к Ронде, пытаясь заглянуть сквозь темные очки в её глаза, искать там истину или ложь, что скрывалась за её спокойствием. В его взгляде читалась смесь недоверия и тревоги, словно он пытался понять, что же на самом деле стоит за этими словами и за её ледяной маской.

— Ронда, — голос Аланаса был тихим, почти ломким, словно он сам с трудом верил в свои слова, — Может, к чёрту наш план? Я... у меня есть шанс всё исправить. Вернуться в группу, играть с ребятами, как раньше и ты...

На мгновение воздух будто застыл. Затем Кайрис медленно подняла глаза, полные смеси боли и горечи. Её голос прозвучал словно тихий шёпот, пропитанный ядом.

— Я!? — она резко обернулась к Брасасу, рука внезапно схватила его за воротник - жест, полный отчаяния и гнева, — Ты думаешь, ты просто вернёшься? Что всё можно стереть одним словом? Ты жалкий наркоман, который не может прожить и дня без моих таблеток, хочешь вернуться к ним? Думаешь, узнав они об этом, примут тебя? Или повелся на добренькие слова Лукаса, которые по-любому были лишь очередным поводом посмеяться над тобой? Ты осознаёшь это, Аланас? Или продолжаешь жить в собственных иллюзиях?

Её пальцы вжимались в ткань, как будто она пыталась удержать не просто воротник, а самого Брасаса, его последние остатки надежды.

— Ты правда веришь, что они примут тебя? Что Лукасу удастся забыть всё? — голос Кайрис дрожал, но в нём не было ни капли сомнения, только холодная, жестокая правда.

Люди вокруг начали обращать внимание, но для неё это не имело значения - её внутренний мир сейчас был похож на шторм, который рвал на части всё, что было раньше.

— И что ты собираешься делать, если не примут? — она приблизилась ещё ближе, её глаза горели смесью боли и угрозы, — Ты думаешь, вернёшься в группу и снова будешь рядом с Фрэнс? Что Лукас позволит тебе даже взглянуть на неё? Ты просто заблуждаешься.

Она издала короткий, хриплый смешок, тот самый, от которого по спине бежит холод. Губы её исказились в мерзкой, почти издевательской усмешке, обнажая зубы, будто хищник, что только что почуял запах крови.

— Никогда, слышишь? — её голос прозвучал с ядовитой сладостью, как яд, прячущийся в мёде, — Никогда он не примет тебя обратно. Не такого, каким ты стал.

Она медленно наклонилась к самому его уху, дыхание обжигало кожу, а слова впивались прямо в мозг.

— Помни, что у тебя в кармане, Аланас. Одно моё слово - и ты окажешься в полицейской машине. Прямо сейчас. Без возможности оправдаться.

Он инстинктивно отстранился, рывком оттолкнув её от себя, словно прикосновение этой женщины обжигало сильнее раскалённого железа. В висках грохотал пульс, будто кто-то бил молотком изнутри. Воздух стал густым, липким - его невозможно было проглотить. Где-то в глубине горла завязался тугой узел, и дыхание стало поверхностным, прерывистым.

Он стоял, потерянный, выброшенный за пределы самого себя. Мир вокруг рушился с каждой секундой, а он, дрожащими пальцами сжимая ткань кармана, не знал, в какую сторону сделать следующий шаг - и был ли этот шаг вообще возможен?...

— Перестань, сука, быть тряпкой! — Ронда почти прошипела, но голос её резал, как стекло, — Тебе самому себя хоть каплю жалко? Ты терпишь эти унижения снова и снова, как будто заслужил. Лукаc.. твой, мать его, лучший друг - и что? Это не остановило его от того, чтобы полезть в постель к твоей бывшей! К твоей, Аланас.

Она бросила на него ледяной взгляд, сверкающий гневом и презрением.

— А Фрэнс?.. О, ну Фрэнс... тоже не промах, — Ронда резко повернулась и указала подбородком в сторону сцены, — Посмотри на неё. Внимательно.

На лице проступила язвительная усмешка.

— Видишь? Она наслаждается. Свет, музыка, овации. Она на сцене, её любят, ей аплодируют. На твоем месте. И встречается с лидером группы, не с тобой... У неё теперь новая жизнь - яркая, популярная, словно из грёбаной рекламной брошюры.

Пауза. Тишина между ними натянулась, как струна, готовая лопнуть.

— А ты? — брюнетка нависает ближе, почти впивается в него голосом, — Нет, взгляни на себя со стороны. Жалкий, сломанный... Застрял между "тогда" и "никогда".

Ронда тяжело вздохнула, качая головой, как будто уговаривала не его, а себя.

— Чёрт возьми, Брасас... Не заставляй меня повторять это в сотый раз. Ты всё прекрасно знаешь сам. Но прячешься. Всегда прячешься.

— П-прекрати... пожалуйста... — едва слышно прошептал Ал, словно каждое слово давалось сквозь стиснутые зубы, — Чёрт... голова...

Мужчина резко прижал ладони к ушам, как будто мог заглушить не только голос Кайрис, но и сам мир, который давил на него, сжимая череп железными тисками.

— Я... Я с утра принял таблетки... Но боль... она не уходит... она разрывает мне череп, Кайрис... это невыносимо...

Он с трудом втянул воздух, пальцы судорожно начали тереть виски, будто пытались стереть саму боль. Движения становились всё более резкими, отчаянными. Брасас был на грани - не только физически, но и психологически.

— Я не смогу... — с хрипом выдохнул он, голос сорвался, — Не смогу, Ронда...

Литовец зажмурился, будто хотел исчезнуть, спрятаться от реальности. Руки мелко дрожали, будто в теле больше не осталось сил даже просто сидеть.

Он не поднимал взгляд - просто не мог. Но музыка уже обрушилась на него, как волна. Сквозь пульсацию боли в голове он отчётливо различил знакомую мелодию, что сейчас раздалась по залу.

Tavo Akys.

Его любимая. Песня, в которую он когда-то вкладывал душу, и каждый раз играл её так, что зал замирал, слушая, как он выводит каждый аккорд, каждую паузу.

Теперь же она звучала без него. На сцене были они - все бывшие друзья, предатели, новые лица. А он... он сидел где-то в тени, в самом конце зала, затерянный среди равнодушных тел, как лишний штрих на холсте чужой картины. Сердце стучало слишком быстро. В груди - пустота. Всё, что он когда-то считал своим, больше ему не принадлежало. Он чувствовал себя никем. Призраком? Ошибкой?

— А ты... — голос Кайрис прозвучал почти ласково, но в нём таилась напряжённая пружина, — Ты просто выпей ещё одну таблетку, — Ронда подняла брови, будто говорила о чём-то совершенно обыденном.

Словно это - решение всех его проблем. Лёгкое и простое.

Она наклонилась ближе, провела пальцами по его взъерошенным волосам, приглаживая их с искусственной нежностью, — Посмотри на себя... весь мятый, растрёпанный... Ты в таком виде собирался сидеть на последнем концерте нашей любимой группы, Аланас? — её голос почти пел, но в этой песне сквозил яд и явный сарказм, — Последний раз, понимаешь? Последний вечер, когда они играют вместе, а ты даже не подготовился...

Её рука медленно скользнула вниз, в карман его кофты. Движения были мягкими, но целенаправленными, будто она знала, что ищет. И спустя мгновение пальцы замерли - она нащупала упаковку.

— А вот и она, — прошептала Кайрис, вытаскивая тонкую белую таблетку и поднося её к его дрожащей ладони, — Держи. Давай... быстрее.

Голос её стал низким, почти гипнотическим.

— Выпей.. и всё пройдёт. Боль уйдёт. Сомнения исчезнут. Это всего лишь твой организм просит ещё... вот и всё. Ничего страшного, Аланас...

Брасас не двигался. Глаза метались, губы дрожали, но рука оставалась неподвижной. И тогда она приблизилась ещё ближе, едва касаясь губами его уха, шепча уже почти на грани тишины, — Я же хочу как лучше... Обещаю тебе.

Её голос теперь был похож на шелест ядовитых листьев.

— Выпей... и всё станет правильно. Я с тобой. Я рядом. Доверься мне...

Голова готова была взорваться от боли - она пульсировала, гудела, будто внутри черепа металась оса, запертая в стеклянной банке. Аланас едва сумел выдохнуть что-то похожее на стон, прежде чем, не колеблясь ни на миг, выхватил таблетку с протянутой ладони и с жадностью закинул её в рот, проглотив почти вслепую - как утопающий глотает воздух.

— Ты сделал правильный выбор, Брасас, — медленно, почти с торжественным одобрением проговорила Ронда. Её взгляд не отрывался от его лица, пока он глотал, и только убедившись в этом, она наконец перевела глаза на Лукаса. Её лицо оставалось непроницаемым, но в прищуре угадывался интерес - как зрительницы, наблюдающей за напряжённой картиной на сцене, где ставка - чужая жизнь.

***
Аплодисменты разрывали воздух, как волны накатывающего шторма: не стихая ни на секунду. Лица ребят на сцене светились радостью, искренними улыбками, в их глазах горел огонь. Песни, одна за другой, лились в зал, сливаясь в бесконечный поток звука и света. Концерт приближался к кульминации, и в каждом аккорде ощущалась дрожь предвкушения.

Фрэнс словно парила над сценой - в полном слиянии с музыкой, в восторге от собственной игры. Ни одной ошибки. Ни единой фальшивой ноты. Каждое движение блондинки было точным, выверенным, наполненным внутренней победой. Она знала - Лукас видел это, он чувствовал её силу. И он гордился. Наконец-то. Она справилась. И это осознание наполняло её вдохновением, пульсировало в груди, как мощный аккорд, тянущийся в бесконечность. Она уже не просто играла - она дышала этой музыкой.

Эмилия стояла рядом с Йокубасом, время от времени подмигивая ему с игривой, почти заговорщицкой улыбкой. А когда к ней протянули букет - подарок от тронутой фанатки, то кучерявая приняла его с грацией, склонившись в благодарном поклоне, искреннем и нежном, словно поднимая на сцену тепло всего зала.

Атмосфера была будто вырвана из сна - волшебная, наполненная звоном эмоций. Купол храма, под которым проходило выступление, словно усиливал каждую ноту, отражал звук, заставляя его дрожать в воздухе, окутывая каждого, кто находился внутри. Фанаты кричали, визжали, выкрикивали имена и при каждой новой песне будто срывались с цепи, наполняя пространство восторгом, почти безумным.

И вдруг - тишина. Ребята вопросительно перекинулись взглядами и отстранились от своих инструментов.

— Друзья, — голос Радзявичюса прорезал гул, обдав зал странным напряжением. Он звучал хрипло, будто что-то сдавливало ему горло, дыхание было сбивчивым, а на лбу выступили капли пота после непростого пения, — Я бы хотел... сделать паузу. И поделиться с вами одной новостью, — блондин запнулся, голос дрогнул, но он взял себя в руки. Его взгляд метнулся в сторону Варнас, нашёл её глаза - и на мгновение в нём отразилась непоколебимая уверенность.

— Совсем недавно в нашу группу пришёл человек, который перевернул всё. Абсолютно всё...

Он замолчал, вдохнув глубже, будто собирался с духом.

— Фрэнс, — голос стал мягче, почти трепетным, — Пожалуйста, сделай шаг вперёд.

Литовец сделал шаг в сторону, освобождая ей место в свете софитов.

— Я хочу, чтобы наши любимые фанаты увидели тебя. Увидели, кем ты стала... и кем всегда была.

В этот момент тишина на миг сгустилась - перед тем, как вновь взорваться волной аплодисментов, уже другой - наполненной восхищением, неожиданной, новой. И всё, что происходило до этого, вдруг стало прологом. Началом чего-то большего.

Сердце Фрэнсис бешено заколотилось. Оно стучало так громко, что казалось - этот ритм вот-вот заглушит музыку, зал и даже её собственные мысли. Пальцы дрожали, когда она поправляла ремень гитары, вцепившись в него, как в спасательный круг. Он будто внезапно стал тяжелее, как будто осознавал, насколько важным стал этот момент.

Варнас колебалась. Всего мгновение. А потом - глубоко вдохнула, стиснула губу, будто хотела остановить дрожь в теле, и сделала шаг вперёд.

И в тот же миг зал будто взорвался. Визг фанатов, радостный, дикий, настоящая лавина звука, обрушился на неё, как удар волны в лицо. Один-единственный шаг - и она будто прорвала невидимую стену между собой и миром. Люди в зале кричали её имя, её появление. Она была в эпицентре урагана, но внутри - чувствовала только невыразимое счастье. Это было похоже на сумасшествие... на безумный сон, где всё кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой. И всё же - это было по-настоящему.

— Так вот... — голос Лукаса вырвался из глубины сцены. Он усмехнулся, будто пытался скрыть волнение, и потёр лоб, где от напряжения уже выступил пот. Только теперь он смог отвести взгляд от Фрэнсис - и даже это далось ему с трудом, — Кто был на нашем последнем концерте в Варшаве... вы точно её помните.

Он задержал дыхание и на секунду посмотрел в зал - будто ища подтверждение в сотнях глаз, направленных на них.

— С недавних пор Фрэнс - часть нас. Эта девушка заняла место бас-гитариста... и...

Лукас осёкся. Его взгляд снова метнулся в зал, но уже расфокусированно, как будто в какой-то момент он просто... забыл, где находится. Внутри него боролись эмоции, которые невозможно было уместить в слова. Пауза затянулась - и вдруг рядом, мягко, без слов, на его плечо легла рука Йокубаса.

Уверенная. Надёжная. Тихий жест, говорящий: Я здесь, дружище... Говори, не бойся.

Лукас вздрогнул, будто очнулся. Он коротко кивнул товарищу, с благодарностью, и прикрыл глаза, чтобы собраться с мыслями.
Когда он снова заговорил, голос его изменился - стал глубже, искреннее, будто что-то в нём наконец-то прорвалось наружу.

— Фрэнс... за это время ты стала не просто частью группы, — голубоглазый сделал короткую паузу, взглянув на неё, и в его глазах сверкнула почти болезненная честность, — Ты стала частью меня, Господи...

Толпа замерла. Зал будто притих.

— Признаюсь... — солист усмехнулся, — Я же терпеть тебя не мог!

Фанаты разразились громким смехом. Кто-то свистнул. Кто-то выкрикнул: «Мы слышали это!»

— Нет-нет, — Лукас поднял руки в примирительном жесте, смеясь вместе с залом, — Я имею в виду раньше. До всего этого. До твоей первой репетиции, до первого взгляда, до первой сцены. Тогда всё было иначе...

Он замолчал - ненадолго, но в этой тишине звенело всё то, что он ещё не сказал.

— А сейчас... сейчас всё не так. Всё уже давно изменилось. И с каждым днём продолжает меняться. Ты изменила нас. Меня, Фрэнс.

Радзявичюс вдохнул, как перед прыжком в воду, и посмотрел на неё так, будто кроме неё на этой сцене - никого.

Блондинка вдруг прикрыла ладонью рот, словно пытаясь сдержать бурю эмоций, разрывающую её изнутри. Её глаза встретились с глазами Эмилии - той самой сестры, которая, несмотря на расстояние, неустанно старалась поддержать её. Эмилия стояла неподалёку, крепко сжимая гитару, но не произнося ни слова, лишь мягко хлопая в ладоши. Её улыбка была полна счастья, искреннего и тёплого, словно солнечный луч, который согревает душу, радуясь каждой победе Фрэнс.

— Мне... правда тяжело говорить это сейчас, — голос Лукаса дрогнул, — Намного сложнее, чем петь вам свои песни, — он едва заметно усмехнулся, словно пытаясь скрыть внутреннее волнение. В одно мгновение он накинул гитару за плечо и, кивнув кому-то в тени угла, совершил движение, настолько незаметное, что никто из зала не успел его заметить.

Внезапно свет в храме будто погас - и лишь один тёплый прожектор зажёгся, пронзая полумрак и сосредотачивая внимание всех на Лукасе. Всё вокруг словно замерло. Воздух наполнился едва уловимым трепетом ожидания. Проигрыш, который он начал играть, звучал нежно, почти хрупко - будто это была новая мелодия, родившаяся на свет прямо здесь, в этот самый момент.

Никто из ребят не слышал эту песню раньше. Даже Эмилия и Йокубас, обменявшись недоумёнными взглядами, не смогли скрыть удивления. В их глазах мелькнул вопрос: что это за музыка? И когда он успел её написать?

В воздухе вдруг прозвучали первые, почти шепчущие строки. Голос Радзявичюса - чистый, проникновенный, словно нежный ветер. Он разливался по помещению, отражаясь от стен и поднимаясь ввысь эхом, наполняя зал глубокой трогательностью. Его голубые глаза на миг прикрылись, словно он пытался утаить весь мир, растворяясь в песне, отдаваясь ей всем своим сердцем.

«Jos šviesūs plaukai buvo ypatingi...
(Её светлые волосы были особенными)

Ypatingos man...
(Особенными для меня...)

Man...
(Меня)»

Каждое слово казалось пропитанным личной историей, каждой нотой - его переживанием, горечью и нежностью одновременно. Словно в этих строчках заключалась целая жизнь Лукаса.

«Ji buvo nauja – nieks jos dar nepažino,
Bet kažkas manyje sugriuvo iškart tą dieną...

(Она была новенькая — никто её не знал,
Но что-то во мне в тот день сразу рухнуло...)»

«Užsidėjęs baltus ausinukus – pasaulis tylus,
Bet vos tik tave pamačiau – Išsitraukiau juos, sustingau vietoj,
Nesuprantu – ar tavęs nekęsiu, ar mylėsiu taip,
Kaip dabar, šią akimirką...

(На мне были белые наушники — мир был беззвучным,
Но, увидев тебя, я снял их и застыл,
Я не понимаю — возненавижу я тебя
Или полюблю так же сильно, как сейчас?)»

Звуки лились, будто история разворачивалась наяву - трепетный момент, когда всё внутри срывается с якорей, и между ненавистью и любовью остаётся лишь хрупкая тонкая грань. Радзявичюс стоял на сцене, погружённый в эту музыку, не видя ничего вокруг, словно её слова были единственной правдой, единственным светом в этом огромном мире.

Весь зал словно затаил дыхание, погрузившись в тихое ожидание. Взоры всех девчонок были устремлены на Фрэнс - в них смешивались зависть и искренняя радость, словно они наблюдали за чем-то удивительным и почти священным. А сама девушка стояла, словно потерянная, не сразу понимая, что произошло - поступок Лукаса выбил её из привычного ритма и вызвал в сердце бурю чувств.

В этот миг в памяти всплыл тот день - тот самый, когда они вместе направились к его любимому месту. Она вспомнила и их первую прогулку и старый дуб, под которым они сидели, а затем - как случайно увидела строки в его блокноте, заметила ту самую песню, что стала для неё окном в его душу. И все кусочки мозаики сложились в единое целое.

Первая слеза скатилась по её щеке - лёгкая, нежная, как роса на рассвете. Варнас поспешно стерла её пальчиком, но улыбка, которая расцвела на лице Фрэнс, была искренней и удивительно детской, такой открытой и чистой.

«Ir nors mes nežinom, kas laukia rytoj,
Tą akimirką, kai sutikau tave,
Gyvenimas pasidalijo į prieš ir po...
Jos šviesūs plaukai buvo ypatingi...

И пусть мы не знаем, что ждёт нас завтра,
Но в тот момент, когда встретил тебя,
Жизнь разделилась на до и после...
Её светлые волосы были особенными...»

И вот, наконец, прозвучал последний аккорд. Его эхо медленно затихло под сводами храма, оставляя после себя лишь дрожащую тишину, натянутую, как струна. Пальцы Лукаса замерли на гитаре, дыхание сбилось, грудь вздымалась от эмоций. Он медленно поднял голову - впервые за всё время и его глаза встретились с заплаканным лицом Фрэнс.

Её светлые волосы сияли в свете софитов, а на щеках блестели дорожки от слёз. И в этот момент он сказал - просто, так искренне, так, как умеют только те, кто больше не может молчать, — Я люблю тебя, Фрэнс.

Фронтмен сделал короткую паузу, будто проглатывая ком в горле.

— Эту песню... я написал на следующий день после нашей встречи. Она родилась сама, писал я её на том самом месте, которое я показал тебе позже. Я долго не решался озвучить её кому-либо, тем не менее сейчас я это делаю, стоя здесь, перед сотнями людей... Назвал я её «Baltos ausinės».

Лукас опустил взгляд, затем снова посмотрел на неё, уже с почти невыносимой мягкостью в глазах, — И если когда-нибудь ты начнёшь сомневаться в моей любви... просто включи её. Пусть она напомнит тебе обо всём. О том, что я чувствую. О том, что я был рядом. О том, что люблю.

Он выдохнул.

— Бесконечно.. Искренне и навсегда... До последней ноты, Варнас.

Зал будто задержал дыхание вместе с ними - и в этот момент на сцену вышел один из менеджеров. Его появление было словно переход к следующей главе. В руках он держал букет - крупные, идеально белые розы, сверкающие каплями влаги, как будто тоже только что плакали. Не сказав ни слова, он передал цветы в руки Лукаса и тут же бесшумно скрылся за кулисами, не желая отвлекать молодых от магии момента.

Толпа в зале не могла больше сдерживаться. Воздух дрожал от нарастающего волнения. Люди хлопали, кричали, кто-то даже всхлипывал, кто-то молча снимал на телефон. Казалось, вот-вот и зал вспыхнет от переизбытка чувств. Никто не ожидал этого. Никто даже не подозревал, что у Лукаса - фронтмена, ледяного на первый взгляд лидера группы - кто-то есть. И тем более, что этим кем-то окажется его коллега. Девушка, стоящая с ним на одной сцене. Девушка, в которую он, как теперь стало ясно всем без слов... влюблён до безумия.

— Прими же в дар вместе с этой песней... — голос Лукаса был тихим, но в этой тишине звучала особая сила, почти молитвенная, — ...Этот букет белых роз. Они так похожи на тебя.

Лукас сделал всего несколько шагов вперёд, но каждый из них словно отмерял важность момента. Под вспышками света, под взглядами тысяч глаз, он подошёл к Фрэнс и остановился прямо перед ней. Его руки, крепкие и решительные на сцене, теперь с бережной неуверенностью протянули цветы ей - прямо в дрожащие ладони.

Цветы легли в них, как что-то хрупкое и вечное. Пальцы блондина ненароком коснулись её кожи - и в этом касании было столько тепла, будто сама сцена вдруг стала тесной для чувств.

— И не смей плакать... — прошептал литовец, наклоняясь к самому её уху.

Слова были почти не слышны для остальных, но именно они заставили её дыхание сбиться. В тот же миг он осторожно прижался губами к её щеке - туда, где ещё осталась соль её слёз. Поцелуй был не торопливым, не страстным - он был другим... Нежным, будто он боялся разрушить то, что только-только родилось. Будто это был их последний раз.
А потом - он отстранился. Как будто не хотел дать себе времени на сожаление.

Парень развернулся к залу, лицом к свету, наблюдая как фанатки из первых рядов махали ему и всячески отправляли воздушные поцелуи. А Фрэнс осталась стоять с букетом в руках, в сердце девушки горел огонь, в голове - гул, и с единственным вопросом, звучащим внутри: это правда?.. это всё - происходит со мной?..

***
Брасас был на грани. Всё внутри него гудело, как будто нервы натянулись до предела и треснули под давлением. Но именно после этой песни... после признания Лукаса, сказанного вслух, открыто, на весь зал, с такой трогательной искренностью, с таким теплом в голосе - в Аланасе будто что-то оборвалось.

Литовец перестал быть собой.

Рациональность покинула его разум, как будто в мозгу кто-то выключил свет. Мысли разбегались, не поддаваясь контролю. Всё в теле ломило - от злости, от унижения, от чувства обречённости. Он почувствовал, как нечто незримое уходит из его жизни - тихо и уже необратимо.

И тогда в нём вспыхнула страшная истина:
Для неё я никогда не был тем, кем хотел стать.
Лукас - да. Лукас значил для неё больше, чем я когда-либо значил. Больше, чем я когда-либо мог...

Он всегда был в тени. Всегда. Там, где мало света, где нет главных ролей, где тебе даже не аплодируют. И сейчас - в этот миг... Аланас снова стоял в тени сцены. И понимал, что это навсегда.

Хуже всего было не то, что он проиграл.
Хуже было то, что, возможно, никогда даже не участвовал.

А вчера, когда Фрэнс пришла к нему...

Вчера в нём ещё теплел слабый огонёк надежды. Такой крохотный, но всё же живой. Он думал, что у него есть шанс. Хоть крошечный. Хоть капля.

Но сегодня... всё тщетно. Всё кончено.

Песня закончилась, но он не услышал ни аплодисментов, ни шумных эмоций зала. Для него звучала только одна - последняя нота. Она обожгла, как лезвие. Его глаза всё ещё были прикованы к Фрэнс. Он смотрел на неё так, будто сцена опустела, будто вокруг не осталось никого. Только она. Только её ослепительное, недосягаемое присутствие.

А рядом с ним сидела Ронда. Та, что всегда язвила, бросалась остротами, умела уколоть словом, как ножом. Но сейчас... она молчала. Оцепеневшая. Бледная. Ни единого движения. Ни единой эмоции на лице. Её пальцы были сжаты в кулаки, кожа побелела от напряжения. И в следующую секунду, медленно наклоняясь вперёд, она прошипела - так резко и тихо, но так, чтобы каждый, кто был рядом, услышал это,

— Сделай это... Сейчас же... — прошипела Ронда сквозь зубы, голос её дрожал от ярости, но в нем слышалась жуткая, холодная решимость. Карие глаза полыхали не просто злобой, а жгучей, почти фанатичной жаждой мести.

Она была как в трансе, словно под действием какого-то темного наваждения - сжата до предела, будто одна искра могла взорвать всю её сдержанность.

— Убей эту дрянь, Брасас... — выдохнула она почти беззвучно, но каждое слово было отточено как нож, — Прямо сейчас, слышишь меня!? Чёрт тебя дери... Сделай это!

***
— Я... Лукас, я даже... не знаю, что сказать, — голос Варнас дрогнул, когда она осторожно, почти с благоговением перебирала в руках белоснежные розы. Пальцы дрожали, как будто она боялась сжать их слишком сильно и разрушить эту хрупкую магию момента. Её зелёные глаза, полные света и слёз, поднялись к нему - благодарные, растерянные и всё ещё не верящие до конца в происходящее, — Это... это же та самая песня... — прошептала она.

На мгновение она рассмеялась - тихо и растерянно, словно где-то внутри её ещё оставалось место для сомнения, — Значит... я тогда угадала? Она и правда была обо мне?..

И в этот момент будто весь мир замер.

Фрэнс резко осеклась, осознав, что на неё смотрят все. Каждый. От Эмилии, которая прижала ладони к губам, сдерживая слёзы, до Йокубаса, с удивлённой, но тёплой улыбкой. Взоры фанатов, заполнивших зал до отказа, были прикованы к ней - восхищённые, радостные, словно они тоже проживали этот момент вместе с ней. Даже охрана, оставшаяся в тени, не скрывала эмоций - кто-то хмыкнул в одобрении, кто-то даже кивнул, поражённый смелостью и открытостью фронтмена, решившегося на такой поистине мужской поступок.

Это должен был быть тот самый момент...

Почти совершенный. Всё складывалось так, будто сама жизнь решила подарить маленькое чудо - остановить время, поставить красивую точку в конце истории, полной надежды. Как в сказке: с нежной музыкой на фоне, со словами, которые остаются в памяти навсегда, и слезами - но от счастья.

Увы. Всё оказалось иначе.

Жизнь не любит финалов по сценарию. Она не спрашивает, готов ли ты. Она рушит даже самое хрупкое и прекрасное в ту самую секунду, когда ты наконец позволил себе поверить: «Вот оно. Всё будет хорошо».

И то, что казалось началом новой главы, вдруг стало концом. Не тем, которого ждали, а тем, который наступает без предупреждения - как дождь среди ясного дня.

Мы живём не в сказке.
И в жизни не всегда побеждает любовь.

***
Брасас поднялся молча, словно внутри него что-то сломалось - окончательно и бесповоротно. Он встал медленно, без рывка, и в этом движении чувствовалась внутренняя тяжесть, как будто каждое движение отдавалось болью в его теле. Не оглядываясь, Ал начал двигаться вдоль ряда, сквозь людей, словно рассекая их безмолвным лезвием.

— Нам же не видно, молодой человек! — недовольно бросил кто-то сзади.

— Кто так себя ведёт посреди концерта?... — возмутилась женщина рядом.

Но Аланас не слышал их - точнее, слышал, но не воспринимал. Эти голоса были для него как далёкое эхо, глухие звуки, доносящиеся сквозь тогну воды. Он шёл, и ему было плевать. Настолько, насколько он никогда раньше не позволял себе. Он больше не принадлежал толпе, не был частью этих оваций, смеха, аплодисментов. Он был чем-то отдельным. Один. Как и всегда.

Капюшон всё ещё скрывал его лицо, отсекая от чужих взглядов, но внутри - внутри всё горело. Сквозь сидящих людей он продвигался медленно, шаг за шагом, будто расчищая себе путь сквозь сон.

И вот - он вырвался из тесной, раздражённой толпы. Шагнул в свободное пространство, вглубь центрального прохода, ближе к алтарю, к сцене. Его рука уже была в кармане. Пальцы крепко сжимали холодный металл. Именно это... должно было всё изменить. Всё.

Но разум отказывался принять реальность. Всё вокруг будто плыло - стены храма казались бумажными, ненастоящими, как декорации. Фреска, распластавшаяся под куполом, казалась ожившей. Лики на ней смотрели на него сверху вниз - не свято, не милостиво, а осуждающе, без пощады.

Будто вина уже легла на него - без приговора, без шанса на оправдание. Он ощущал это каждой клеткой. Их взгляды прожигали насквозь, полные осуждения, молчаливых обвинений, будто кто-то невидимой рукой указывал прямо на него:

«Что ты творишь? Неужели ты действительно способен на это? Разве это не грех?»

Брасас почти физически ощущал их мысли - как будто они звучали вслух. Эти лики на фресках, застывшие в вечной святости, вдруг начали оживать в его сознании. Он видел, как они моргали. Как губы, нарисованные краской, будто шевелились, складываясь в слова, которые эхом отдавались в его голове.
Он слышал их голоса. Чётко. Безошибочно. Они не просто смотрели на него - они обращались к нему.

Удар тошноты подступил к горлу. В глазах потемнело. Он не был уверен, что всё это происходит наяву.

Это ведь снова... глюк? Или я всё ещё там, в своей голове? — мелькнула мысль.

Но пальцы не разжимались. Металл в руке был тяжёлым и реальным. Таким реальным, каким вдруг стал весь этот момент.

Русоволосый встал посреди зала, словно случайно оказавшись в центре чужой жизни, которая не имела к нему никакого отношения. Оттуда, с этого места, он наблюдал сцену - двух счастливых людей, для которых мир казался идеальным. Фрэнс, принимающая цветы из рук того, кто был ей дорог, и поцелуй на щеке - нежный, как светлый момент в тёмной истории. Всё казалось таким красивым и настоящим.

Но...
Это был не он.

На том месте, где должен был стоять Аланас, стоял Лукас. Не его взгляд ловил её улыбку, не его руки протягивали ей эти чёртовы цветы. Не он касался её, не он позволял себе говорить вслух, при всех: она моя.

Хотя...
Она ведь действительно была его.
До сих пор.
До боли.
До безумия.
До последнего вздоха этой надежды, которую он тщетно пытался задушить в себе.

Но теперь - не для него.
Не рядом.
Не больше.

И в этот самый момент, когда улыбки и аплодисменты наполняли воздух, внутри него сжалось горькое ощущение пустоты. Рука бессознательно сжала холодный ствол в кармане, челюсть свела боль. Он знал, что Ронда ждала этого - жаждала этого. Для неё Фрэнс была лишь преградой, камнем на дороге к долгожданному счастью с Лукасом.

Но не для него. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Для Аланаса Фрэнс была чем-то священным, недосягаемой чертой, которую он никогда не осмелился бы переступить. Он бы не поднял руку на неё, не коснулся бы и пальцем Варнас. Почему? Он же любил. Искренне, глубоко и без остатка. Любил так, как способны лишь те, кто хранит чувства в тишине, но не изменяет им ни на миг.

Он никогда не поднял бы на неё руку, не причинил бы ей ни капли боли. А мысль о том, чтобы убить её? Лучше он сам выстрелит себе в висок, чем переступить эту черту.

Может быть, месяц назад он был другим - человеком, у которого еще был выбор, свет в глазах, а она рядом. Но теперь всё было иначе. Один лишний шаг - и ты на дне, из которого нет возврата. И он уже падал. Медленно, неизбежно. Тяжесть этого падения не оставляла места надежде.

И никому не было дела до него - до того самого Аланаса Брасаса. Его будто и не существовало. Все знали только Лукаса, помнили Эмилию, обожали Йокубаса. А его - вычеркнули. Как будто никогда и не было. Пять лет верной службы в группе стерлись одним движением руки. Для них Аланас Брасас умер так же быстро, как и уступил место Фрэнс. Без сожаления и оглядки. Просто исчез.

Парень стоял там, среди чужой радости, чувствуя себя всё более одиноким, забытым и сломленным. И никто этого не видел. Никто не замечал. Потому что его история закончилась ещё до начала.

***
Толпа взрывается громом аплодисментов, заливая зал волной восторга и признательности. Лукаc, освещённый прожекторами, улыбается - так искренне, по-настоящему, будто вся его душа светится от счастья. В этот момент Радзявичюс бросает на Фрэнс взгляд - глубокий, трепетный и полный благодарности, такой, какого никто прежде не видел. В этих голубых глазах читалась вся нежность, вся любовь и безмолвное «спасибо», обращённое только к ней.

Она сжала букет у груди, пальцы дрожали, сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот выскочит. Её глаза поднялись и остановились на тёмном силуэте по центру. Он стоял неподвижно в толпе, словно тень, холодный и отстранённый, словно чужой в этом мире. Взгляд его был пуст и тяжёл, и в этом взгляде пряталась невыносимая боль и горечь предательства - как будто весь мир отвернулся от него, а вместе с ним и она.

Фрэнс почувствовала, как её дыхание замедляется, а внутри нарастает комок, сдавливающий горло. Сердце сжималось от осознания, что тот, кто когда-то значил для неё всё, теперь стал призраком, которого она едва узнаёт. Её голос дрогнул, едва вырвавшись из груди:

— Аланас?...

Его глаза встречаются с Фрэнс и вдруг, среди ясного неба, по всему храму разносится глухой, жуткий выстрел - резкий и пронзительный, словно похоронный звон. Свет будто меркнет, и на мгновение время замирает. Девушка закрывает глаза, дыхание прерывается в груди, и холод сковывает каждую клеточку тела. В этот миг тишина становится громче всего, и всё вокруг погружается в невыносимое ожидание...

Сколько прошло времени с того выстрела? Минуты? Часы? Или, может, целая вечность - дни, недели? Всё вокруг будто растворяется, перестаёт быть важным, существовать. В теле Фрэнс пробежала ледяная дрожь, глубокая и непроизвольная, словно она сама стала частью этого хаоса. Её веки едва успели открыться, когда она заметила, как зрители в панике бросаются в разные стороны, цепляются друг за друга, ища выход из этого кошмара. Кто-то крепко сжимал своих детей, пытаясь защитить их от невидимой угрозы, и весь мир казался вдруг разбитым на части.

И в этой суматохе она увидела его - тот же силуэт, спокойно и почти величественно удаляющийся из зала. Аланас шагал медленно, с упрямой уверенностью человека, который совершил что-то судьбоносное, грандиозное в своей жизни. Он уходил, словно герой собственной трагедии, оставляя позади только разрушение и боль.

В голове всё смешалось, мысли бились друг о друга, словно штурмуя стены сознания:

«Где Лукас? Почему его нет здесь? Почему я не могу его увидеть?...» — эти вопросы гремели внутри, растягиваясь болью и отчаянием, делая этот момент ещё невыносимее.

Дрожащими руками, всё ещё сжимая белоснежные розы, Фрэнс повернула голову и увидела перед собой нечто невозможное.

Эмилия и Йокубас стояли рядом с Лукасом, а он лежал в луже собственной крови, тело его еле дрожало, беззащитное и раненое.

Глаза Фрэнс опустились ниже и тогда её ноги будто отрафировались вместе с сознанием. Пока люди выбегали из здания, кто-то кричал, кто-то плакал, к сцене уже подбегала бригада врачей, Эмилия продолжала что-то шептать, а Йокубас молча наблюдал за умирающим другом - блондинка ощутила себя будто в том самом сне, что приснился ей казалось бы совсем недавно:

«Сначала всё казалось удивительно светлым. Перед ней раскинулся невероятной красоты храм – воздушный, залитый мягким золотистым светом, с витиеватыми колоннами. Вокруг собрались знакомые лица - весь состав Катарсис. Все были здесь:
спокойные, улыбчивые, одетые как на великое событие.

Фрэнс металась взглядом между ними, стараясь охватить всех сразу. Её сердце на мгновение дрогнуло, когда она увидела Лукаса - он стоял в самом центре на возвышенности, держа в руках микрофон. Он посмотрел прямо на неё, с тёплой улыбкой, которую она до этого ни разу не заставала.

Всего два слова:
— Спаси меня.

Словно сорвавшись с небес, он вдруг рухнул на пол. Глухой звук удара. И кровь. Много крови.

Неправдоподобно алой. Всё изменилось за секунду. Свет храма померк, музыка оборвалась. Раздались крики. Кто-то звал на помощь. Люди бросились к нему - кто в отчаянии, кто в панике.

Фрэнс стояла, не в силах сдвинуться с места. Её ноги будто приросли к полу, руки были каменные. Сердце колотилось, но тело не слушалось.

Среди хаоса она увидела Аланаса - тот стоял поодаль и странно улыбался, словно всё происходящее его совершенно не тревожило. Его лицо было почти чужим. Рядом Йокубас пытался остановить кровь, прижать рану, что-то говорил, звал, но слова тонули в общем гуле.

А Фрэнс только смотрела. Бессильная.»

Варнас словно вышла из оцепенения, когда вдруг резкий, почти безумный голос Эмилии прорезал тишину, заставляя её в одно мгновение оказаться рядом с блондином. Сердце бешено колотилось, страх сковывал каждое движение - она боялась даже опустить к нему глаза, боялась встретиться с той болью, что скрывалась в них. Но голос Лукаса - такой уставший, израненный и в то же время полный какой-то непреклонной силы - заставил её взглянуть вниз. И в тот самый миг, словно время замедлилось, букеты белоснежных цветов выскользнули из её рук и рассыпались по полу. Их лепестки впоследствии были окроплены кровью бедного Лукаса.

Зрительный зал охватил настоящий хаос. Паника взорвалась словно молния - люди разбегались, кричали и рыдали, словно мир рухнул в одно мгновение. Кто-то бросался прочь без оглядки, кто-то остался сидеть, беззвучно рыдая, парализованный ужасом. Никто до конца не понимал, что именно произошло, но страх и отчаяние сгущались в воздухе с каждой секундой.

Сквозь шум и крики в зал ворвалась бригада скорой помощи, спеша вырвать солиста из цепких объятий смерти. Лукас всё больше терял сознание, его мысли путались, он уже почти не ощущал боли - лишь слабое отдалённое сознание, которое не замечало, как с него рвут рубашку. Эмилия, охваченная необузданной истерикой, словно разрывалась на части, ее душа рыдала в безудержных криках, а слезы, катясь по щекам, несли всю глубину её отчаяния. Она была словно разорванный ветер, неспособный найти покоя, потерянный в хаосе чувств и боли. В это время Йокубас, человек сдержанный и внутренне подготовленный к неизбежному, уже смирился с суровой правдой - это был конец. Он понимал, что друг медленно уходит, и в безмолвном молчании оставался рядом, стараясь быть опорой, быть присутствием, которое могло бы хоть немного смягчить последние мгновения жизни. Его спокойствие создавали тихую крепость, в которой рушился мир вокруг, но не рушилась связь между двумя друзьями.

Фрэнс стояла неподвижно, словно в оцепенении, её глаза наполнились невыносимым ужасом. В этот момент она была пленницей собственного шока, не способная пошевелиться или произнести хоть слово - мир вокруг неё превратился в тихий ад, в котором растворялась вся надежда.

***
Уходя из зала с трясущимися руками, Брасас услышал тихий голос, проникший сквозь гул паники - слова, которые когда-то, в тумане галлюцинаций, вырвались из уст Эмилии:

«Как ты будешь дальше жить с этим?»

Эти слова словно тени преследовали его, врезаясь в душу острым ножом.

Аланас спокойно оставил рядом спутницу, которая не повела бровью - но не от радости, а от глубокого шока, словно все происходящее было нереальностью, которую она не могла принять. Кайрис замолчала, словно оцепенев, лишённая сил произнести хоть слово. Когда Ронда поняла, что всё кончено, она тихо ушла, стараясь не привлекать внимания, кроме холодного взгляда Фрэнс, что словно прожигал её насквозь. Блондинка заметила её, но от шока полностью проигнорировала.

В храме осталась пустота, гнетущая и безжизненная. Никого, кроме врачей и членов группы «Катарсис» - все ждали прибытия полиции, дабы запустить механизм расследования и начать этот долгий, холодный процесс.

Как мог весь этот ужас развернуться в таком святом месте - где рождается музыка, красота и любовь? Почему судьба оказалась такой беспощадной к человеку, который казался слишком добрым, слишком живым, чтобы так внезапно уйти? Почему именно он, кто не заслужил этой темной и быстрой развязки? Вопросы без ответа висели в воздухе, как тяжелое, давящее молчание, которое не хотело рассеиваться.

Бедный Лукас... Он лежал неподвижно, словно вся его сила покинула тело, словно сломленный навсегда. Но в его глазах горел тихий свет - отдаленный свет счастья.

***
— Пожалуйста... Фрэнс, умоляю... — голос Лукаса сорвался на хрип, когда он наконец заметил на своей белоснежной рубашке алое пятно, прямо над сердцем. Паника сковала его разум, страх сжался в груди, словно холодный ком. Парень пытался дышать, но воздух словно исчезал, слова застревали в горле, тело отказывалось слушаться. Слабая рука с трудом оттолкнула гитару, которая мешала ему.

Фрэнс рухнула на колени, забыв обо всём вокруг, её глаза - бездонные пропасти отчаяния устремились на блондина. Ладонь, дрожа, прикоснулась к его щеке, чувствуя на коже его последние горячие слёзы.

— Тише... Всё будет хорошо, милый... Я здесь, — её голос трещал от боли и надежды, — Пожалуйста, держись... Пожалуйста, Лукас, только не оставляй меня...

Она не слышала ни слова, что произносила Эмилия, словно её разум затуманился, а слова Йокубаса безжалостно скользили мимо, не оставляя следа. Варнас, с дрожью в руках, отчаянно ласкала щёку парня, словно пытаясь удержать его между пальцами жизни, наблюдая, как он из последних сил пытается втянуть в себя воздух. Каждый вдох причинял ему невыносимую боль, и вскоре из бледных губ потекла тонкая струйка крови.

— Чш-ш... Всё... прекрати... — тихо, почти умоляюще, прозвучал голос светловолосого, когда он поднял глаза и встретился с её взглядом - он попытался дотянуться до неё рукой и в ту же секунду губы изогнулись в хрупкой улыбке, полной печальной веры, — Я сейчас встану... и всё будет хорошо... Всё... Сейчас... Ф... — выдох был едва слышен, а после него - резкий вздраг, словно тело и душа боролись за последний миг света.

Варнас ждала ответа любимого, но вдруг заметила нечто пугающее: словно время для него остановилось. Лукас замер подобию сломанной куклы, лишённой жизни. Его тело осталось неподвижным, глаза остекленели, рот был приоткрыт, будто он хотел что-то сказать... но не успел. Жуткое, трагичное безмолвие повисло над ним, обрушив на всех невыносимую тишину.

— Нет... — прошептала Фрэнс, отчаянно качая головой. Она вырывалась из рук Йокубаса, что пытался увести её прочь, прочь от этого кошмара, но она не хотела уходить. Она не слышала Эмилию, кричащую сквозь слёзы, что всё кончено. Она лишь чувствовала, как внутри неё зарождается пустота. Как будто кто-то вырвал её сердце, оставив застывшей в этом моменте... одна, с тем, кого больше нет.

— Фрэнс... Ему уже не помочь, слышишь меня!? — захлёбываясь в рыданиях, закричала Эмилия, но её голос тонул в гуле отчаяния. Она смотрела, как сестра с безумной настойчивостью трясёт безжизненное тело Лукаса, гладит его по щекам, по волосам, будто своими прикосновениями может вернуть его обратно, заставить очнуться, вдохнуть, снова заговорить. Хоть что-нибудь - лишь бы снова ожил. Лишь бы сдержал обещание.

— Ну почему?.. Почему ты так со мной, Лукас?.. — голос блондинки ломался, срывался на шёпот, будто и он тоже умирал вместе с ним, — Вставай... Пожалуйста... Только встань, и всё будет хорошо... Ты же... ты же обещал мне... — слёзы градом катились по её лицу, оставляя на коже солёные дорожки боли. Она прижималась к его груди, будто хотела унять бурю внутри себя - но находила там лишь ледяную тишину.

В этот момент к ним подбежали врачи. Один из них молча и даже резко оттащил Фрэнс в сторону, как будто её прикосновения мешали удержать жизнь, ускользающую между пальцев. Врачи торопливо и деловито начали осмотр: нащупывали пульс на запястьях, на шее, осматривали место выстрела, переглядывались между собой. Их лица становились всё серьёзнее и всё тише. Время будто растянулось - минуты казались часами, а каждый их жест впивался в сознание Фрэнс, как крошечный гвоздь.

Она стояла в каком-то затуманенном сне, будто всё происходящее было не с ней - просто чья-то злая история, фильм, из которого вот-вот раздастся финальная реплика. И она так жаждала, чтобы финал был другим...

Но затем один из врачей посмотрел на неё. Всего один взгляд - и мир рухнул.
Он не сказал много. Только одну фразу. Одну. Но этого хватило, чтобы всё внутри Фрэнс оборвалось навсегда.

— Мне жаль, — тихо произнёс врач, словно ставя точку в чужой, невыносимо трагичной истории. Он снял перчатки, не глядя на Фрэнс, потому что в его взгляде уже было всё сказано, — Полиция уже в пути...

С этими словами мужчина исчез, оставив после себя звенящую и гробовую тишину. Мир будто погрузился в беззвучие, где даже слёзы не имели звука. Всё, что только что было жизнью, превращалось в память.

Фрэнс стояла, как парализованная, пока слова врача не догнали её сознание. Лишь теперь она по-настоящему поняла, что произошло. Всё внутри неё сжалось и замерло. Она опустилась на колени рядом с телом - медленно, как будто сама падала в ту же бездну, куда ушёл он. Её пальцы дрожали, но в движениях была какая-то священная нежность. Осторожно, почти с материнской заботой, она закрыла ему глаза. Затем - рот, в котором ещё недавно звучал звонкий смех, его признания в любви, песни. Теперь - только тишина.

Блондинка прикрыла ему лицо не потому, что не могла смотреть, а потому что хотела уберечь - от этого мира, от боли, от всего, что уже не имело значения. Хотела, чтобы он остался таким же красивым, спокойным и любимым ею... таким, каким был для неё всегда.

Никто не смог ему помочь. Ни врачи. Ни друзья. Никто. Всё, что у него было - закончило своё дыхание у неё на руках. Это был его последний концерт. Последняя, светлая минута, прежде чем сцена оборвалась... и занавес опустился.

А ему было всего 22.

Всего 22 года - и целая жизнь, которую он не успел прожить вместе с ней. Мечты, что теперь никогда не сбудутся. Песни, что останутся недопетыми. Любовь, что теперь будет жить только в её памяти.

Она проводила его в молчаливую тишину - без слёз и криков, без истерик, словно тень, что растворяется на рассвете. Лишь тихие слёзы, медленно скатывающиеся по его груди, звучали прощальной мелодией той песни, что он сегодня посвятил ей. Теперь, возможно, он никогда ей не исполнит и не посвятит ни одну песню, он уже никогда не увезёт её в Клайпеду, не познакомит с мамой и братом, не произнесёт гордо: «Это моя любимая девушка». Больше они не встанут вместе на сцену, не услышат смех Лукаса, подшучивающего над Йокубасом, не почувствуют ласковых трепетов его рук в кудрявых волосах Эмилии. Не будет больше заботы, словно братской, что он всегда проявлял к ней. И даже Арнас, который пока ничего не знает, впервые увидит сына после тюрьмы - но уже не Лукаса. Не будет прежнего Катарсис, лишь зияющая пустота, что отравляет и поглощает всё вокруг.

Варнас знала только одно - и в этом знании она находила жалкое утешение в бескрайней тьме:
Да, Лукас Радзявичюс умер.
Умер слишком рано, чертовски несправедливо и неправильно.

Но умер счастливым и, кажется, это всё, что нужно было знать Фрэнс.

Он смотрел на неё - на ту, которую любил больше жизни, больше самой группы, больше тех песен, что написал, либо же только должен был написать - любил больше воздуха.

Он умирал в её объятиях, в её голосе, в её прикосновениях.

В самый последний миг, когда голубые глаза медленно переставали видеть, а сердце всё громче тянулось к тишине, Лукас держался за одно: её лицо и голос. Они были рядом. Его тело, усталое и предающее, медленно отплывало в бездну, каждый вдох становился тяжелее, а каждое движение слабее. Но ему было уже неважно. Потому что даже в этом медленном прощании с жизнью, даже когда смерть касалась его пальцев, фронтмен ощущал присутствие девушки - любовь всей его жизни, которая была рядом, хоть и так недолго, но всё равно была.

Лукас ушёл, зная, что был любим.

А Фрэнс осталась, зная, что стала его последним счастьем перед вечной темнотой.

Конец.

//тгк: https://t.me/katarsssiss