2 глава.
Селена
Я пробую это в первый раз. Он оказывается неудачным.
Холод кусает за кончики пальцев, и кожа саднит так, будто кто-то нарочно щиплет нервные окончания в попытке привести в чувство. Некоторые участки и вовсе горят, как если бы я хорошенько приложилась руками о что-то твёрдое. Странное ощущение. Трясясь, подбираю старую книгу, а затем переворачиваю жухлую пожелтевшую страницу. Глаза лихорадочно скользят по росчерку чернил на бумаге, будто эта книжка способна дать мне все ответы. Буквы расплываются, смазываясь. Приходится долго вглядываться, концентрируясь на тексте.
И всё равно смысл до меня так и не доходит. С губ слетает разочарованный выдох; упираюсь ладонью в пол. Лёгкая судорога пробегается по телу. Желудок скручивает спазм. Плохая идея. Очень плохая. Осознаю это в полной мере, когда виски начинают ныть от головной боли.
Я ёжусь, предчувствуя что-то нехорошее. Склонившись над книгой, силой воли заставляю себя увести голову немного в сторону от страниц, потому что в следующую секунду по библиотечной плитке ударяет пара капель — алые пятна похожи на кляксы. Влажность над верхней губой явственно отпечатывается на коже, и я подношу указательный палец к носу, стирая что-то липкое и вязкое.
Лишь затем наконец понимаю. Это кровь.
Проскальзываю пальцами чистой руки под обложку, рывком закрываю книгу. У меня снова не получилось. Снова разочарование и пустота внутри. Каждый раз я действую чётко по инструкциям, и каждый раз не получается. Как-будто чего-то не хватает.
Слабость накатывает резко, без особого промедления и чересчур остро — до черных пятен перед глазами и ощущением, будто тело весит как эта самая комната. Я невольно заваливаюсь, перекатываясь на спину. Даже учитывая старания магов огня, зимой здесь всё равно не очень-то тепло. Камень плитки с радостью принимает в себя холод и с ещё большей радостью отдаёт его любому, кто осмелится ступить на неё босыми ногами. Запрокидываю голову, прижимая указательный палец к ноздре. Ну вот! Я снова что-то делаю не так!
— Вот же чёрт, — тихо рычу я, в порыве гнева дёргая ногой и сбивая стоящую рядом чашу с водой. С визгом вскакиваю, сгребаю в охапку книгу и прижимаю её к груди, параллельно пытаясь остановить кровотечение, — почти уверена, что со стороны это выглядит максимально неловко и комично.
— Ты, наверное, не в курсе, но когда из носа идёт кровь, лучше не запрокидывать голову. Кровь потечёт по...
От неожиданно раздавшегося голоса я взвизгиваю ещё громче прежнего, разворачиваясь на каблуках туфель и слегка скользя подошвой по мокрому полу. Приходится выставить окровавленную руку в сторону, чтобы сохранить равновесие и не врезаться носом в древние фолианты.
Ничего из этого мне не помогает, так как я покачиваюсь, ударяясь щекой о полку. Глухо стону, раздражённо прикрывая глаза.
Этот день не задался с самого начала, и мне даже не стоило пытаться сделать его лучше. Утром служанка случайно разбила флакончик с духами, а другая как-то умудрилась разлить на меня сок. Потом я зацепилась рукавом за ручку двери и порвала тонкую ткань платья; прогуливаясь по Садам, повредила об острые шипы роз ещё и юбку.
Выдыхаю и перевожу взгляд на дверной проём. Александр немного помят и растрёпан, однако всё равно стоит со всем присущим ему величием. Вот же чёртова королевская кровь — везде идеален, даже когда только подорвался с кровати.
Он замечает моё негодование и растущий гнев — его брови издевательски выгибаются, уголки губ вздрагивают...
Стоит только в черноте его глаз мелькнуть моему окровавленному подбородку, как усмешка тут же освещает его бледное лицо. Проворные мужские пальцы вытаскивают из недр кафтана чёрный шелковый платок. Я сощуриваю глаза, осторожно убираю книгу на её законное место, а затем спешными шагами настигаю Принца, осторожно потянув за краешек платка. Александр разжимает пальцы, и ткань мягко выскальзывает из его рук. Тут же прижимаю платок к носу.
— Мне очень жаль, — хрипло вырывается из моего рта, когда я отступаю на шаг назад. На ощупь нахожу спинку стула, выдвигаю его и усаживаюсь. — У тебя был хороший брат. Прискорбно, что так вышло. — Сстыдливо опускаю взгляд на носки своих мокрых туфель. — А ты не очень похож на скорбящего человека.
Нужно было прикусить себе язык.
— Смерть для многих добрый товарищ, Селена. Я потерял трёх братьев, и неужели ты думаешь, что я слезливой лужицей растекусь по полу? — качает головой Принц, неспешными шагами шаркая по направлению к такому же, как у меня, стулу. — Наколдуй уже себе лёд. Приложи к носу. Тебе бы в лазарет, потому что я не уверен, что это точно поможет.
Бормотание Александра заставляет едва улыбнуться и смиренно выдохнуть. Поднимаю пальцы в воздух, чуть левее головы, и заворачиваю так, будто хочу что-то подхватить. Остатки разлившейся воды крохотными капельками собираются над кончиками моих ногтей, формируя прозрачный кубик. По его граням ползёт лёд, пробирающийся прямо внутрь; до тех пор, пока весь кубик не застывает. Я прижимаю его к переносице, ощущая колющий холод.
— Ты плохо знала моего брата, Сел. Не уподобляйся этим милым леди, которые осыпают меня и мою семью сотнями сожалеющих слов. Я весь день это слышу, меня уже тошнит. — Его непроницаемое до этого лицо внезапно кривится в наигранно-страдальческом выражении, однако Александр быстро возвращает себе привычную маску, лениво откидываясь на спинку стула и теряя тем самым осанку и всю величественность Принца.
При тусклом свете свечей, развалившись на деревянном стуле, он и правда похож на обычного двадцатиоднолетнего мальчишку. Уставшего мальчишку. Даже язык не поворачивается назвать его Принцем — чересчур измученный и слишком усердно пытается скрывать пустоту в глубине зрачка за этими ухмылками.
Он прикрывает глаза и длинные тени от ресниц падают ему на щёки, пока я, как полная дура, смотрю исключительно на него.
— Не уподобляться? Ну, только если ты назовёшь меня «милой», то тогда, может быть... — уголки его губ ползут вверх от моего шёпота, но лицо по-прежнему остается спокойным и беспринципным. — И представить страшно, сколько всего ты мог услышать за сегодня, — я скидываю туфли, вытягивая ноги на второй стул — усталость растекается вместе с кровью по всему телу. — Ты же сам знаешь, не стоит ждать ни от кого из них правды. Но я искренне сожалею о смерти твоего брата. Издалека он казался мне совсем... неплохим.
— И занудным. Это ведь он попрекал тебя выбором одежды, нет? — Александр приоткрывает один глаз и оглядывает моё платье, всем своим видом демонстрируя, как оно не соответствует принятым в Бэтллере нормам. — Несчастные случаи на охоте происходят повсеместно. Мой брат осмелился бросить вызов тому, что не мог победить. И это стало его наказанием. — Взгляд принца цепляется за что-то на столе, и он тут же выпрямляется, обхватывая пальцами шуршащие обёртки конфет. Мне бы возмутиться от столь наглой кражи моих сладостей, как Александр быстро продолжает: — Мой старший брат многого не понимал, когда намеревался связать свою жизнь с Рэддхемом.
Капельки растаявшего льда скатываются по носу, щеке, к подбородку, прокрадываются к шее. Я морщусь от холода, вздрагиваю. Александр ловко избавляет круглый шарик шоколада от обёртки, закидывая его в рот и блаженно жмурясь.
Он не особо жалует сладкое, однако сворованное прямо у меня перед носом наверняка неимоверно его привлекает. Вот только когда его рука тянется за второй конфетой, я легко подрываюсь со своего места. Практически растаявший кубик льда падает на пол. Беззвучно шлёпаю мужчину по протянутой руке. Принц дёргает ладонь на себя и играючи одаривает меня оскорблённым взглядом, переводя его на корзиночку со сладостями. Указательным пальцем подцепляю корзиночку за край и подтягиваю к себе, не сводя глаз с Александра.
— Прекрати воровать мои конфеты, — шикаю на него я, подавшись вперёд, чтобы этот шёпот выглядел особенно угрожающим. — Тебе не кажется всё это странным? За последний год из жизни ушло два Принца. По каким-то совершенно абсурдным причинам. Не боишься, что подавишься моей конфетой?
— А ты спишь и видишь мою смерть от конфетки, а? — он складывает руки на груди и показательно раскусывает подтаявший шоколад. — Тебе сейчас точно не стоит об этом думать. Лучше о том, почему у тебя не получилось вот это... — Александр кивает на разлитую по полу воду. — А я вот знаю почему. Сказать? Ай, я всё равно скажу. Ты же отвлекаешься на малейший звук в радиусе меньше полуметра. Любая магия — прежде всего наука. И ты должна...
Я устало вдыхаю и на выдохе закатываю глаза. Вновь он нудит и прочитает; переводит тему, потому что не хочет говорить о своих умерших братьях. И я даже понимаю, из-за чего.
Потому что ему, как и мне, тоже страшно. Это произошло быстро. Неожиданно. Это произошло неправильно. Я почти уверена, что не у меня одной проскакивает эта шальная мысль — что-то готовится, что-то грядёт. Что-то страшное и затяжное.
Первый Принц неудачно упал с лошади в самом начале года. Позвоночник надломился так, что он погиб практически сразу. Но именно Первый Принц, возможно, был одним из лучших наездников. Я часто наблюдала со стен Дворца, как он тренируется вместе с солдатами, обучая их премудростям верховой езды. Он не мог так просто свалиться с седла — вот так точно не мог.
Сегодня утром стены вновь содрогнулись. Второго Принца нашли в собственной спальне. Спокойный, умиротворённый, он лежал на кровати, и его никак не могли добудиться. Мёртвый. Он был уже мёртвый. На нём не нашли следов удушья или другого насилия. Его лёгкие просто перестали работать.
От всего этого бегут мурашки. Они были неплохими людьми. Не боролись за власть, терпеливо дожидались своей очереди. Учились. Жили. И в один момент их просто не стало.
Я отнимаю платок от носа, смотря на то, как влажная кровь блестит на чёрной ткани. Последний случай таит в себе ещё больше загадок, чем первый. И Александр всячески избегает моих расспросов. Не потому что он так трепетно любил второго по старшинству Принца.
Возможно, Александр просто знает чуть больше меня.
***
Я теряю счёт времени — сколько уже продолжаются мои мучения? Трое суток? Четверо? Может, неделю? После той встречи около ручья остановки стали чаще и продолжительнее, давая мне больше возможностей для прогулок. Конечно, не без сопровождения. Миша, как верный пёс, следует по моим пятам, готовый в любой момент броситься меня защищать.
А ещё я замечаю, что карету перестаёт трясти так, как в первые дни, и мне наконец удаётся нормально поспать. Вот только сны всё беспокойные и даже глупые; каждый из них сталкивает меня с тем мужчиной. Будто, встретившись с ним лицом к лицу, я открыла ящик Пандоры. И во снах, и на остановках — я везде и всюду замечаю его.
Однако он не спешит сокращать расстояние: разглядев мой силуэт, чуть склоняет в приветственном жесте голову и продолжает переговариваться с каким-либо солдатом.
В слегка прохладном воздухе чувствуются признаки наступившей весны. По моим расчётам с праздника первого дня прошло примерно около двух недель. И за это время мне так и не удалось выпытать у Миши, где они удерживают Диму.
Несколько дней я пыталась бродить по лагерю, «случайно» заглядывая в попадающиеся шатры и палатки. Не успевала я набрать более приличной скорости, как на горизонте тут же возникала хитрая мордочка Стрелецкого. Он не покидал меня ни на минуту. Над душой не стоял, но предпочитал быть где-то поблизости.
Даже сейчас, пока я опираюсь спиной о закрытую дверцу кареты и внимательно наблюдаю за жужжащим ульем из разноцветных кафтанов, он неустанно, будто на дозоре, высится рядом. Это могло бы начать меня раздражать, но вместе с Мишей я провела столько времени, что теперь это кажется абсолютно нормальным. Он связан с моей прошлой жизнью — в том ненастоящем спокойном мире.
В попытке отвлечься мне вновь приходится прибегнуть к изучению снующих туда-сюда солдат. И смотрю я на них не просто так.
— Слушай, я тут заметила кое-что, — Миша улыбается, стоит только обратиться к нему. — Почему те люди, маги или кто они там, не помогают другим? Почему они в чёрном? И почему выглядят...
— У тебя так много вопросов, — довольно протягивает Миша, сверкая зеленцой глаз. — Рад, что ты немного ожила. Это не просто «маги, люди или кто они там». Они одни из немногих, кого не коснулась магия Рураль. Нашей Королевы. За них поручился Суверенный, так что они неприкосновенны. — Стрелецкий гордо вскидывает подбородок, и даже глаза его загораются новым оттенком. — Здесь, в Рэддхеме, их называют Легион.
— Легион? — Нервно оглядываюсь на людей в чёрных одеждах: живые на фоне остальных лица; цепкие хищные глаза. — Что это? Я не слышала, чтобы о Легионе говорили в Подземном Городе. Да и Дима с Агатой о нём не упоминали.
— Легион был создан в противовес воинам из Дома Огня. Ещё когда Первый Суверенный только-только взялся за присоединение народов. Они долго не хотели идти на контакт. Вот тебе короткий экскурс в историю: тогда Легион был более... многочисленным. Сейчас это просто личная охрана Принцев, Принцесс и Суверенных. — Миша задумчиво пожимает плечами, проследив за моим взглядом. — Сначала в Легион могли вступить только те, кто обладает магией. Как правило, грязной. Сейчас же стать частью Легиона может кто угодно. Конечно, при должной подготовке. Берут и обычных людей, если они сильно того захотят. Проблемой может стать лишь наш Суверенный. Убедить его в своих достоинствах... весьма тяжело. Не все достойны носить чёрный кафтан, — понижает голос он, пока я, затаив дыхание, впитываю каждое его слово. — Я тоже часть Легиона.
От этой фразы что-то падает у меня внутри, заставляя поёжиться и расширенными от удивления глазами уставиться на Стрелецкого. Он часть Легиона. Личный пёс этого мужчины. Он гордо носит чёрный цвет, а я и не замечала этого. Скольжу по его одежде, по мечу на бёдрах. Затем мои глаза лихорадочно устремляются вверх, левее от Мишиного лица.
На парней и девушек, мужчин и женщин в таких же чёрных одеждах. Они выглядят весьма грозными и устрашающими. Их действия не продиктованы навязанным колдовством; но все они воины, холодно исполняющие приказы.
Я знаю Мишу с того времени, как открыла глаза в больнице, и для меня шесть проведённых с ним лет кажутся достаточно долгим сроком. Я не ведала о нём и половину своей жизни, пока он имел представление обо мне. Но даже так мне тяжело осознать его частью Легиона, частью этих воинов. В моих глазах он всё ещё друг, который ходил со мной в кино, слушал музыку и катался на велосипедах. Друг, ассоциирующийся исключительно с ароматом кофе и растрёпанными кудрявыми волосами.
Никак не с мечом.
— О Святые, что за взгляд такой? — весело хохочет Миша, слегка подталкивая меня бедром. — Знаешь, тебе не стоит переживать по этому поводу.
— Нет, просто я... — заламываю пальцы до едва слышного хруста в суставах. — Уже прошло так много времени. Почти три месяца. А я всё ещё как будто не я. Хочется вернуться обратно, туда, где нет проблем с магией и злобными стервами, захватывающими власть. Но вместе с тем мне кажется, что если я уйду, то потеряю что-то более важное.
Миша выдыхает так, будто за время моего короткого монолога удерживал в лёгких воздух. Я перевожу взгляд на друга, скользя глазами по его лицу. Это тот же Стрелецкий: его растрёпанные волосы, обеспокоенные зелёные глаза, даже те самые родинки. Но в то же время он мне уже чужой.
И поэтому, когда он делает шаг ко мне в надежде подарить ободряющие объятия, я резво отстраняюсь от кареты. Не из-за того, что он мне противен или что-то в этом духе. Я боюсь. Я боюсь человека, который когда-то показал мне жизнь.
Ловлю секундное замешательство в глазах Миши, однако до него мгновенно доходит смысл сложившейся ситуации. Я вижу это по его растерянному взгляду и неловкому шагу в сторону от меня. Мы разговариваем, как старые друзья, что знают друг друга не один десяток лет, но это чувство, родившееся во мне относительно недавно, отличается от дружеского. Миша оказался предателем, частью Легиона.
— Извини, я... я, наверное, поторопился, — откашливается Стрелецкий, заложив руки за спину и уставившись куда-то перед собой. — Мы скоро двинемся в путь. Суверенный поедет раньше: ему необходимо подготовить для тебя комнату во Дворце и саму Королеву. Он попросил меня привести тебя к нему. Ты согласна? Я могу придумать что-нибудь. Он не очень охотно об этом говорил, так что вряд ли будет проверять. Если не хочешь, ты можешь не...
— Нет, — неожиданно для себя протягиваю я. — Нет. Я пойду. — Подавляя скручивающий живот страх, вскидываю голову. — Веди. Я не боюсь твоего Суверенного.
— А стоило бы, — тихо говорит Миша, покорно кивая в сторону самого большого и тёмного шатра.
Я всячески старалась обходить этот самый шатёр. Настораживает не перспектива оказаться в границе плотной чёрной ткани — скорее пугает ещё одна встреча с Александром. Каждое наше столкновение отдаётся во мне странными, необъяснимыми ощущениями.
Именно это и вызывает страх. Растерянность, возникающая при пересечении с его глазами, практически сводит с ума! Я не знаю, куда себя деть, где мне хочется оказаться — поближе к нему или наоборот как можно дальше.
Переплетаю пальцы между собой, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей. Левая лопатка колет и саднит под тканью одежды. И чем ближе я подступаю к шатру, тем болезненнее ощущения; тем стремительнее пропадает вспыхнувшая было решимость. Миша останавливается неподалёку, чтобы не мешать выходящим оттуда солдатам.
Они, игнорируя меня, коротко здороваются с Стрелецким.
— Миш, — хрипло тяну я, так и не осмелившись поднять на него глаза, — я хочу домой.
Друг не отвечает. Он продолжает идти к шатру, провоцируя и меня в таком же молчании следовать за ним. На входе двое мужчин в чёрных одеждах, которые, переглянувшись с Мишей, пропускают меня и Стрелецкого. Вот только теперь замирает и сам Миша, отступая вместе с ними. Неосознанно, но я делаю шаг к нему, потянувшись пальцами к его руке, — словно желая найти у него защиты.
— Я не пойду с тобой, Сел, — качает головой Стрелецкий, смотря на меня через плечо и хватая край тёмной ткани шатра. — Тебе придётся самой справиться со злым огнедышащим драконом. — Миша слегка подталкивает меня в спину ладонью, вызывая на моих губах внезапный проблеск улыбки.
— А огонь из пасти обещаешь?
— Огонь — нет. А вот злобный оскал точно, — заговорщически подмигивает друг, отодвигая полы шатра и пропуская меня вперёд. — Морально я с тобой. Не показывай ему характер. И не забудь про обращение — Мой Суверенный, — шепчет Стрелецкий. — Давай-ка. Повтори... Я не хочу потом получить по шее.
— Кхм, ладно-ладно, поняла. — Приходится поджать губы всего на долю секунды, чтобы перевести дыхание, вдохнуть поглубже и сказать: — Мой... Суверенный?
Миша одобрительно кивает, указывая глазами на вход. Я смыкаю зубы, ныряя под полог.
Стоит только чёрному полотну опуститься за моей фигурой, как боль, прокатываясь по левой стороне спины, резко заставляет меня, выпрямившись, остановиться. Воздух с шумом выходит из плотно сжатых губ. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки — да с такой силой, что на ладонях обязательно останутся следы. Моя решительность окончательно развалилась. Хочется развернуться и что есть мочи выбежать отсюда.
— Если ты пришла поговорить, а не из любопытства... — Голос заставляет вздрогнуть, но я стойко остаюсь на месте. — Может, хочешь чай? Восточная часть славится своим чаем, тебе должно понравиться.
Мои глаза лихорадочно бегают по периметру шатра — внутри, на столе, лишь трепыхается свечное пламя. Взгляд скользит дальше, замечая и подсвечники на длинных ножках со слабо дымящимися в них огарками.
Признаюсь, мне любопытно. Я пришла сюда не для разговора, хотя всячески готова убеждать в этом и себя, и людей вокруг.
Но на самом деле мне просто любопытно.
Делаю шаг вперёд, вскидывая голову, чтобы наконец увидеть обладателя голоса. Неспешно разворачиваюсь на пятках сапог, оглядываясь вокруг. Есть... кое-что ещё. По загривку бегут мурашки; потеют ладони.
Это тени. Они клубятся по краям шатра в особенно далёких его участках. Как что-то живое. Как... как вода — поднимается и опускается, растекаясь по полу, а затем возвращается назад. Становится то прозрачной, то плотной. Словно только и ждёт звучного «фас».
— Мои люди очень ответственно относятся к задачам, что я им даю. — Голос совсем рядом, где-то за моей спиной, и я замираю, уставившись на чёртовы тени. — Даже если это заваривание чая.
Краем глаза замечаю остановившиеся рядом со мной сапоги — начищенные до блеска, хотя в этом шатре свет поглощается просто молниеносно. Не спасает даже дрожащее пламя свечи. Скольжу к чёрному кафтану, стежкам ниток, пока не натыкаюсь на отливающие золотом броши: круг солнца с лучами самой разной длины и заходящий на него месяц. А затем выше и выше, до самого лица.
Одной рукой он держит тёмное блюдце с золотой каймой, а пальцами второй обхватывает тонкую ручку фарфоровой чашки такого же цвета. Александр не смотрит на меня — его внимание приковано к теням. Он приподнимает чашку над блюдцем, поднося к своим губам и делает неспешный глоток. Его глаза тут же прикрываются в блаженстве.
— Я не разбираюсь в чае, — шепчу я, не в силах отвести взгляда от его лица.
От моих слов уголки его губ дёргаются в улыбке.
С тихом звоном чашка опускается на блюдце, и Александр протягивает руку. Замечаю перстень на его указательном пальце.
— Можешь прикоснуться к ним. Они не кусаются.
— Меня предупреждали об огнедышащем драконе.
Он словно вздрагивает. Глаза обращаются уже не к теням, а ко мне. Брови у него приподнимаются, а я прикусываю щеку, потому что вытерпеть черноту его глаз просто невозможно. Откашливаюсь, неспешно шагая в сторону клубящихся теней. Кончики пальцев слегка покалывает.
Когда я попала в Подземный Город, я впервые ощутила такой шквал магии. Тогда колдовали десятки магов. Сейчас меня окружает лишь магия Александра. И всё равно, совсем как тогда, подташнивает; точно так же кружится голова.
Я приподнимаю руку, протягивая её тьме. Ладонь обдаёт едва ощутимым холодом и магией. Приходится прикрыть глаза, чтобы справиться с головокружением. Ещё один шаг.
Но мои пальцы так и не касаются тьмы.
Она расступается передо мной, словно стайка мелких рыбок. И там, далеко, вспыхивают два золотых огонька. Так и замираю в неудобной позе, не в силах отдёрнуть ладонь и выбежать из шатра.
Живая тень начинает обретать форму. Вытягивается морда, шея. Формируется тело, тонкие и сильные ноги, хвост. Прямо передо мной вырастает лошадь. Уже знакомая мне лошадь, от которой кровь стынет в жилах.
Эклипс.
И ладно бы она была одна. Тьма стекается из самых разных точек, прямо через вход, обретая форму лошадей с блестящими золотом глазами. Они окружают меня, наступая. Мотаю головой — они повсюду. Плотные и как будто живые. Отфыркиваются, бьют копытами по полу.
И явно не рады моему присутствию.