Моника велела простить

От предвкушения мне долго не удавалось заснуть. Не то чтобы я ждал от предстоящей вылазки чего-то грандиозного, ведь, по сути, это всего лишь прогулка с чокнутым кузеном, но зато какая!.. Вообще, не знаю, какая. Но должно быть весело.

Просыпался я каждые десять - пятнадцать минут, глядел на часы, высовывался в коридор, вслушиваясь в шаги и ожидая, что Оскар вот-вот придет, затем возвращался в постель и, посмотрев напоследок в окно, вновь проваливался в короткий, некрепкий сон.

Окончательно заснул я, кажется, в половине второго.

Мне снился наш дом. Заброшенный и пустой.

Я делаю пару шагов по пыльной гостиной в сторону окна. Сквозь лучи палящего солнца еле виден особняк Рендлтонов. А точнее – то, что от него осталось.

Ноги ведут меня по паутине коридоров первого этажа мимо лестницы к будуару. Я толкаю дверь и оказываюсь в ледяной воде, вытекающей из ванны. Ступни сводит от холода, когда я подхожу к ней.

На самом дне ее лежит человек. Я погружаю руки в воду, и она вдруг становится теплее. Ладони сами цепляются за тело и тянут его вверх.

И я отказываюсь лицом к лицу с девушкой. На удивление, лицо ее не опухло от жидкости и смерти. Она не начала  разлагаться, а от тела не исходит запах аммиака. Она еще жива. Но на грани погибели.

Ее тяжелые веки в последний раз поднимаются. Она смотрит в мои глаза, и я, наконец, узнаю ее.

Моника. Моя бабушка, какой ее хранят лишь черно-белые фотографии. Совсем еще юная, но уже с тяжестью во взгляде.

„Беги” - шепчет она, и тело ее обмякает у меня на руках.

Она вновь идет ко дну, соскользнув с моих ладоней.

И я бегу. Сквозь воду – опять ледяную – к заветной двери.

Когда мои пальцы обвили дверную ручку, вода подобралась уже к шее.

Я толкаю дверь, в надежде выбежать в коридор – и прочь из этого места, но не успеваю.

Меня хватают за плечи.

И выдергивают из сна.

– Чувак... Чел, вставай, - шепчет мне в лицо Оскар.

– М-м-м ... - отвечаю ему я.

– Кристофер, - Оскар заметил, что я проснулся, и начал ходить из угла в угол, - возникла проблема: в гостиной на первом этаже сидят тетушки, и нам кранты, если нас запалят. Так что, лезем через окно.

– Оскар, третий этаж...

– Через мое, оно на ярус ниже.

– М-м-м...

– Как ты многословен, чувачелло.

– А машина? - я не стал обращать внимания на его колкости, - Нам как в „Бумажных городах” толкать придется?

– Нет, здесь мы соригинальничаем: заведем и поедем.

– А не поймают?

– Я вечером ее отогнал подальше. Так что, нет. Не поймают.

Он умолк. Я тоже.

Тишина затянулась.

– Ладно. А теперь выйди, я хочу переодеться.

Оскар закатил глаза.

– Надеюсь, если бы я был девушкой, ты переоделся бы при мне?

– Нет. Прости, но сменой пола тебя в моих глазах уже не спасти.

Закрывая за собой дверь, Оскар громко шепнул:

– Ты неисправим, Кристофер.

Я попытался сделать максимально саркастическое выражение лица. Впрочем, он на тот момент уже вышел.

...

Дверь в спальню Оскара скрипела настолько сильно, что это было почти клише.

Разговоры матери и тетушек с первого этажа резко стихли. Мое сердцебиение участилось.

Я юркнул внутрь и резко закрыл дверь.

– Оскар, ты здесь? - ночью в этом крыле вообще ничего было не разглядеть.

Ответом послужило шуршание открывающихся занавесок.

– Тут. Гони фонарик.

– Кого? - переспросил я, надеясь, что мне показалось.

– В смысле? Ты не взял фонарик?

– Не-а, ты не говорил... Почему бы тебе просто не включить свет?

– Потому что свет из окна будет падать на землю, а из окна это прекрасно видно. Логика, чувак.

– Окна гостиной на эту сторону не выходят. А тетушки сейчас там... Внимательность, чувак, - я победил в этом раунде колкостей.

Силуэт Оскара двинулся в угол, не освещаемый луной, и раздался щелчок.

На мгновение я ослеп от яркой вспышки.

А когда прозрел, меня до костей пробрал хохот. Несдерживаемый и громкий.

– Тише... Чувак, мать твою, тише!

Я попытался успокоиться.

– У б-бабушки сп-пер?

Когда я одевался в кромешной тьме, меня преследовали опасения, что я рискую одеться как пугало, сам того не подозревая.

Когда я увидел Оскара в коротеньком халатике в цветочек бабушки Кьяры, опасения отпали. Даже если цвета моих футболки и штанов не будут сочетаться, на фоне кузена я буду выглядеть очень даже прилично.

– Готов поспорить, даже в ЭТОМ я буду выглядеть для девчонок сексуальныее тебя.

– Ну, само собой... Для каких девчонок?

Помнится мне, мы собирались поехать на поиски приключений и, как я подозревал, не самых приятных последствий, подобно книжным героям „Бумажных городов”.

– В книге не было никаких девчонок...

– Боже, чувачелло, нас в книге тоже не было. Я книгу так, для примера привел... Мы просто покатаемся по городу, как Кью и Марго, а по пути... Заскочим в бар...

– Оск...

– Да не будем мы пить! Так, пообщаемся с парочкой человек и двинемся дальше. Идет?

– Но...

– Знал, что ты одобришь! - кузен наконец открыл окно, – А теперь, будь добр, выруби свет и иди за мной.

Попытавшись отбросить в сторону мысли и сомнения о „девчонках”, на которых мой кузен, судя по всему, был помешан, я повиновался.

До окна пришлось добираться в темноте по кровати Оскара, где я запутался в одеялах и упал, еле затормозив о подоконник.

– Воу-воу, вылезать из окна лучше помедленнее.

– Да что ты говоришь?

– Или ты репетируешь, как будешь возвращаться из бара?

– Ты обещал, что пить мы не будем!

– Да шучу я!.. Смотри, короче... - кузен встал на подоконник, - Встаешь, цепляешься за ветку... Шагаешь... Переставляешь вторую ногу...

– Оскар, осторожно, это дерево очень старое и может...

– И осторожно...

Оскар резко рухнул вниз.

Ну вот. Покатались.

Я выпрямился на подоконнике, испуганно глядя вниз, где скорчившись лежал Оскар.

Кислород перестал поступать в мои легкие. Он не двигался.

А что, если... Нет. Не думать об этом. Не умирали еще люди от падения с дерева... Хотя, умирали, но Оскар... Он...

Я облегченно выдохнул, когда кузен наконец выпрямился.

Жив.

– Ты не ушибся?

– Не ушибся? - лишь когда Оскар произнес мои слова, я понял всю глупость вопроса, - Чувак, я упал с высоты в полтора этажа!

Все еще лежа на спине, он поднес к лицу ладони, а затем продемонстрировал их мне. Не знаю, были они разодраны, или просто перепачканы – было слишком темно.

– Идти-то сможешь?

– Смогу... Если что, понесешь меня на руках. Искалеченного и пьяного.

– Оскар!

Мы перешептывались так громко, что у меня заныли связки.

– А обо мне ты подумал? Как пьяный понесет пьяного? - ну, раз он шутит, можно и подыграть.

Оскар хмыкнул.

Я медленно переставил вторую ногу на ветку и уцепился за дерево. Что ж, я опередил кузена на целый пункт. Он бы уже упал.

„А теперь аккуратно... Аккуратно... И вниз...”

–  Боже, Кристофер, - как же редко он обращается ко мне по имени! - Тебя по деревьям лазать коалы учили? Побыстрее, пожалуйста.

– Нет, - под моей ногой обломился сук, и я соскользнул на пару дециметров вниз, - отец.

И снова то мерзкое чувство. В нашей семье заводить разговор об отцах до смешного опасно.

Интересно, а его отец учил чему-нибудь? Подумав о его деятельности, я понадеялся, что нет.

Оскар никак не реагировал. Наконец спустившись вниз, я перевел на него взгляд.

Лежа в майской, особенно нежной траве, кузен взирал в ночное небо.

Я лег рядом.

Кое-где из-за облаков и ветвей старого дерева стайками выглядывали звезды и кусочки острого серпа луны, трава щекотала щеки, а ветер ласково поглаживал лицо.

Да, наш радиоведущий был прав. Лето берет свое, а ночь действительно не собирается становиться холодной.

Меня клонило в сон, а Оскар все молчал.

– Спишь?

– Я? Не...

– М-м-м... А я сплю.

Оскар резко ударил меня острым локтем в бок.

– Ау!

– Нечего спать. Поехали уже.

Оскар поднялся с земли, отряхнул халат, помог подняться мне, и мы, прячась в тени сада, двинулись к восточной части дома.

Из гостиной доносилось бормотание домочадцев.

– Сюда, - махнул рукой Оскар и повел меня из двора к концу улицы.

...

– Я за рулем.

– Это почему же?

– Тачка моей матери. И к тому же, я старше. Пусть на год, но все же...

– А я думал, потому что у тебя есть права.

Я застал Оскара врасплох. В любой другой ситуации меня обрадовало бы это, но не сейчас.

– А, ну и поэтому тоже...

– Оскар.

– Что?

– Только не говори, что ты не получил права.

– Ну...

– Ты говорил, они у тебя есть! - мы были достаточно далеко от дома, чтобы кричать.

– Ну, по сути, мать позволяет мне брать машину, так что...

– Какая разница, что сказала Лиза? Это незаконно!

– Не ори на меня, чувачелло!

– Оскар...

– Замолчи!.. И пристегнись, это нарушение.

– Кто бы говорил?!

Оскар не ответил.

И мы ехали молча до самого конца улицы.

– Посмотри лучше, что у меня есть, - кузен протягивал мне лист бумаги.

– Что это?

– План. Совсем как в книге.

Я пробежал взглядом по списку.

– Ну, вообще-то, далеко не совсем...

– Но он у нас хотя бы есть. И первый пункт как в книге.

– Тогда в магазин?

– В магазин!

...

Разумеется, в круглосуточном мини-маркете все, кто там был (а именно – молодой кассир и девушка, сидевшая на момент нашего прихода на его коленях), смотрели на Оскара, как на последнего идиота.

Но тому было как-то все равно,  словно он забыл, ЧТО на нем надето.

– Что возьмем? - начал кузен.

Мы стояли между рядами продуктовых полок.

– В книге Марго и Квентин брали рыбу.

– Но мы-то никому ничего подкидывать не собираемся.

– Ну... Тогда то, что нужно.

– Да ладно! Без тебя бы ни за что не догадался!

Я снова его проигнорировал.

– Злаковых батончиков, „Райбину”...

– „Маунтин-Дью”, чипсиков, хлебцев...

– И апельсин.

– Чего?

– Ну, апельсин.

– Нахрена?

– Хочу.

Оскар закатил глаза.

– Это ты и дома поесть можешь.

– А хочу сейчас.

– Боже, чувак... Ладно, апельсин так апельсин.

– И фонарик бы.

Кузен щелкнул пальцами в мою сторону.

– Точняк.

Уже оплачивая покупки карточкой Оскара, я заметил, как взгляд его остановился на полке с презервативами.

„ Не натвори глупостей, Оскар, не натвори глупостей” - мысленно обращался я к кузену, но тот уже бросил на меня сговорческий, похотливый взгляд.

Я помотал головой.

Он снова закатил глаза, попрощался с кассиром и подмигнул его девушке, тряхнув напоследок подолом халата, а я поплелся за ним.

Стоило мне сесть в машину, как на меня накинулся с претензиями кузен.

– Да что с тобой?

– Что со мной?

– Ты как жертва пубертатного периода! Недотрога какой-то.

– Не правда!

– Еще какая правда! - Оскар запустил в мою сторону маленький пакетик вдоль лобового стекла, – На, на всякий случай.

– Мне не нужно ЭТО!

– Я ведь говорил!

– Боже, не возвращайся к утренней теме.

– Ха, прости, нужно было купить тебе лягушачьей икры!

Черт. Все-таки вспомнил.

– Прекрати! Это проект.

– Проект?

– Выпускной. Эксперимент по выведению лягушек.

– Ясно, - больше он ничего не ответил.

Я прижался щекой к стеклу. Мимо меня проносились дома, фонари, детские площадки и парки. Проносились чьи-то жизни, и моя, наверное, тоже.

А я замер здесь. Между субботой и воскресеньем. Между ночью и утром. Между двумя сторонами улицы. Между весной и летом, между пятнадцатью и шестнадцатью годами, между школой и университетом, между детством и взрослой жизнью...

И мне нравится. Меня устраивает момент, в котором я застыл. Мне приятно цепляться взглядом за пролетающие мимо огни и слушать, как Оскар хрустит где-то далеко, на грани моего сознания, чипсами.

– Черт, ноги замерзли,- он щелкнул кнопку на панели, и по полу разлилось тепло.

Я посмотрел на место, где заканчивался халат, и откуда высовывались две тонкие ноги.

– Какой ты тощий, - ни с того ни с сего вставил я.

– Кто бы говорил... Слушай, а ты, случайно, не голубой?

Мне вдруг показалось, что вместе со мной замерла и машина.

– Мне знакомы только понятия „белый”, „черный” и „желтый”. Раса „голубой” мне не известна, - я попытался съязвить, но возмущение в голосе меня выдавало.

– Я серьезно: ты весь вечер меня разглядываешь.

– Весь вечер? Только сейчас!

– Нет. Ты обратил внимание, во что я одет, - лишь сейчас я понял, что он шутит.

– Ох, прости, сложно было не заметить на тебе бабушкин халат.

– Да черт! Не нашел я ничего другого!.. Я в нем настолько сексуален, что в глаза бросается, да?

– Ага. Я прям сразу возбудился.

– Я так и думал, что ты у нас педик.

– Ты оделся в женский халат, вытащил меня в ночную прогулку по мотивам книги, не хотел выходить, когда я переодевался, смотрел со мной на звезды и покупал мне презики. Так что, кто из нас еще педик.

– Между прочим, это ТЫ со мной звезды лег смотреть, а не Я с тобой.

И снова мы замолчали. Но так непринужденно, так спокойно и расслабленно, что я пожелал, чтобы эта тишина затянулась надолго.

Но Оскар уже включал музыку.

...

– Вполне в духе матери.

– Ты о чем?

– Песни. Старая Франция – ее конек.

До моих ушей доносилось звучание старой, до боли знакомой французской песни. В меру печальная, достаточно душевная. Казалось, ничего лучше для этой ночной поездки и не придумаешь.

– А мне нравится. „L'Amour L'Amour L'Amour”?

– Чего?

– Ну, песня так называется?

– Ща гляну, - он потянулся к электронному дисплею, представшему мне сквозь слипающиеся глаза квадратом света, - Да... Не, мне тоже нравится, романтичненько так...

– Ты обсуждаешь со мной романтичность песни. Ты точно голубой.

– Не слышал о такой расе, - передразнил меня Оскар.

Я усмехнулся.

– На том и поговорили. Сидят два гетеросексуала и спорят, кто из них в большей степени гей...

Оскар, кажется, что-то ответил, но я отчего-то его не расслышал.

Блаженно распластавшись по сидению, я поглубже укутался в футболку и выставил лицо в приоткрытую форточку. Из колонок доносились завершающие песню звуки скрипки. Через короткую паузу послышалось напряженное вступление другого произведения. Но тревога плавно переросла в такой же успокаивающий и нежный куплет. „Just Me and You”. Эту песню я тоже знаю. Ее любит моя мать. У них с Елизаветой очень схожи вкусы.

А вот и новая песня.
– „Un jour tu riz, un jour tu pleure”. - озвучил ломанным французским Оскар.

Затем играли „My way” Синатры, „The Greatest”, а после я слышал лишь плаксивые звуки и печальные голоса американцев и французов. Может, потому, что песни эти мне не были знакомы, а может, я просто...

– Чувак, ты спишь?!

– М-м-м? Нет...

– А по-моему спишь. На. Пей, - Оскар протянул мне бутылку „Райбины”.

Я посмотрел в окно. Огни пропали. Мы ехали по лесу за город. Мои руки сами нашли в бардачке план, и мысленно я поставила галочку напротив надписи „1. Мини-маркет”. Следующий пункт – „Лонбилдинг”.

– А ты уверен?

– Насчет того, пустят ли нас?

– Угу.

– Ну, как-нибудь проберемся. Может, примут за своих. Нужно же нам драматично взглянуть на город. Ну, чтобы как в книге.

– По-моему, в халате бабушки ты за шишку в газовой промышленности не сойдешь.

– Но это самое высокое здание в городе. Они обязаны нас пропустить!

– Да вроде нет.

– Не порти момент... Че врубим?

Лишь сейчас я заметил, что музыка стихла. Оскар ткнул пальцем в дисплей и отобразился список песен.

– Выбирай. Только не французскую. Они у меня уже в печенках.

– „Angel of the morning”... Или „I need some sleep”?

– Чтобы ты снова уснул? Не, спасибо.

– „Once upon a dream”, „ Summer place”, „Run cried the crawling”...

– Да ты заснешь!

– Не засну!

– Заснешь! Повеселее давай.

Я послушался. Из колонок вырывались обволакивающие звуки кларнета и рояля.

– Боооже, чувачелло, какой ты нудный. Повеселее – зачит че-нить активное! Нет, он джаз включил!

Он говорил что-то еще, но я не расслышал его претензий из-за хруста чипсов во рту. Лишь спустя некоторое время на меня снизошло осознание, как хорошо Оскар ведет машину, несмотря на отсутствие у него прав и то, что живет он в Кентервуде лишь два месяца.

– А ты неплохо ориентируешься. Откуда знаешь дорогу? - я сделал жадный глоток сладкой, освежающей газировки.

– Устраивал пару раз вылазки по городу и окрестностям.

„Райбина” от моего удивления словно застыла в горле. Я залился кашлем, упершись рукой в пыльный бардачок.

– Ты только не помри. Дороги до морга я еще не знаю.

Кашель отпустил. Я шумно вздохнул.

– Сразу до морга? То есть, в больницу ты меня уже не повезешь?

– А зачем?

– Вдруг удастся меня спасти?

Кузен издал насмешливый звук вроде „пф”, всем своим видом показывая, что ему не очень-то хотелось бы меня спасать.

– Ладно... Так что насчет вылазок? Ты один, не имея прав, брал ночью машину и...

– И ехал за город. Именно.

– А мать?

– Она еще ни разу меня не поймала. Я хорошо заметаю следы.

Не знаю, почему, но меня это успокаивало. По крайней мере, мы не застрянем где-нибудь на сельской дороге у леса, где обитают дикие звери, маньяки и алкоголики.

Хотя, о каких алкоголиках я говорю, если третьим пунктом в плане Оскара является „Паб”.

– Иии... - Оскар резко завернул вправо, - добро пожаловать в Лонбилдинг!

...

Машина затормозила прямо перед самым высоким зданием Кентервудских окрестных городков.

Лонбилдинг – настоящий „местный небоскеб” в тридцать этажей, расположившийся на границе между восточной Кентервудской и западной Кентервийльской окраинами и принадлежащий какой-то крупной газовой компании – какой именно, я не помню. Не интересуюсь газовой промышленностью.

– Ну, выходим? - уверенность из тона кузена мгновенно улетучилась.

– А может, ну его?

– Нет. Мы уже здесь... Разберемся.

Оскар хлопнул дверцей машины. Я с колотящимся сердцем поплелся за ним.

– Оскар, поправь халат!

Мы подошли к стеклянной автоматической двери.

– Если что, отдам тебя в рабство бизнесменам. Идет?

– На месте бизнесменов, я забрал бы в рабство тебя в этом одеянии.

Оскар усмехнулся. Заходя, он бросил напоследок:

– Ты уверен, что не голубой?

– Абсолютно.

...

На первом этаже было слегка мрачновато, что заставляло меня волноваться еще сильнее. Мы оказались в комнате, напоминающей фойе дорогого отеля. Вдоль стен располагались кожанные софы, кофейные столики, а в самом центре – круговая стойка регистрации.

Прямо за ней, боком к нам, сидел, ссутулившись, на удивление молодой парень лет двадцати и смотрел в экран компьютерного монитора. Нас он в упор не замечал.

Набрав побольше воздуха в грудь, я прошептал Оскару:

– Пожалуйста, скажи, что нам повезло, и ты, прямо как в книге, знаком с...

– Тодд?!

– ... этим парнем.

Я в недоумении смотрел то на кузена, то на человека за стойкой регистрации. Меня разыгрывают? Мне это снится?

– Оскар! Да ладно!

Лишь сейчас я понял, как прирывчато дышал. Лишь сейчас заметил, как вспотели мои ладони. И лишь сейчас осознал, как волновался.

Тем временем Тодд осыпал Оскара вопросами:

– Че как, чувак? Блин, так давно тебя не видел. Как с экзаменами? Готов, не? Мне-то повезло, у нас отменили, когда я сдавал... А с поступлением? На кого пойдешь? А выпускной?

Оскар бросал ему короткие ответы, периодически кивал и улыбался.

– Кстати, знакомься... Это Кристофер. Мой кузен.

Тодд словно только сейчас меня заметил.

– О... Ты не говорил, что у тебя есть кузен... И что ты транс, ты тоже не говорил.

– Я? С чего ты взял?

– Ну... Это же женский халат.

Оскар вскинул брови.

– Не зря я его надел. Столько внимания мне уделяют... А ты, Тодд, стереотипный токсик.

„Сказал «стереотипный токсик» своему отражению” - мысленно пошутил я.

– Кристофер, это Тодд. Мы с ним познакомились в пабе, куда мы потом двинемся... Слушай, чувак, ты не пропустишь нас на крышу? Чисто по дружбе.

– Спешу напомнить, тот паб находится не на небесах.

Поначалу я не понял шутки и продолжал мяться в стороне.

– Ладно, за мной.

И Тодд повел нас к лифту.

– Я думал, у богачей лифты попросторнее, - пробормотал Оскар, сжавшись между мной и Тоддом.

– Дай угадаю, еще ты думал, что они поголовно носят на запястьях „Картье” и водят „Порш”.

Кузен растерянно усмехнулся. Видимо, именно так он и думал.

– А нас точно не поймают?

Тодд снова вспомнил о моем существовании.

– Сто процентов. У них сейчас корпоратив, или что-то в этом духе... Но вы же ненадолго?

– Не-не, нам так, для галочки.

Я попытался посмотреть на него как можно возмущеннее. И ради галочки я так трясся всю дорогу?!

Лифт остановился на крыше, и Тодд вытащил из углубления в панели карточку. Без нее, как он нам пояснил, доступа в подвал и сюда нет.

Что ж, чердак – он и в Лонбилдинге чердак. И пусть на сто процентов он состоял из панорамных окон, здесь было не очень уютно.

Я прижался лбом к холодному, пыльному стеклу. Под ногами, путаясь между собой и утопая в свете фонарей, расстелилась паутина улиц сразу двух городов. Где-то, сверкнув, уносились вглубь людской цивилизации автомобили. Ритмично гасли и загорались снова вывески магазинов и кафе.

Кто-то сейчас спит. Кто-то бодрствует. Кто-то только встал, а кто-то еще не ложился. Кто-то ждет следующего дня, а кто-то надеется, что завтра не наступит. Кто-то предчувствует поражение, а кого-то поджидает триумф. Кто-то счастлив, а чья-то подушка впитывает слезу за слезой. У кого-то жизнь в самом разгаре, а у кого-то – подходит к завершению. Кто-то страдает, а кто-то наслаждается. Кто-то расслаблен, а кто-то на взводе. Кто-то не может уснуть, а кто-то надеется поспать этой ночью подольше. Кто-то рождается. Кто-то умирает.

Вот он, покрытый ночью бумажный город с такими разными бумажными людьми.

И как же приятно было смотреть на него с высоты, со стороны, как на нечто незнакомое и новое...

А за моей спиной тем временем разгорался крайне содержательный диалог:

– Помнишь Рэйчел? - начал Тодд.

– Это которая со степенью доктора наук?

–  Не помню... Ну, такая, с большой грудью.

– Да, у нее весьма впечатляющий бюст.

– Чувак, называй вещи своими словами: огромные сиськи!

– Хорошо... Так что с ней?

– Я ей встречаться предложил, а она отказала! Вполне оправдывает свое имя. Натуральная овца!

– Ладно. Жаль. Мы, наверное, пойдем. До встречи, чел. Рад был повидаться.

И с этими словами Оскар затащил меня в лифт, так ни разу и не взглянув на город.

...

– Может, объяснишь, что это была за чертовщина?

– Ты о чем?

– О Тодде, Рейчел и о том, откуда у тебя столько знакомых.

– Да говорю же: заехал как-то в бар... Ну, знаешь, чисто по приколу, и познакомился с ним. Не самый приятный тип... Отвратительный. У него здесь отец пашет, он его в Лонбилдинг и устроил, и этот сейчас от института отлынивает.

– А Рейчел?

– А Рейчел классная. Пусть я ее и знаю плохо. Они в тот день с одногруппницами отмечали что-то... Забей короче.

– Так ты на город и не посмотрел.

– И все этот чертов Тодд. Прилипчивый до невозможности!

Оскар одним укусом поглотил злаковый батончик.

– Гооят, о ехо в тюягу щуть ни захъемел.

– Чего-чего?

Воцарилось молчание. Оскар, наконец, прожевал батончик и сделал огромный глоток „Маунтин-Дью”.

– Я говорю, он еще чуть в тюрьму не сел. Ну, ходят слухи. Я бы не удивился.

Джазовая песня, которую я включил, началась сначала.

– Сейчас в бар?

– В бар! Найдем тебе таких же прекрасных знакомых, как Тодд.

Мы мчались по направлению от города. Количество фонарей постепенно сокращалось.

– А потом?

– Ну в плане же написано! В парк.

– Как в книге? В закрытый?

– Разумеется. Где там твой апельсин? Жрать хочется.

...

Я установил закономерность: каждый раз, подъезжая к очередному пункту назначения из нашего плана, меня сковывает неуверенность. И этот раз не стал исключением.

– А мы ничего не нарушаем?

– Чувачелло, по сути, я угнал тачку у собственной матери, еду без прав, мы вломились в частную собственность, и ты еще волнуешься насчет закона?

– Ну... Нам можно находиться в баре?

– А кто запретит?

Над дверью звякнул колокольчик, приветствуя нас с Оскаром.

И чем людям так нравятся бары? У самой стойки бранно кричали свора колоссальных размеров пьяных мужчин, которые смотрели на Оскара в женском халате не самым добрым взглядом; за столиками у окон сидели – а некоторые уже и лежали – девушки, перепачканные потекшей косметикой и слезами, а на них бросали похотливые взгляды пьяные старики.

Со всех сторон доносились шум и голоса, а в воздухе витали самые разнообразные запахи, в основном парфюма, пота, алкоголя и дезодоранта.

Лично меня это место скорее угнетало.

Оскар внимательно огляделся, взял меня под локоть и повел к столику, за которым сидели трое относительно трезвых девиц.

– Добрый вечер, дамы, можно нам присоединиться к вам?

Девушек это позабавило.

– Пажалста... - прогнусавила одна из них и махнула рукой в сторону диванчика.

– Я Питер, - представился Оскар, - а это... Мэтью.

– Э-э-э...

– Он мой кузен, - ну, хоть здесь не солгал.

– Местные? - спросила вторая.

– Нет, - ответил я, поняв, что нужно врать и посмотрел на Оскара. Тот одобрительно кивнул.

– Вот, решили съездить к отцу... В Лонбилдинг. Думали, устроиться к нему на работу.

– В Лонбилдинг? - двое тут же облепили кузена с обоих сторон.

– Да, он... Технический переводчик. Частенько за границу в командировки летает, вот, захотелось с ним.

– Да ну. Вы ж малолетки, - с сомнением проговорила третья – единственная, кто еще не строил глазки кузену.

Оскар печально вздохнул. Актерище!

– К сожалению, миновали те времена, когда мы были малолетками и... гоняли на родительской машине по ночам. Но соглашусь, сохранились мы неплохо.

Кузен позволил первой девушке запустить пальцы в свою шевелюру. Вторая, в свою очередь, провела ладонью по рукаву его халата.

„Неужели их не смущает его одежда?!”

Третья смотрела на нас скептически. Небось, самая трезвая.

– Будете? – вторая выдвинула бокал в центр стола. Думаю, обращалась она скорее к Оскару, нежели к нам обоим.

– Мы с Питером не пьем, - поспешил вставить я, - Следим за здоровьем.

– А сюда зачем явились? - спросила третья.

– Отдохнуть от машины. Ехали невыносимо долго, а тут – раз! – и паб.

И кузен окончательно переключился на девушек. Эх, знали бы они, что он их младшие минимум в полтора раза.

Тут ко мне обратилась третья: 

– Не верится мне, что ты совершеннолетний...

– Катарина, оставь парня в покое! - встряла первая и снова прильнула к плечу Оскара, щебеча ему что-то почти в самое ухо.

– ... И что тебя зовут Мэтью.

– Это почему же? - не сдавался я.

– Вы не одни имена свои скрываете. Думаешь, меня правда Катарина зовут?

Девушка криво усмехнулась и провела пальцем под глазом, размазав растекшуюся тушь.

– Только вот, зачем вы это делаете, я никак понять не могу... Мы-то понятно, нам наутро стыдно за пьянство станет, потому личности не раскрываем... Но вы не пьете... И еще: не надо пускать мне в уши пыль о том, что вы не здешние. И про Лонбилдинг.

– Про Лонбилдинг правда, - насчет остального врать было уже бесполезно, – Не про отца, конечно...

– А про что? Что вы едете туда?

– Оттуда.

Не знаю почему, захотелось рассказать ей все. К счастью, слушать она, судя по всему, не стала бы.

Я взглянул на Оскара. Тот нас уже не слушал. Он был ужасно увлечен „пусканием пыли в уши”.

– Меган, - третья протянула мне руку.

Я оглянулся, словно нас мог кто-то подслушать.

– Кристофер.

И пожал ей руку в ответ.

– Шестнадцать тебе хоть есть?

Я смущенно помотал головой.

– Через пару месяцев стукнет.

Она облокотилась на спинку диванчика и устало закатила глаза.

– Господи... - прошептала она сама себе.

И мне снова захотелось уйти.

Я посмотрел вокруг.

Мужчины у стойки уже не обращали внимания на Оскара и его наряд, спящих за столами посетителей стало больше, а в связи с этим тех, кто мог твердо сидеть, убавилось. Похотливые старики усмирили свои плотские желания и спешили, ковыляя, удалиться.

За окном, рядом с машинами, подозрительно озираясь, в свете фонарей стояли группами среднего возраста двое женщин, четверо мужчин и...

И кровь в моих жилах застыла. В ушах зазвенело. Кислород заледенел в легких, а мышцы затвердели от ужаса.

...

В комнате моей матери стояла фотография, сделанная, когда она приехала к Елизавете, в компании отца и беременная Карлисой. И разумеется, там был и он.

Мне показалось. Мне показалось. Мне показалось. Мне...

Нет. Не показалось. Пусть я его и не видел ни разу, это точно он. Шрам, рассекающий губу, никуда не делся. Та же сосредоточенность, что и сейчас, когда он пересчитывает купюры. Те же черные, зачесаные назад волосы. Та же бледная кожа и татуировка со змеей на предплечье. За восемнадцать лет он словно ничуть не изменился.

Это он. Или все же...

– Ос... Питер. Не согласишься удалиться на пару минут? - я постарался натянуть улыбку, но кузен уже встревожился.

– Извините, дамы, но мой кузен для меня – первое дело.

И мы поплелись в затхлый, грязный мужской туалет.

Стоило Оскару запереть за собой дверь, из уст моих вырвалось:

– Поехали отсюда.

– Чувачелло, куда?

– Домой, - снова вырвалось, - Или в парк. Подальше отсюда.

– Давай еще немного посидим. Не ломай кайф.

– Какой кайф? Сидеть среди этой грязи в компании алкоголиков?

– Не все здесь алкоголики...

– Врать обо всем на свете? - не уступал я.

– Да, чувак! Врать! В этом кайф! Они запомнят тебя, если смогут, таким, каким ты хочешь! Ты оставишь о себе нужное впечатление!  С алкоголем, или без, ты сам начинаешь верить себе, чувствовать себя удовлетворенным и самодостаточным! Ты какое-то время веришь, что ты идеальный парень с деньгами и отцом-богачем... Да, черт возьми, хотя бы просто с отцом!

– Об отце...

Оскар бросил на меня яростный, раздраженный взгляд. Я сглотнул и посмотрел за его спину, где висело зеркало. Неважно, конечно, выгляжу. Волосы спутаны, веки потемнели от недосыпа а глаза, выражающие самый искренний ужас, наполнены слезами.

Слезами.

Я плачу?

И снова мой взгляд переметнулся на Оскара. Может, не стоит говорить? Все-таки, два месяца терапии...

Сомневался я недолго. Нет, черт возьми, предупрежден – значит вооружен...

Вооружен.

– Он здесь. Твой отец здесь...

– Вроде, - совсем тихо добавил я, потому что в своих словах был абсолютно уверен.

И все звуки стихли. Казалось, все посетители бара резко умолкли, а вода перестала теч по трубам.

– Кристофер. Это не смешно. - отрезал Оскар, хотя взгляд его буквально умолял „Скажи, скажи что это шутка!.. ”

И, словно в ответ на эту невербальную мольбу, я помотал головой.

Тишина. Тяжелая. Невыносимая.

И тут он проныл:

– Я уже заказал мохито...

И затараторил:

– Бери ключи, заводи машину... Я оплачу заказ и... Домой.

– Домой, - эхом повторил я, выходя из туалета с ключами в руках.

Уже на улице, озираясь по сторонам в поисках угрозы, я пробежал по мощеной булыжником парковке, открыл дверцу (мы даже окна закрыть не догадались, не то что двери) и повернул ключ зажигания.

Сквозь окна паба я видел, как мчится к выходу, не попрощавшись с девушками, Оскар, с облегчением наблюдал, как он открывает дверь, делает шаг, второй, и...

От паники дыхание, в который раз за эту ночь, останавливается. Волосы на теле встают дыбом, сердце колотится с бешенной скоростью, отдаваясь ударами и выстрелами в ушах. Хочется кричать. Очень хочется, но вопли застывают в горле комом.

Тот, кого так боялся встретить Оскар, преспокойно вышел из тени и оказался лицом к лицу с сыном.

Явно удивленный, даже шокированный этим, он берет Оскара за плечи и медленно, почти ласково ведет в тень, по направлению ко мне. Тот безвольно, смиренно, застыв в ужасе, плетется за ним. 

Я ныряю за кресло машины, но выглядываю в щель, не в силах отвести взгляда от этого человека.

– Оскар? - вопрос звучит утверждением.

Низковатый, чуть хриплый, но нежный при этом баритон. Идеально, чтобы очаровывать клиента одним только голосом.

Кузен молчит, с ужасом взирая снизу вверх в глаза отцу.

– Что ты здесь... Это машина матери?- он кивнул в мою сторону.

Оскар отрывисто, словно шею его на мгновение свело судорогой, кивнул.

Отец вздохнул. Странно. Какой нежный, успокаивающий тон, и какой яростный вздох.

– Она здесь?

Кузен также резко отрицательно мотнул головой.

– Ясно, - он взял сына за подбородок и заставил взглянуть в глаза, - Ты у меня всегда умел веселиться, верно?

Он дружелюбно улыбнулся Оскару, а тот... Кузен сморщил лицо и зажмурил глаза так, словно последует удар. Так болезненно и беспомощно.

Но тут лицо его расслабилось. Он открыл глаза и поджал трясущиеся губы. Из глаз уже текли слезы. Оскар не двигаясь смотрел на отца вопящим, умоляющим взглядом.

И тон того вдруг резко переменился.

– Не ной! - сухо и раздраженно приказал он уже грубым голосом и отдернул руку.

И снова на место пришел он: любящий муж и ласковый отец.

– Оскар, ты ведь не проболтаешься? - он снова улыбнулся.

Кузен уверенно, почти радостно кивнул.

– Хорошо... - он погладил сына по макушке, а затем оглядел с ног до головы, особенно тщательно разглядывая бабушкин халат.

– Ты всегда умел веселиться... - эхом повторил он свои же слова самому себе.

И вдруг он выпрямился и уверенно взял сына под локоть.

– Идем.

И голову мою посетила самая безбашенная и самая правильная идея.

...

Я открыл дверцу машины и вышел.

Нет. Неправильная. СОВСЕМ неправильная.

Но назад пути нет. Отец Оскара обернулся, смерив меня таким же испуганно-изумленным взглядом, каким смотрел изначально на Оскара.

Не ожидал. Да. Он точно не ожидал.

Мои колени подкосились. Определенно нужно было сделать вид, что я ничего не знаю. Поздно. Я попытался улыбнуться, но уголки губ словно окаменели.

И потому я лишь кивнул.

Отец Оскара все понял.

Понял.

И взглянул на меня деликатно-яростно. Я – помеха. Меня не должно было здесь быть.

– Оскар, так ты не один? - сказал он сухо и вежливо, словно никакой он ни отец, а мы – лишь посторонние.

Оскар через силу обернулся на меня. Страх его дошел до финальной стадии: безразличие. Он словно смирился с тем, что его вот-вот уведет куда-то отец-наркодилер.

– И кто же это?

Я не знал, что сказать. И, раз уж я все равно рискнул, то ничего уже не потеряю.

– Я... Его кузен.

Зря. Напрасно. Не стоило...

Он убрал руку с плеча Оскара и посмотрел на меня с плохо скрытой ненавистью.

И... Опять улыбнулся. Я возненавидел эту улыбку.

– Что ж... Тогда, не буду отнимать у вас время.

И Оскар невыносимо медленно, тяжело ступая, двинулся в мою сторону.

– Оскар.

Кузен медленно обернулся.

– Я ведь не сделал тебе ничего плохого, верно? - такого повелительного голоса я еще не слышал.

Словно подсказывая перепуганному до полусмерти сыну правильный вариант, он кивнул.

И тот, как послушный ученик, согласно кивнул в ответ.

Оскар снова двинулся в мою сторону, и лишь подойдя, развернулся лицом к отцу.

Из глаз его снова потекли слезы.

А отец все еще смотрел на нас, улыбаясь.

– Прощай, Кристофер, - многозначительно произнес он, и я снова затрясся...

А после он просто развернулся и пошел прочь. Уверенно и достойно.

Вот он: бумажный человек бумажного города с пачками бумажек в карманах и бумажно-сухим голосом, повелевая которым он всегда получает то, что захочет.

Садясь в этот раз на пассажирское место, Оскар рыдал уже в голос. Задыхаясь, всхлипывая, истерически глотая воздух и периодически сглатывая слезы.

Мне пришлось сесть за руль, хотя я едва ли был в состоянии давить на педаль.

...

Ушел. Ну да. А что еще он мог сделать? Не убил бы он меня при свидетелях. И Оскара не забрал бы. Значит, все же хорошая была идея.

Окончательно я понял, что произошло, лишь сейчас. Слишком быстро. Слишком неожиданно.

Но мне не давала покоя мысль, что теперь будет. Разумеется, он покинет окрестности города. Был бы Оскар один, риск, что кто-то об этом узнает был бы минимальный. Но при этом он не собирался его оставлять. Так что, когда свидетелей двое, выбора у него просто нет.

А то, как он произнес мое имя... Он словно уже хоронил меня, и именно так я себя и чувствовал: закопаным заживо. Конечно, это лишь шок, я себя накручиваю... В открытую никто не угрожал... Но...

Оскар поднял голову. До этого он ехал, зарывшись лицом в рукава халата.

– Ты как?

Кузен всхлипнул. Слезы, как я успел заметить, уже высохли.

– Нормально... - прохрипел он.

– Оскар... Откуда он знает, как м-меня зовут? - у меня слегка дрожал голос, - мы ведь с ним никогда не виделись.

– С матерью моей ты тоже до нашего приезда знаком не был. Но она тебя знала. Он, вообще, с семьей связь поддерживал.

– Оскар... А он когда-нибудь причинял вам с матерью... Ну...

– Боль? - он шумно вздохнул. – Н-нет... С-сначала нет.

– Сначала? -переспросил я, стараясь не давить на кузена.

Оскар судорожно вцепился в бутылку „Маунтин-Дью” и сделал маленький глоток полупрозрачного напитка.

– Он нормальный был. Правда...Только последние полтора года он был в отъездах. Менял свои дилерские центры, или что-то в этом духе... Но он всегда звонил нам, обеспечивал... И мать его любила... Да и я тоже. Но она быстро стала подозревать, что что-то не так, и когда отец внезапно вернулся и предложил ей развестись, она согласилась... Мне неизвестно, откуда она узнала, что он занимается продажей всех этих веществ...

– Наркотиков?

– Не только... Но да. В основном... И отец, он...

Оскар опустошил банку с газировкой и выбросил в бумажный пакет для мусора.

– Он вернулся за ней и куда-то увез. Она вернулась через пару дней с проблемами с ментальным здоровьем и поседевшими висками... Через какое-то то время ей пришла sms от него... Что-то типа „я знаю, что ты выдашь меня, поэтому считай, что я лишь заранее тебе за это отомстил”. И все. Больше я его не видел... До этого момента.

– Он будто не боится, что его поймают... Хотя избавляется от свидетелей, он не сменил внешность, так смело разъезжает по пригородям...

– Да. Странно.

Оскар вновь на мгновение замолчал.

– Он прав.

– В чем?

– Он действительно не сделал мне ничего плохого.

Надеюсь, он сказал это только потому, что разум его еще не способен функционировать нормально.

– Ничего плохого? Оскар, два месяца терапии – это не „ничего”. Моральное насилие – тоже... Он ведь буквально потащил тебя... Не знаю, куда, но он собирался от тебя избавиться... Как от свидетеля, Оскар!

– Не факт...

– Не факт? Думаешь, он на  ромашковый чай тебя пригласил?

Оскар замолчал, уставившись перед собой. Мне стало стыдно, что я так взъелся на него.

– И я надеюсь... Ты понимаешь, что мы должны рассказать? Не знаю... Хотя бы родителям.

Кузен снова заплакал. Тихо и молча. Так, как наверное плакал бы я, если бы мой отец был  разыскиваемым преступником.

Но он кивнул. Он понимал. Он знал.

– И еще... Прости, но по городу придется за рулем ехать т-тебе.

...

Никогда бы не подумал, что такая нежная песня, как Same girl, может звучать так давяще скорбно и плаксиво. А ведь я уже настолько отошел от произошедшего, что стало казаться, что все было не так страшно, как мне это виделось.

Скажу больше, успокоился даже Оскар, хотя по измученному выражению его лица было видно, что вся терапия оказалась напрасной и накрылась медным тазом так же, как наша с ним поездка в парк.

Уже сидя на пассажирском месте, я выключил музыку. Даже тишина не давила и не заставляла переживать былое в замедленном действии так, как это делала весьма примитивная на первый взгляд слезная песня.

Кузен достал из кармана последний злаковый батончик и проглотил его, почти не жуя. Небось, упал сахар.

И больше он не издал ни звука. Как, впрочем, и я.

...

По приезду домой мы выбросили мусорный пакет с кожурой апельсина, фантиками и бутылками и вошли в особняк уже через дверь, как и положено здоровым людям.

На этот раз в гостиной было пусто и тихо. Я кинул ключи на тумбочку и опустился в кресло.

Приятной была та тишина. Совсем не пустая, в нее сливались тиканье часов, мерное дыхание старых комнат особняка, шелест глянцевых, поблескивающих в лунном свете листьев за открытым окном и бульканье воды в ржавых трубах.

Оскар умылся прохладной, так как теплая отключалась, водой, снял с плиты остывший чайник, поднял крышку и стал пить прямо из горла, периодически делая жадные вдохи.

А я все сидел. Никогда еще это кресло не было таким мягким, а атмосфера в гостиной такой чарующей.

Перед глазами все еще плавали огни придорожных фонарей, яркие лампы вывесок круглосуточных магазинчиков и темнота густой ночи.

– Чувак.

– М-м-м?

– Если ты будешь спать здесь, можно я у тебя?

– Нет... В смысле, можно, - я вдруг проснулся, - но я не собираюсь спать в кресле. У меня в комнате стоит диван.

Я с трудом поднялся на ноги. Мышцы явно протестовали.

– Тогда сгоняю за одеялом.

– Расслабься, у меня найдется. Еще разбудишь всех, пока гоняешь туда-сюда.

Я поплелся на третий этаж. Пожалуй, хождение по лестницам ночью, когда ноги еле волокутся за телом – одна из самых отвратительных пыток.

Зайдя в мою комнату, Оскар на ходу снял с себя халат, оставшись в одних пижамных шортах, и бросил его на вещевой мольберт, уже успевший, как это бывало каждую ночь, превратиться в своеобразное чудовище. Кузен словно жил в этой спальне не меньше моего.

Я нарыл в шкафу шерстяной плед и метнул его Оскару.

Когда мое тело тяжело рухнуло на кровать, в сознании сами собой стали промелькивать все события сегодняшней ночи: и дорога, и магазин, и Лонбилдинг с приставучим Тоддом, и паб, и отец Оскара, и долгая дорога домой... Все, до самых мелочей.

Все, даже...

– Оскар?

– М-м-м.

– Знаешь что?

– М?

– Мы оставили презики в машине...

И Оскар ответил мне лишь одним самым подходящим и содержательным в этой ситуации словом, которое так безудержно норовилось вырваться из моих уст всю эту длинную ночь:

– Пиздец...

И почему раньше я его недолюбливал?