Танец шёлка и стрелы

Под ногами трещала гнилая хвоя, склонённые ветви оставляли следы на щеках, а редкие каменные гребни, покрытые сизым мхом, казались останками старого зверя, которого когда-то пытались укротить и забыли. В этом мёртвом лесу всё напоминало о том, что было до них — и что останется после.

Цель была ближе с каждым часом — скрытая в переломе реки и деревянных балках вражеского моста. Он не был охраняем крепостными стенами, но держал на себе вес целой кампании. Пока он стоял, армия Чэн могла дышать. Сломай его — и одна из артерий перестанет гнать кровь. Вот только до моста было ещё не дойти до темноты. А идти ночью значило глупо умереть .

Привал устроили в овраге, старом, вымытом дождями и равнодушием времени. Деревья здесь не росли, были только редкие кусты. Земля была мягкая, влага выступала, будто готовая принять новые тела, и этот факт лишь укрепил решение: оставаться здесь.

Огонь разжигали долго. Ветви не хотели гореть, и казалось, что даже искры не верят, что стоит начинать. Не смотря на это, пламя всё же поднялось, неровное, полуголодное. Рядом сел Тэсэг, как всегда, с лёгкой полуулыбкой на лице. Он всегда что-то рассказывал во время готовки. Казалось, у него событий в жизни было больше чем у всех остальных членов отряда вместе взятых. Или просто было изобильно богатое воображение.

— А вот этого я вам не рассказывал, — сказал Тэсэг, когда мясо уже почти доели, а огонь щёлкал, как старая бабка, — легенду про то, как однажды Тэнгри проиграл спор собственной жене.

Чилэг поднял бровь.

— У Тэнгри жена была? — буркнул кто-то сбоку.

— Конечно! — с достоинством ответил Тэсэг. — Ты что думаешь, вечность без женщины — это вечность, а не мучение? Позор, ты что в лесу жил? Не знаешь таких простых вещей.

Он поудобнее устроился, щёлкнул суставами и заговорил с выражением:

— Так вот. В давние времена, когда небо было моложе, а люди — глупее, как ты, — кивнул он на Субэдэя, тот фыркнул, — Тэнгри сошёл с неба, чтобы проверить, как там смертные поживают. А его жена — не какая-то там, а сама Умай, богиня плодородия, детей и всех вот этих нежных, сладких чувств, — осталась на небесах, сидит на облаке, шьёт. Он ей говорит: «Я, мол, — великий Тэнгри, гляну на народ, подскажу, кого убить, кого поднять». А она ему: «Ты только не вмешивайся сильно, ладно? А то будет как в прошлый раз — одному племени дал три урожая, а другому — лишь войну и несчастье».

Алтанцэцэг еле сдержала смешок, а Тэсэг с важным видом продолжал:

— Ну и пошёл Тэнгри. Видит: один старик просит дождика. Другой — чтобы сын умнел. А третий — чтобы жена замолчала хотя бы на три дня. Тэнгри посмеялся, взял мешок дождя, кинул его старому, второму дал сон о мудрости, а третьему — ну, ты понял, просто оглушил на три дня. Всё бы ничего, да только, возвращаясь, увидел он молодую девушку, что сажала деревья одна, босиком, пела, а руки — в земле по локоть. И сердце у Тэнгри ёкнуло. Ну прям — сильно ему песня её понравилась. Так ёкнуло, что он решил: надо наградить.

— Он и говорит: «Чего хочешь, девушка?» А она ему, не глядя: «Если ты бог — сделай так, чтобы деревья мои выросли за ночь».
Тэнгри — с характером, гордый. «Легко!» — говорит. И, не думая, — бах! — деревья наутро вымахали в небеса.
Только он не знал, что Умай всё это время смотрела через облако. Видит — муж опять не сдержался, решил попусту чудеса показывать.

Тэсэг сделал паузу и заговорщически понизил голос:

— И вот ночью, когда Тэнгри вернулся домой, Умай встретила его не по-женски. Она ему не закаты закатала, а звёзды. Говорит: «Ты небеса держишь, но слова своего — не держишь. Ты бог, но с головой не дружишь». Он оправдывается, мол, помог по-доброму. А она говорит: «Да-да, я вижу, как ты ей по-доброму в душу глядел. Теперь, милый, чтобы сбалансировать, иди и помоги старухе, что живёт в горах с козой и камнем вместо мужа».

— И знаешь, что сделал Тэнгри? — Тэсэг усмехнулся. — Пошёл. Козу подоил, камень нагрел, старухе дал зёрна, что никогда не портятся. А ещё — зарёкся вмешиваться в людские дела без разрешения Умай.

— Так что, если увидите звезду, что падает странно боком — знайте, это Тэнгри снова что-то сделал без спроса. А грозу — это Умай его гонит обратно, а он гневается из-за этого.

Тэсэг замолчал, глядя в огонь, а потом добавил:

— Так что, братья мои, если не хотите, чтобы вас богиня за волосы тягала, слушайте женщин. Особенно тех, что землю держат лучше, чем вы лук.

Борэ закатил глаза.

— Никогда не слышал такой истории про богов. Ты её выдумал!

— А вот и не выдумал! Мне ещё отец рассказывал эту историю, когда я маленький был. А отец никогда не врал.

— Жена его, видимо, тоже никогда не промахивалась. — бросил Чилэг и тут же половина отряда разразилась хохотом.

Алтанцэцэг встала, всё ещё улыбаясь.

— Я отойду ненадолго. Сам, не нужно за мной идти. Ешьте сами, я не голоден.

Она шла в темноту не из страха быть замеченной и не ради тишины, а потому что ночь не задаёт вопросов, не требует объяснений, не спрашивает, кем ты стала и где ты потерялась — ночь принимает, как есть. Место, к которому она пришла, словно выбралось из старой сказки: узкая тропа между скользкими корнями, чуть дальше — гладкий чёрный камень, будто блестящий бок зверя, и за ним — озеро, к которому сбегал высокий водопад, не грохочущий, как в горах, а певучий, струящийся каскадом, похожим на длинную седую косу. Вода светилась от лунного отблеска на верхних скалах, но до самой глади не доходило ни одного луча — только лёгкая, серебряная дымка ползла по поверхности, как дыхание чего-то большого древнего и доброго.

Она сняла плащ с лёгким, почти освобождающим движением — ткань упала с плеч, как осенняя тень, и под этой простотой был скрыт странный ритуал: не разоружение, не слабость, а позволение себе быть живой. Спина, крепкая от лука и тяжёлых седел, будто расправилась сама собой, как будто кости устали от притворства. Ремни доспеха поддались неохотно — будто знали, что будут затянуты вновь. Каждый щелчок пряжки, каждый скользящий ремешок был не жестом войны, а актом возвращения к себе — не к той, кем стала, а к той, кем когда-то была. Бинты на груди сдались с тихим шорохом, и когда бинты скатились по бокам, она впервые за долгое время вдохнула глубоко, так что ребра поддались, словно удивлённо, будто сами забыли, что ещё умеют двигаться. Её не разглядывали, не оценивали, и только вода, шепчущая внизу, звала — не по имени, а по тону дыхания.

Озеро пряталось под уступом, где кусты сгибались, словно склоняясь перед кем-то большим. Алтанцэцэг ступила босыми ногами на камни, тёплые, гладкие, шершавые у кромки — и остановилась.

Вода не была холодной.

Она ждала чего угодно — резкой прохлады, пронизывающей сырости, ледяного дыхания гор — но вместо этого её встретило тепло. Она медленно вошла, до щиколоток, до колен, о пояс. Даже водопад, что стекал по склону с тихим голосом, не был ледяным. Он обнимал.

Словно сама земля, прогревшись в глубинах, решила: этой — можно. Этой — нужно.

Алтанцэцэг заходила глубже, пока не скрылись бёдра, живот, грудь. Мышцы сначала дрогнули, затем поддались. Она погрузилась с головой, волосы расплылись по воде, как трава в степи в весенний день. С закрытыми глазами она задержала дыхание — не от страха, не от привычки, а просто чтобы услышать себя изнутри.

Вода подталкивала, как будто признавала свою — и где-то среди кругов и отражений она вспомнила, как в детстве брат обрызгивал её с берега, как мать ругалась, стоя по колено, держа мокрые рукава, как отец ловил её в воде и подкидывал, будто она могла взлететь, если бы только захотела.

Ощущение чуждости, застывшее в коже, в плечах, в грудине — растворяется. Не сразу. Но как-то незаметно, будто вода, дотронувшись, медленно вымывает то, что не должно было в ней остаться: все привычки чужого имени, все приказы, от которых дрожит голос, все бессонные ночи, когда её называли "он", и она кивала, не моргнув. Здесь, в этом тёмном озере, под шелестящим водопадом и в осеннем мареве, нет больше надобности быть кем-то иным. Вода не требует доказательств. Она не смотрит, не судит, не сравнивает. Она просто есть как жизнь, как истина, как дыхание.

Её пальцы скользят по поверхности, обнимают себя, и вдруг с запозданием приходит: она не просто тело, не просто оружие. Она всё ещё женщина. Не девочка, которой больше нельзя быть, и не воительница, которой её делают каждый день — а женщина, с кожей, которая всё ещё чувствует, с сердцем, которое не забыло ритм, не сталь. "Я всё ещё женщина", — думает она, выдыхая. — "Но я так изменилась..."

Эта хрупкость — не для лагеря. Не для глаз, что ждут приказа. Не для грубых голосов, где имя должно быть острым. Это — личное. Это только для воды, которая её держит. Которая знает, как долго она несла на себе чужое имя, как тяжело быть собой в мире, где тебя не спрашивают, кем ты хочешь быть.

Она остаётся в воде ещё немного — не потому что нужно, а потому что не хочет уходить. Она знает: дальше снова маска. Снова бинты. Снова голос, что станет ниже, шаг — шире, а взгляд — тверже. Но пока она здесь, пока волны плещутся вокруг бедер, а волосы цепляются за плечи, она принадлежит только себе. Только Алтанцэцэг, не Отгонбаяр.

***

Чэн Юхуа покинула Внутренний Двор на второй день после церемонии очищения. Ни один чиновник не осмелился задать вопрос, ни один приближённый не посмел заговорить о сроках возвращения. Формально — это была поездка в Северные Предместья, в земли, пожалованные ей указом отца ещё в прошлом году, как награда за преданность и мудрость, подобающие старшей принцессе. Земли — не скромные по меркам династии, политически значимые: в них проходили караванные пути, и недавние волнения местных чиновников требовали контроля. Так гласил официальный приказ.

Но никто не верил в официальные приказы. Ни стража, ни прислужницы, ни Шуйцзин, что сопровождала её с детства. Они знали: это был не долг. Это был — исход. Не бегство, но уход в тишину. Путь, в котором каждый изгиб дороги был эхом пощечины судьбы. Не против дворца и не против мира. Против той пустоты, что осталась после.

Чэн Цзиньлун не возразил. Но это не было равнодушием.

С тех пор как дыхание младенца остановилось в руках Императрицы, и её ладони, ещё тёплые, соскользнули с подушки, он словно выцвел.

Но те, кто смотрел внимательно, видели: он больше не отстранялся от мира — он вглядывался в него сквозь туман боли. И когда в утреннем докладе назвали имя Чэн Юхуа, он поднял взгляд — впервые за несколько дней.

— Она хочет уехать? — спросил он, не гневно, не холодно. Просто... будто проверяя, действительно ли это желание, а не попытка исчезнуть.

— Да, Ваше Величество. Северные земли. Инспекция, как было запланировано, — кто-то из евнухов говорил слишком быстро, чувствуя на себе вес этого взгляда.

Чэн Цзиньлун медлил. Долго. На губах не было ни жесткости, ни привычного оттенка командной отстранённости. Только тень — не от усталости, а от чего-то более личного. А потом он тихо произнёс:

— Пусть едет.

Не как отсечение. Не как отстранение. А как благословение, завёрнутое в осторожность. Как будто хотел сказать: береги её, но знал — никто не сможет беречь Чэн Юхуа лучше, чем она сама.

Она была его единственной дочерью от Хань Хуэйжун. И теперь — последней нитью, что связывала его с той, которую он потерял. Остальные дети были сыновьями, наследниками, символами династии. Она — была сердцем. Остатком любви, которую он так и не смог спасти. И теперь, как бы ни рвалась она прочь — он отпускал не ради отдаления, а потому что доверял. Потому что теперь каждый её шаг значил больше, чем всё, что оставалось во дворце.

Тайный Совет не возражал. Вэнь Цзяолин подписал документ о миссии, не глядя. А Ло Чжэньсу лишь прошептал под нос:

— Дорога усмиряет то, чего даже смерть боится.

Так она уехала.

Сопровождала её процессия из двадцати стражей — люди проверенные, немногословные. Карета для принцессы не была вычурной — лакированное дерево, инкрустация нефритом на дверных ручках, занавески цвета сливовой тени. На крыше — герб её фамилии. Но шёлка были опущены.

Она не говорила ни слова с момента выезда. Ни в трактире у горного ручья, где старик-чиновник кланялся ей до пола, ни в тени пагоды, где слуги приносили ей лёгкий рис с лотосом. Её взгляд был направлен вперёд, но душа всё ещё стояла в той комнате, где шелк на груди Императрицы пропитывался молоком, которое никто не пил.

Шуйцзин ехала в карете вместе с Чэн Юхуа. Всегда в пределах одного дыхания. Не спрашивала. Только поправляла воротник, прикрывала плечи от ветра, держала чашу с водой, которую принцесса почти не пила. Их молчание не было холодом. Оно было завесой. Как в зале, где молятся без слов, потому что слово может осквернить покой.

Они миновали постоялые дома, где чиновники выписывали разрешения, миновали рынки, с множеством разных прилавков.

По настоянию старшего офицера их отряд свернул с главной дороги — он достал свиток времён правления прошлых императоров и указал на тропу, которая проходила сквозь ущелье. Старый путь, забытый многими, теперь вновь стал удобным объездом — для тех, кто не хочет быть замеченным. Он вёл в обход горного хребта, где мост — ключевая переправа для войска и обозов — временно контролировался военными чиновниками среднего звена, чрезмерно рьяными в проверке документов. Для таких, как Чэн Юхуа, это была возможность миновать лишние глаза и уши.

Колёса скрипели на узких каменных плитах. Лошади шли осторожно. Внизу бушевал водопад — не гневный, но неукротимый. Он пел древние песни. О тех, кто падал. О тех, кто исчезал.

Чэн Юхуа смотрела в сторону. Осень здесь была иной. Не золото — багрянец. Не свежесть — аромат гниющей травы, смешанный с хвойной терпкостью.

Колесо повозки скрипнуло на выпуклом камне, неровно подпрыгнув — и стражник, ехавший рядом, поднял руку, подавая знак: остановка. Дорога в ущелье сужалась, отряд входил в изогнутый каменный проход, где отвесные стены вздымались, как шрамы, оставленные землёй.

Шум пришёл, как дрожь земли. Сначала лёгкий, почти незаметный — будто где-то вдали сдвинули глиняный сосуд. Потом — ещё. Уже громче. Уже ближе. А затем — шквал. Не голосов, не крика. Только топот. Топот чужих ног, резкий, хриплый, уверенный. И с ним — пустота. Ни флагов, ни символов.

Из тени камней — один. Из зарослей — второй. Из за изгиба тропы — сразу пятеро. Без доспехов, но в шлемах, без гербов, но с мечами. Двигались быстро. Не как волна. Как точечный удар. Как смерть, знающая, куда бить.

Первый удар был стремительным, но не молниеносным — просто слишком выверенным. Стражник на левом фланге, молодой, но крепкий, не сразу понял, что не успевает. Он попытался сделать шаг назад, прикрыть путь к принцессе, как учили. Но клинок прошёл по его шее, как будто шёл по маслу. Кровь взметнулась в воздух, как знак — не к победе, а к началу.

— Засада! — крикнул кто-то справа. В тот же миг — лязг, шорох, топот.

Центральный клин стражи среагировал мгновенно. Старший телохранитель вскинул руку вперёд, закрывая карету, вторая пошла к поясу, где висел короткий цзянь. Клинок вышел с чистым звоном, перехват идеальный. Нападавший, шедший на них с низкой стойкой, получил стальной ответ — клинок телохранителя прошёл по его плечу, расколов кость. Тот рухнул, даже не закричав.

Один из нападавших выстрелил — целился в голову, но попал в шею стражника, который закрыл собой девушку-служанку. Он закашлялся, рухнул — но даже умирая, не выпустил меч. Другой бросился к противнику — клинок вошёл между рёбер, но убийца упал вместе с ним, вцепившись в волосы, и ударил ещё раз.

Чэн Юхуа вытащили из кареты, почти вся её стража была убита. Крик сорвался с губ принцессы.

И тут же — Шуйцзин. Тонкая, как камыш. Быстрая, как ветер в пролетах дворца. Рванулась вперёд. Между мечом и Чэн Юхуа.

Брызнула кровь. Острая, горячая, прямо на лицо принцессы. Шёлковое платье Шуйцзин побагровело на глазах. Она рухнула на колени, прижав руки к груди, а потом — к земле. Не изнемогая. А защищая. Даже мёртвая.

— Шуйцзин... — всё происходило слишком быстро. Покушение на её убийство? Но кто и зачем?

— Принцесса! — закричал кто-то. Последний из евнухов, бросившийся к ней.

Он не дошёл — стрела вошла ему в шею, с силой, от которой он сделал два глотка воздуха и захлебнулся на третьем. Его тело завалилось на колёсо повозки.

Солдаты падали один за другим — один с рассечённым черепом, другой — с пронзённой грудью. Тот, кто остался, отбивался, как зверь, но не мог сдержать натиск. И вдруг — Чэн Юхуа схватили.

Плечо. Рывок. Спина ударилась о деревянный бортик. Дыхание сбилось. В лицо — грязное железо маски, в глазах — чьи-то безымянные зрачки.

Чэн Юхуа не подумала. Удар локтем в грудь. Второй — в горло. Нападавший отшатнулся. Но за ним — сразу другой. Сильнее и увереннее. Он схватил её за талию, поднимал как трофей. Она билась, царапалась, вцепилась в ремень — тот сорвался. Она крикнула, упала — и снова поднялась. Скользнула под карету. Там — мёртвое тело. Один из её охранников. Её рука схватилась за него. Он был тёплым, но уже мёртвым. Его кровь — уже впитывалась в землю.

Принцесса почувствовала резкую боль, кто-то ударил её по голове. Вниз по лицу потекло несколько тёплых струек.

— Пусти! — кричала она, но её никто не слушал.

Кто-то сзади схватил её волосы. Она ударила назад. Пнула, развернулась. И тогда оступилась. Прямо у края. Или может её столкнули? Юхуа уже не знала.

Мир перевернулся.

Ветер. Камни. Обрыв.

Она падала.

Тело не чувствовалось. Только глухой удар в грудь от страха. Только вода, поднимающаяся навстречу, не как спасение, как смерть.

Водопад не шептал. Он ревел и бил.

Принцесса упала.

Вода сомкнулась вокруг. Ударила в голову, в спину. Она попыталась вдохнуть — рот наполнился пеной. Глаза застлало. Мир стал белым. Потом серым. Потом чёрным.

Она не кричала — уже не могла.

Только тонула.

***

Пар клубился над поверхностью, точно сны умерших, не нашедших дороги обратно. Листья медленно падали с ветвей и растворялись в воде без звука — осень собирала последнее, что можно было назвать теплом. Вся сцена, в этой естественной тишине, казалась вырезанной из другого мира. И посреди неё — Алтанцэцэг.

Она стояла на коленях, отжимая мокрые волосы, прижимая ладони к груди, где ещё ощущалось тяжёлое дыхание. Вода стекала по коже, оставляя маленькие мокрые следы на земле.

Сначала это был только треск — слабый, будто сорвавшаяся с дерева шишка или лопнувшая под ногой ветка. Она не дернулась. Только повернула голову. Потом — всплеск. Глухой. Неестественно тяжёлый. Как будто в воду рухнул целый мешок зерна. Или... человек.

Алтанцэцэг замерла. Напряглись пальцы. Напряглись плечи. Вскинутая интуиция сработала быстрее мысли. Она прищурилась, приникла ниже, прячась за кустарником, как на охоте. Кто это? Никто из её людей не должен видеть её женское тело.

Но они все довольно далеко... и кто бы стал прыгать с обрыва вниз в озеро, не зная его глубины?

Нырять сразу — было бы глупо. Это могла быть ловушка. Могла быть уловка. Она уже видела, как прячутся за криком, за телом, за кровью. Иногда смерть приходила с мольбой о помощи.

Она выждала.

Несколько долгих, тягучих ударов сердца.

Потом склонилась чуть ближе. Задержала дыхание.

Сначала она увидела ткань — тонкий, роскошный шёлк, сразу выдавший чужака. Потом — волосы. Длинные, распущенные. Затем — плечи. Белая, почти прозрачная кожа, как у людей, которых укрывает от солнца зонт и статус. Не солдат. Не разбойник.

Девушка.

Алтанцэцэг не сразу поверила глазам. Сердце её замерло. Губы чуть дрогнули — не от страха, от неуверенности. Кто это? Что делает здесь? Почему одна? Упала? Сбросили?

Но вопросов было слишком много, а времени — слишком мало.

Тело начало тонуть, быстро и неотвратимо. И тогда она прыгнула.

Вода захлопнулась над головой, и мир исчез. Ни звуков, ни запахов, ни ветра — только холод, сжимающий лёгкие, река хотела оставить в себе чужую плоть. Под пальцами — шёлк, натянутый и скользкий; под ним — рука. Алтанцэцэг ухватила крепче, чуть ниже плеча, и потянула.

Тело не сопротивлялось, но и не помогало — как если бы оно уже решило остаться. Вода тянула назад, завихрялась, как будто хотела проглотить их обеих, но Алтанцэцэг гребла, упрямо, яростно, лбом прорезая поток, пока в лёгких не заныло от нехватки воздуха. Вскоре берег — глинистый, холодный, сырой — ударил в колени. Алтанцэцэг вытащила незнакомку из воды, почти бросила её на камни, сама упала рядом — и тут же вскочила.

Мокрый ворот сорван в одну секунду. Шёлк слипся на груди, ткань запуталась, делая дыхание затруднительным, и усложняя движение грудной клетки. Она повернула девушку на бок, подложив руку под плечо, другой — с силой надавила на спину. Плеск. Хрип. Капли воды, вырывающиеся изо рта и носа. Ещё раз. И ещё.

Потом — звук.

Сначала тихий, как влажный вдох в слишком холодный воздух. Потом судорожный, резкий кашель. Чэн Юхуа согнулась, её грудная клетка содрогнулась, как будто пыталась сбросить с себя смерть. Она не открыла глаз. Даже не пошевелила головой. Только лёгкое дрожание ресниц. Тело изогнулось. Изо рта снова пошла вода. Она не кричала — не могла. Только дышала. Каждый вдох— как бой, как вызов.

Алтанцэцэг присела рядом на колени. Она больше не дёргалась, не хваталась — просто смотрела, как изо рта девушки вырывается жизнь. Шея — тонкая, напряжённая. Губы — красные. Дыхание всё ещё рваное, слабое, но оно было, а это самое главное.

Чэн Юхуа не могла пошевелиться. Её пальцы только слегка скребли землю, будто инстинктивно искали, за что уцепиться. Лицо было бледным, почти без цвета, а мокрые волосы прилипли к щекам, будто травы к телу рыбы, выброшенной на берег.

Алтанцэцэг кивнула себе: всё, что нужно, уже сделано. Она накинула на незнакомку часть верхней одежды, которую оставила на берегу ранее и быстро оделась сама.

Бинты вновь сдавили грудь. Волосы спрятались под шлем. Тело снова стало мужским, но взгляд остался женским, полным сомнений.

И, когда Чэн Юхуа чуть шевельнулась — слабый жест пальцами, почти незаметный — Алтанцэцэг снова обернулась.

Они не встретились взглядами. Ещё нет. Но этого движения было достаточно.

Алтанцэцэг не знала кто перед ней, но это и не было ей важно. Она ушла.

Где-то наверху всё ещё льётся кровь, а здесь, внизу, два жизненых пути впервые пересеклись.

Мэн Юэ есть что сказать:

Я не совсем уверена, как начинать эти строки. Как подобрать слова, которые смогут уместить девять месяцев жизни, вылитых в каждую главу, каждое имя, каждый выдох между строк.

Но, наверное, начну с главного.

Я люблю своих героев. По-настоящему. Они — не просто слова и образы. Они — мои дети. Кто-то из них упрямый. Кто-то хрупкий. Кто-то кричит, кто-то молчит. Но все до одного — живые. Они растут, делают ошибки, теряют и находят. И пока я писала, я росла вместе с ними. Иногда ругалась. Иногда смеялась. Иногда сидела в два часа ночи с руками на клавиатуре и слезами на глазах, потому что просто невозможно было иначе.

Я начала писать этот том в сентябре. Тогда всё казалось почти игрой — красивой, горящей, вдохновляющей. Но с каждой главой история становилась глубже. Темнее. Теплее. И за эти девять месяцев она стала частью меня. Это было похоже на долгую дорогу по разным временам года, в разные состояния души. Иногда с ветром, иногда в ливень. Но всегда — с любовью.

За это время было написано более 200 тысяч слов(в английской версии). Много. Очень много. Но, честно, каждое из них я написала с теплом. И всё это было бы невозможно без нескольких удивительных людей рядом со мной. Моих друзей, которые были рядом с первой главы, читали, обсуждали, вдохновляли. Которые иногда помогали с учёбой, просто чтобы я могла раньше вернуться к письму. Которые узнавали в героях себя — и, возможно, не всегда говорили об этом вслух.

А ещё — вы. Мои читатели. Мои бесценные читатели, из-за которых я старалась каждую ночь, выверяла каждую фразу, продумывала каждую деталь. Вы — причина, по которой этот текст продолжает жить. Вы — почва, в которую прорастает история. И если она когда-нибудь пустит корни по-настоящему, разрастётся, расправит крылья и полетит — это будет благодаря вам.

Я бесконечно вам благодарна.

Это был только первый том. Первая ступень, первая песня. Но история ещё не закончилась. Мир растёт, герои движутся вперёд, а я продолжаю идти вместе с ними. Обещаю — я сделаю всё, чтобы в следующих томах вы увидели ещё больше, почувствовали ещё глубже, и полюбили этих героев так же сильно, как люблю их я.

Спасибо, что вы со мной. Спасибо, что вы с ними. Спасибо, что вы здесь.

С любовью и самыми тёплыми чувствами — Мэн Юэ.