Глава 1. «Погода обещает быть нормальной»
Пролог.
- Карлиса, немедленно одевайся! Мы как с тобой договаривались? Ты встаешь, идешь к Рендлтонам, берешь у них вино, БЕГОМ бежишь по магазинам и успеваешь вернуться домой с покупками ДО ОБЕДА!
Лавируя между столами, мать бесцеремонно всучила мне в руки очередной белый конверт с аляповатой оранжево-зеленой печатью и белым кружевным гербом с явно выделяющимся бурелетом.
- И если через пять минут ты не будешь стоять на пороге...
Вместо логического окончания фразы, мама умолкла. Тишина, такая тяжелая, но от регулярности и привычности своей ненавязчивая, сковала, казалось, весь наш дом. Но и он уже сроднился с подобными паузами. Правда, ничего хорошего они не предвещали. Это молчание для меня и других детей в нашей семье многозначительным отродясь не было, все предельно конкретно: если ослушался, не выполнил чего-либо, или просто оказался не в то время не в том месте - жди беды.
Как хорошо, что я не Карлиса.
Глава 1.
Шестью днями ранее.
Проснуться мне пришлось из-за пронзительного крика Марлены. Как это часто случалось, они с Джереми или Орлой не поделили место на викторианском балконе, или кто-то из них конфет съел в два раза больше остальных, или некто неаккуратный снова наступил на диск с „Мишками Гамми”, разломав его на части, или тучи сегодня слишком густые, или вентилятор на солнечной веранде – хотя сторона эта была отнюдь не солнечная – в очередной раз сломался, или какие там еще могут быть причины для скандала этой мелкой „утренневопящей заразы”. Марлена вообще росла крайне эмоциональной девочкой.
Не то что Карлиса. Моим родителям с первым ребенком в этом плане страшно повезло. Наш отец – один из немногих мужчин этого дома – до того злосчастного дня, когда он решил уйти, часто твердил Марлене, которая начинала очередную истерику, какая ее сестра „молодец”, и какая она „НЕмолодец”. Я с ним насчет этого не соглашался – пусть хоть один ребенок в нашей семейке растет открытым – но как же порой раздражали ее вопли!
Я повернулся на другой бок, приткнув оказавшееся вверху ухо краем одеяла. Крики Марлены уже переросли в протяжный, слезливый вой, незаглушаемый даже многочисленными слоями ткани.
Я с трудом оторвал голову от подушки, за ней, прикладывая такие же усилия, руку и сильно, насколько это позволяла утренняя вялость, стукнул кулаком о стену.
– Марлена! - мне странно было слышать свой хриплый ото сна голос. Он словно принадлежал кому-то другому, у кого резко возникло желание сиплым, не подходящим моей натуре басом озвучивать мои мысли. От этого я забыл фразу, – самую деликатную, которая не оставила бы пагубно влияющего на детскую психику сестры следа – заставляющую ее стать хоть чуточку менее шумной.
– Ты... Потише. Немного... Плач..?
Моя просьба прозвучала как-то вопросительно. Да уж, тот звукорежиссер неправильно выбрал для озвучки моих мыслей не только тон, но еще и интонацию.
Невольно я улыбнулся. Говорить спросонья я не могу, зато глупые шутки про то, что в моей голове живет звукорежиссер, озвучивающий мои собственные мысли – пожалуйста! Как пить дать!
Кстати, о „пить”...
– Марлен. Дай воды. - я снова стукнул кулаком по стене. Ответил мне мой младший кузен – Джереми.
– А волшебное слово?
Ну, на это я всегда знаю ответ.
– Абракадабра?
В ответ послушался дружный детский смех и, что меня особенно радовало, довольный всхлип Марлены. Хотя с кузенами и кузинами я прожил достаточно долго, младшую сестру я все же выделял по-особенному. Мне чувствовалось между нами с ней и Карлисой наикрепчайшее родство. Мы были сплочены одной проблемой, единым горем и общими чувствами.
Хотя, порой казалось, что между нами троими разделили самые разнообразные людские качества: Карлиса спокойная, нейтрально миролюбивая, рассудительная, добродетельная, юморная и порой до смешного сентиментальная. Так что, в случае личной трагедии можно нераздумывая мчаться к ней и ее плакательной жилетке.
Марлена, как это можно было понять, как раз та, кто этой жилеткой исправно пользуется. Бойкая, эмоциональная, энергичная и, даже для ее возраста, слишком импульсивная. В чувствах и позициях своих она почти наверняка еще не разобралась – сразу после просмотра „Тома и Джерри” может сначала посмеяться над котом, а затем, над ним же пролить изрядное количество слез. В этом-то и вся Марлена.
А я... Я завис где-то между ними. Нет во мне ни этой возвышенной гармонии, присущей старшей сестре, ни спектра впечатлений, которым может похвастать младшая. Я не творческий и не спортивный, а жизнь моя похожа на пешеходный переход: черный-белый, белый-черный и так изо дня в день. Я последовательный реалист, который, несмотря на образованность, даже спорить нормально не умеет.
Не смогу я, как Марлена, яростно взглянуть в глаза собеседнику, никогда не съязвлю, подобно Карлисе, так, что спорящий в следующий раз и рта не раскроет.
После выпускного меня вряд ли запомнят одноклассники: я не хулиган и не пай-мальчик, не красавец школы и не серый мышонок, не харизматичная звезда и не изгой. Учителя, в свою очередь, после долгих раздумий при упоминании обо мне все же скажут что-то вроде „А-а-а, тот смышленный парнишка из благополучной семьи? Помню-помню (нет)!”.
Проще говоря, я самый обыкновенный среднестатистический мальчишка нашего провинциального городка. Раньше меня пугала моя обыкновенность. Я рисковал прожить серую жизнь и уйти, ничем не запомнившись. Но после мне удалось научиться забивать на все это медный гвоздь. Какая, черт возьми, разница, какие ты поведешь итоги в конце, когда тебе без месяца шестнадцать?
И все-таки, кое-чем я отличался: мне удавалось прижиться в любой компании. Я мог поддержать разговор обо всем и со всеми. Старался, чтобы со мной было интересно и добивался своего. Несмотря на рутинность своей жизни я многое мог рассказать. Все-таки, не каждому доводилось жить в огромном доме со множеством родственников, половина которых – дети, часть – молодые и не очень женщины, а остальные – ворчливые старушки и Моника – та, с которой началась самая излюбленная слушателями история...
В спальню влетела Орла.
Я снова улыбнулся про себя. „Орла влетела”... Как орел... Ай, не важно.
Кузина едва не припечатала мне в лицо кружку воды и двинулась обратно из комнаты, тряхнув на последок взъерошенными короткими волосами.
И пусть не родная. Все-равно ее тоже люблю.
Уже у двери она обернулась:
– Тетушка Маргарита сказала, что ты так и не убрал из будуара свои нужности.
И вышла из моих хором.
...
Если по ту сторону текста кто-то все же запутался в моей родословной, поясняю: „тетушка Маргарита” – это наша с Марленой и Карлисой мать.
Не стоит удивляться такому разнообразию происхождений имен этой семьи... Хотя, стоит, конечно, но совсем скоро любой посторонний и не очень человек начинает к этому привыкать. К примеру, старушка Моника, моя мать и тетушка Варвара (родительница Орлы и Джереми) носят имена греческие, сам Джереми и Елизавета – самая младшая из тетушек, потому ее каждый зовет просто по имени – еврейские, бабушки Франческа и Кьяра, Оскар (единственный сын Елизаветы) и Карлиса – итальянские, Марлена – немецкое, Орла – ирландское, а я...
– Кристофер, тебе кранты! - бросил из комнаты напротив будуара Оскар и громко хлопнул дверью.
... скандинавское.
Нужностями в наше семье именовались вещи, на вопрос о выбросе которых мы – дети – обычно отвечали что-то вроде „Какой выбросить?! Мне это нада!”
И да: мне действительно нужна лягушачья икра в банке из-под шпрот. И храниться она должна именно здесь, в сыром полузаброшенном будуаре, куда попадает необходимое количество света и где поддерживается нужная температура.
Я схватил со столика банку, салфетки, миску, где собирался выращивать вылупившихся головастиков и ринулся к выходу.
Главное, не столкнуться с матерью. Главное, не столкнуться с матерью. Главное...
– Кристофер!
– Мам.
– Ты обещал избавиться от этой мерзости.
– Ну, вообще, я обещал переселить их в другое место, а не...
– Бабушка собиралась выращивать здесь... Не важно! Принесла сюда рассаду, все подготовила, а тут нá тебе! Свежевыведенное болото! Как ей это объяснить?
– Это всего лишь банка! Она стоит себе на столике, никому не мешает, а... А бабушка может выращивать свои заросли и в другом месте.
– Ну надо же! Мне она то же самое сказала! Мол, место болоту на болоте... А ее экзотической ботве нужны влага и свет.
– Моему выпускному проекту по биологии, между прочим, нужно то же самое. – как говорила однажды Елизавета, тыкай матери в лицо образованием, и она тут же пойдет на уступки.
– Твой выпускной проект по биологии может пожить в ванной...
Мама прикрыла рот рукой, словно сморозила редкостную чушь, слышать которую я не был должен.
Впрочем, меня было уже не остановить.
– Ты права. Думаю, лучше уж мыться в одной комнате с икрой, чем в джунглях из тропических помидоров ба.
– Это таксодиум двурядный! - послышался из коридора хрипящий голос бабушки.
– Франческа, сколько можно повторять, чтобы ты не подслушивала?!
Да уж, моя мама способна воспитывать даже бабушек.
...
Я стоял в ванной, перекладывая икринки из консервной банки в миску, когда в поле моего зрения снова возник Оскар.
– Чувачелло, освободи ванную... Бо-о-оже...
Лицо кузена приобрело насмешливое выражение лица.
– В твоем возрасте парни девственности лишаются, а ты с лягухами таскаешься... Прямо принц-лягушка!
С Оскаром я познакомился всего пару месяцев назад. До этого он в Кентервуде ни разу не появлялся, потому мне не довелось еще узнать его поближе, но мнение о нем у меня хоть и поверхностное, но сформировалось.
– Иди к черту, Оскар.
– Не, я серьезно. У меня в шестнадцать от девушек отбоя не было.
– То-то, смотрю, ты в это захолустье приехал. От фанаток скрываешься?
Оскар умолк. Черт, я сказанул лишнего.
...
Мой дом – 44, Корилус-вэй – находится на самой окраине Кентервуда, оплетенный с одной стороны многочисленными улочками, с другой – парками и зарослями орешника, прямо напротив особняка Рендлтонов.
Снаружи это самое обыкновенное здание, не отличающееся от других домов моего городка ничем, кроме размеров. Простая черепичная крыша, выкрашенные в белый кирпичные стены, пристроенная веранда из грубовато вытесанного дерева, резные рамы на старых окнах и небольшая наземная терасса с кубоватой капителью на кремневых колоннах и кронштейнами под потолком..
Что ж, может, на самом деле это не так уж и обыденно, но стоит вам побывать в Кентервуде – вы поймете, что так здесь выглядит каждая вторая постройка.
Но стоит зайди внутрь и побродить по коридорам, можно тут же понять, какие разные здесь живут люди.
Восточная часть второго и третьего этажа принадлежит семье тетушки Варвары. Весьма модернизированная, с просторными комнатами и светлыми коридорами. Нет в этом крыле ни единого уголка, где можно было бы припрятать свой хлам. Бедные Орла и Джереми. Должно быть, детство в таком идеальном порядке не самое яркое.
И чтобы это исправить, оба они таскаются в гости к Марлене в наше – западное – крыло тех же этажей. Здесь-то хаоса придостаточно.
Взять, к примеру, мою комнату: в самом центре ее стоит мольберт (а я совсем не художник), используемый мной в качестве шкафа. В общем, неплохая альтернатива вещевому стулу, он даже превращается по ночам в монстра с таким же успехом. Весь пол забросан резинками для волос Карлисы, принесенных семейным (в смысле, вообще каждого, от бабушки Моники, живущей здесь со времен первого владельца – она снимала здесь крыло или что-то вроде того, до Оскара) котом Гизмо. Стены украшены психоделическими плакатами времен Елизаветы (тетушки, не королевы). На подоконнике стоят каждое утро минимум четыре кружки и бутылка от „Райбины”
В общем, хлама здесь – хоть лапатой разгребай, и таких комнат в нашем крыле множество.
Если кому-то, кто придет ко мне в гости, моя комната покажется мрачноватой, значит, он точно не бывал еще в одной из самых маленьких (всего три-четыре комнаты второго этажа) частей нашего дома – в южном крыле Елизаветы. Не знаю, в каком состоянии там поддерживаются помещения. Там настолько темно, что этого попросту не разглядеть. Ну, конечно, я утрирую... Наверное... Но это действительно самая неизведанная и мрачная часть дома 44 на Корилус-вэй.
Оставшуюся часть третьего этажа делят между собой трое моих бабушек – Кьяра, Франческа и Моника. Эта часть дома, в соответствии с людьми, самая светлая (хотя все то же южное крыло) и уютная. Излюбленное место Гизмо.
А первый этаж у нас общий, и потому стиль его не самый сформированный. Вообще, весь первый этаж – это ОГРОМНАЯ гостинная, кухня, солнечная веранда, гостевая, три ванных и несколько пустых комнат, которые мы однажды пытались сдавать, но попытка успешной не являлась.
Обычно все столпотворения происходят именно здесь, на общем этаже. И, непременно, тут начиналась совместная жизнь наших семеек.
Далеко не всегда наш дом напоминал английское поместье аристократов. Я имею ввиду, раньше мы все жили по-отдельности. У каждой женщины был муж и не самый удачный брак („проклятие семейства Д'Эверли” - шутили между собой мама и тетушки, хотя, если вдуматься, смешного мало). И каждая из них в итоге оставалась с детьми одна.
Первой оказалась моя мать. Первый брак не принес ни счастья, ни детей.
Она оказывается совсем одна и на первое время, пока не найдет новое жилье, едет сюда, на Корилус-вэй, в дом 44, где снимала крыло бабушка Моника и ее муж... Нет, это было позже... В те времена ее муж уже скончался и в этом здании проживали остальные бабушки...
В общем, селиться моя мать к ним.
И объявляется у нее новый возлюбленный – в прошедшем будущем мой отец. Мама отказывается переезжать далеко, когда можно дешево купить целое крыло и не париться насчет нового места, документов купли-продажи и финансов. Отец, пусть нехотя, соглашается.
Следующей „жертвой проклятия” оказывается тетушка Варвара. У нее все выходит гораздо сложнее, ведь она на тот момент – а случилось это три года назад – уже являлась матерью Орлы и Джереми.
Она едет к матери и бабушкам и снимает там еще одно крыло, когда у хозяина дома очень кстати (да простит меня Господь, но это так) умирает в другом городе близкий. И по какой-то причине он решает переехать, выставив особняк на продажу.
И тогда-то моя семья и решает приобрести это поместье. Все-таки, и место хорошее, и корпуса отдельные, и воспоминаний с этим местом связано много, и бабушки здесь живут еще смолоду, когда мужья их еще не покинули этот свет (отчего-то, на самых старых представителей семейки проклятие не действовало).
Помнится мне, что однажды наш беспардонный радиоведущий местной линии озаглавил эту новость как „Семейство Д'Эверли окончательно захватило особняк на окраине Корилус-вэй, выселив оттуда местного олигарха”. Разумеется, каждый понимал, что он шутит, но у бабушки Кьяры было предостаточно претензий.
И все-таки, что-то подсказывает мне, что центральной причиной нашей покупки этого особняка является Д'ЭвеРендлтонская война. На самом деле, никакая это не война, скорее, обыкновенная вражда двух семей, живущих по соседству.
И это не та ярая неприязнь, когда вместо приветствия одна сторона начинает поливать вторую грязью, вовсе нет. Это было что-то большее. Немая ненависть. Слепые взгляды в сторону друг друга. Осуждение в глазах родственников, когда поднимаешь эту тему.
И ты понимаешь: случилось что-то серьезное. Настолько серьезное, что эта гуманная война длится еще со времен бракосочетания бабушки Моники и ее мужа и разгорается от молчания все сильнее.
Я всегда знал, сколько у нас общего, начиная хотя бы с того, что их особняк носит подобную историю, но никогда не понимал причины вражды. И никто не вдавался в подробности, даже бабушки.
Глупо, нелогично, неразумно запрещать нам знакомиться с соседями, говорить на эту тему, задавать в подобном ключе вопросы и без того больной бабушке Монике, но при этом не объяснять, почему.
И именно от этого мне так трудно было погасить такое непресуще сильное для меня любопытство.
Разумеется, за шестнадцать лет моей жизни в этом доме я не раз пытался познакомиться поближе с соседскими детьми, но те словно не замечали меня, а от семейства еще и влетало за это нехило.
Частенько я приставал с распроссами к бабушкам, поскольку они старше и причину вражды знают из первоисточников, а не из чьих-либо уст, но Кьяра и Франческа, что им присуще, всегда отвечали одинаково шутливо, явно уходя от темы. Моника же просто печально на меня смотрела и умолкала, а стоило мне продолжить допрос – уходила.
От матери я со своей странной любознательностью вообще не отходил.
Пока от нас не ушел отец.
Случилось это спустя всего пару недель после приезда сюда тетушки Варвары с детьми.
Причину матери с отцом развода никто не знал. Он не был абьюзером, моральным насильником, наркоманом, киминальным элементом или пьяницей. Работа у него была весьма прибыльной, а на нас с матерью всегда находилось время.
Мать на эту тему говорить также не хотела, а потому вопросов к ней было много, а внятных ответов... Пожалуй, ни одного.
Спустя два с половиной года, после развода с мужем-наркодиллером, который последние восемнадцать месяцев поддерживал с семьей отношения на расстоянии, скрывая свою новую работу, оказавшуюся незаконной, к нам переехала Елизавета. Ее Оскар переживал это долго. Два последних месяца вместо учебы в выпускном классе (он старше меня на год и должен был закончить школу уже этим летом) кузен прорабатывает у психолога криминальность деятельности отца, развод, переезд в новый город, семью, приближающиеся экзамены и выпускной.
Елизавета и Оскар были последними из переехавших, да и всех в целом родственников.
Семья Д'Эверли была в сборе.
...
Напоминая Оскару о причине его переезда в Кентервуд, я чувствовал себя как-то необыкновенно скверно, испытывал не совсем те ощущения, когда случайно делаешь больно кому-то. Сейчас проблема была общей, знакомой... Просто Оскар ощущал ее гораздо острее.
– Черт, прости, я не хотел... В смысле, хотел... То есть, хотел пошутить, а не...
Я ведь говорил уже, что не умею спорить? Так вот, извиняться я тоже не умею.
Оскар не стал выслушивать мой лепет. Лицо его пересекла натянутая улыбка.
– Прощу, чел, если ты освободишь ванную... Принц-лягушка.
И еще насчет Оскара: он единственный из моих знакомых, кто использует слово „чел” в повседневной жизни на полном серьезе.
...
Вечер выдался на удивление теплым.
Мы всей семьей сидели на терассе и пили вишневый чай с пряниками. Тетушки, мама и Кьяра с Франческой расположились за деревянным столиком, Марлена, Джереми и Орла – на полу в центре, Карлиса – на каменном ограждении, а я развалился на нижней ступени, вытянув голые ноги в нежную майскую траву, и запрокинул голову вверх, разглядывая потрепанный картуш.
Оскара нигде не было видно.
Я отхлебнул из большой кружки чай, пахнущий цветками вишни и, почему-то, скошенной травой. Мягкий ветерок ерошил мои и без того лохматые волосы, а трава приятно щекотала ступни. Была бы моя воля, застрял бы в этой временной петле субботнего майского вечера навсегда.
Отставив кружку в сторону, я в последний раз блаженно растянулся по крыльцу, встал и побрел через терассу к Карлисе.
Как это часто бывало, сидела она в наушниках, откуда доносилось до меня обрывками что-то из рока – небось, Кинкс, или что-то вроде того. Взгляд ее неподвижно замер на противоположной стороне улицы, где располагался сад Рендлтонов.
Посторонний мог решить, что она, быть может, разглядывает разнообразные диковинные растения того сада, как это обычно делала бабушка Франческа, приговаривая „понавыращивали тут”, но я то знал, что так привлекает Карлису.
Ничем не примечательный Рендлтоновский парень нашего с сестрой возраста.
У Карлисы была странная особенность: она вовсе не нуждалась в ответных чувствах. Ей плевать было, что тот парень из „вражеской” семьи, что он не ответит никогда взаимностью и что сама она, черт возьми, даже имени его не знает. Карлису это никогда не пугало.
Для нее эти любования были лишь частью образа жизни. Порой, я даже подозревал, что у нее есть распорядок дня, где одним из пунктов является „посмотреть полчасика на симпатичного мальчишку”.
В общем, Карлиса давно уже смирилась с тем, что ничего с ним ей не светит.
– Чего печалишься, Джульетта?
Карлиса усмехнулась.
– Ромео давно не выходит на излюбленное им место.
Я перевел взгляд на соседский сад. Действительно, там никого не было.
– О, Оскар, привет. - Карлиса вдруг перевела взгляд за мою спину.
Меня резко схватили за плечи сзади и потянули на себя.
– Привет, Карлиса. Я заберу твоего брата на пару минут?
– А... - завершить фразу мне не позволили.
– Я правда ненадолго.
– Да заберай. Мне он не то чтобы нужен.
– Спасибо, я его обязательно верну.
Я продолжал молча стоять в полуобъятиях кузена, ничего не понимая.
– Пойдем. - Оскар дернул меня за рукав.
...
Я тащился за кузеном до самого их южного крыла. В конце пути Оскар распахнул передо мной дверь в мрачную комнату и втолкнул внутрь.
„Он будет бить меня за утренний случай?” - промелькнуло у меня в голове. –„Да ну, вряд ли”.
–Садись.
Оскар подтолкнул меня к кровати.
– Ты как дуболом! Чего замер то?
– Ну...
Кузен швырнул в мою сторону книгой.
– Читал?
Я поднес тонкий томик к окну и слегка отдернул темную занавеску, чтобы прочесть название.
– Бумажные города? Читал. А ты это к чему?
– Завтра воскресенье, так? - вопрос ответа не требовал. – Значит, можно выспаться. Тачка у матери есть, права у меня имеются...
До меня стало доходить, что к чему.
– Ты предлагаешь выбраться ночью в город? Как в книге?
Оскар говорил возбуждено, охваченный потоком мыслей и безбашенных идей.
– Ну да, как в начале, когда Кью помогал Марго отомстить...
– И кому ты собираешься мстить? - неожиданно для себя перебил я кузена.
– Да никому! Так, погонять на машине, заехать куда-нибудь... Ты со мной?
Мы оба умолкли. В душной, темной комнате Оскара стало почти совсем тихо.
В голове моей вертелись самые разные сценарии, мысли, сомнения и желания. Периодически в сознании всплывали обрывками моменты из книги и фильма. Вспыхивали фонарями ночные дороги.
Я вдруг почувствовал это мгновение гораздо острее. Стало слышно ввзволнованное дыхание Оскара, шепот углов дома и шипящий, приглушенный голос того самого местного радиоведущего этажем выше из спальни бабушки Моники.
– Наступающее лето берет свое: последние дни весны будут жаркими – от двадцати четырех до двадцати восьми градусов Цельсия. Сегодняшний вечер не является исключением, целых двадцать три градуса тепла!.. Грядущяя ночь также не собирается становиться холодной...
Погода обещает быть нормальной...
Радио стихло. Дыхание Оскара тоже перестало быть таким громким. Шепота дома больше не было слышно, зато шум крови в ушах перерос в гул.
Я посмотрел в темные от освещения глаза Оскара. По лицу его пролегла полоса вечернего заката, проникшая в комнату через щель между занавесками. Он усмехнулся...
И губы мои исказились в ответной, сговорческой улыбке.