Холодная вежливость( я в рот того топтала)
— Ахуеный тип, — вспомнила я слова России и невольно хмыкнула. — Посмотрим, насколько ты ахуенный, когда мне на трибуне станет плохо.
__________________________
Я медленно открыла глаза. Не из-за будильника. Не из-за солнечного света. Не из-за того, что я выспалась. А потому что этот ёбнутый алкаш бился мне в дверь — то ли пытался разбудить, то ли поиздеваться, гандон.
— Метр с кепкой! Вставай! — рявкнул Россия за дверью так, что у меня зубы заныли.
Я накрыла голову подушкой, надеясь, что он испарится. Хрен там. Дверь открылась с таким грохотом, будто он её с ноги вынес.
— Мы через полчаса выезжаем. Если ты через пять минут не будешь стоять в коридоре, я тебя в пижаме в самолёт закину. Мне плевать, — он стоял в дверях, уже в костюме, весь такой официальный и бесячий.
— Да иди ты... — прохрипела я в подушку. — Куда мы вообще прёмся?
— В Нью-Йорк. В ООН. Будешь там куклой на витрине работать, пока я с остальными идиотами буду решать, как нам дальше жить. Шевелись!
Я заставила себя сесть. На стуле лежала какая-то шмотка — белая рубашка и штаны. На вид — жесть как неудобно. Кое-как влезла в это всё, воротник сразу начал колоть шею, как будто туда иголок насыпали. Зеркало показывало какую-то помятую девчонку, которая вообще не понимала, почему её жизнь превратилась в этот сюр.
Мы вышли на улицу. Машина уже рычала мотором. Россия всю дорогу молчал, уткнувшись в телефон. Ему явно было не до меня.
Аэропорт был пустой. Вообще никого. Только куча охраны в костюмах, которые смотрели на меня как на какую-то диковинную зверушку в зоопарке. На полосе стоял самолёт — огромный, белый. Я таких только в кино видела.
— Лезь давай, — Россия подтолкнул меня к трапу.
Внутри самолёта было слишком дорого. Кожа, дерево, везде экраны. Германия уже сидел там, что-то печатал. Он даже не поздоровался, просто сунул мне в руки бутылку с водой и какую-то пшикалку.
— Пей по чуть-чуть. Там медь. Без этого ты в Нью-Йорке просто задохнёшься через десять минут, — бросил он, даже не глядя на меня.
— Медь? Вы меня что, отравить решили? — я тупо смотрела на синие крупинки в воде.
— Если не выпьешь — сдохнешь сама. Выбирай, — Германия вернулся к своему планшету.
Я сделала глоток. Вкус — полное дерьмо. Как будто гвоздь облизала.
Весь полёт я тупо пялилась в окно. Когда под нами вылез Нью-Йорк, у меня челюсть чуть не отпала. Это было страшно. Столько бетона и стекла в одном месте я в жизни не видела. Огромные коробки-небоскрёбы торчали вверх, как будто хотели проткнуть самолёт.
Нас везли в чёрной машине с затонированными окнами. За окном мелькали толпы людей, жёлтые такси, какая-то реклама на весь дом. Всё орало, гудело и неслось куда-то. У меня уже голова начала раскалываться.
Здание ООН было огромным. Охрана на каждом шагу. Когда мы подошли к дверям главного зала, оттуда доносился такой шум, будто там стадион фанатов сидит.
— Слушай, — я дернула Россию за рукав. — А если я там облажаюсь? Или в обморок упаду?
Он на секунду замер, посмотрел на меня сверху вниз — взгляд холодный, как лёд.
— Просто стой и молчи. Если начнут орать — не обращай внимания. Я сам разберусь.
Двери распахнулись. На меня сразу вылетел шквал звуков и вспышек. Камеры щелкали, люди вскакивали, что-то кричали на разных языках. Я шла за Россией, вцепившись в бутылку с этой медной водой, и думала только об одном: «Господи, за что мне это всё?»
Мы поднялись на какую-то трибуну. США вышел вперед, широко улыбаясь, будто он на шоу пришёл.
— Леди и джентльмены! Вот она — наша аномалия!
Зал просто взорвался. Все начали орать одновременно. Какой-то мужик в первом ряду (кажется, Британия) вскочил и начал тыкать в меня пальцем:
— Вы привезли сюда заразу! Это опасно! Её надо изолировать!
Я стояла и обтекала. Они спорили обо мне так, будто я была не человеком, а каким-то вирусом в пробирке. Хотелось просто развернуться и уйти, но ноги как будто к полу приросли.
Россия шагнул к микрофону.
— Тишина! — рявкнул он так, что все сразу заткнулись. — Она под защитой конвенции. И пока она у меня — вы к ней не прикоснетесь. А если она начнет распространять заразу, то сами понимаете — я с ней сам разберусь. Нам лишние проблемы не нужны.
Я посмотрела на него. Ну класс. Стоит такой деловой. Понятно всё с ним. Защитник хренов. Ему просто надо, чтобы всё было по его правилам, а на то, что я тут стою и меня трясёт — ему вообще плевать.
Хотя мне на его месте тоже было бы плевать. Сука, почему не одна я такая лицемерная... Стою тут, изображаю из себя жертву обстоятельств, а сама ведь попёрлась, корячилась в этих неудобных штанах, лишь бы не остаться в том сером Секторе. Мы все тут стоим и врём друг другу в лицо.
Россия отошёл от микрофона, даже не глянув в мою сторону. Он просто занял своё место, скрестив руки на груди, и всё — стена. Типа, я свою часть выполнил, теперь разгребайте.
— Оля, детка, улыбнись в камеру, это исторический момент! — прошептал США, проходя мимо меня к своему креслу. Улыбочка у него была такая, будто он сейчас рекламирует зубную пасту, а не конец света.
Я промолчала. В горле колом встал этот металлический привкус от воды. Хотелось сплюнуть прямо на этот дорогущий ворс под ногами, аж зубы свело. Будь я цыганкой — назвала бы этот ковер раем, а так... просто кусок ткани, на который пялится вся планета.
В какой-то момент в голове всплыло, как мы с Катькой год назад залезли в Магнит.
«Кать! С каких пор Я должна красть чипсы лейс? А ты жвачку?» — шептала я тогда, оглядываясь на охранника.
«А потому что я думаю мозгами, а ты хер знает чем!» — огрызнулась она, запихивая пачку под куртку.
Ладно, возможно, жадность во мне всё-таки присутствует. Тогда я хотела чипсов, сейчас я хочу просто уйти отсюда живой. Масштабы поменялись, а суть та же — я опять вляпалась в то, что мне не по зубам.
На трибуне было жарко. Вспышки камер слепили так, что перед глазами плавали черные пятна. Я стояла и чувствовала себя как манекен, который забыли убрать после смены витрины.
Когда всё наконец закончилось, нас вывели через какой-то боковой проход. Россия молча тащил меня за собой, игнорируя вопли журналистов, которые лезли с микрофонами прямо в лицо.
— Мисс Потемкина! Как вы себя чувствуете?!
— Это правда, что вы аномалия?!
Я только голову ниже опустила. Засуньте себе свои вопросы в одно место. Мне бы туфли снять.
Как только мы заскочили в лимузин, дверь захлопнулась с таким приятным глухим звуком, что я чуть не разрыдалась. Тишина. В машине пахло кожей и каким-то дорогим парфюмом. Я тут же скинула эти гребаные копыта и поджала ноги под себя.
— Пей остатки, — Германия, сидевший в углу с планшетом, даже головы не поднял. — Мы подъезжаем к аэропорту. Скоро действие состава закончится, и тебя накроет. Лучше, чтобы это случилось уже в самолете.
Я посмотрела на бутылку. Там на донышке плескалась синяя муть.
— А что будет? — спросила я, чувствуя, как в груди начинает знакомо покалывать.
— Откат, — Германия поправил очки. — Твой организм поймет, что его обманули. Будет болеть всё: мышцы, голова, легкие. Будет казаться, что ты дышишь битым стеклом. Но это пройдет. Через пару часов.
— Зашибись перспектива... — я зажмурилась и допила эту дрянь. Медь на языке казалась ядом.
В аэропорту всё пронеслось как в тумане. Полоса, трап, стерильный салон самолета. Как только мы взлетели и шасси с грохотом убрались, я почувствовала первый удар. Легкие словно сжало стальными тисками. Я попыталась вдохнуть, но получился только какой-то жалкий хрип.
— Началось, — констатировал Германия, мельком глянув на меня, и продолжил что-то печатать.
Россия сидел напротив, изучая какие-то документы.
— Терпи, Потемкина. Домой прилетим — отлежишься.
Я сползла по креслу, чувствуя, как каждая клетка тела начинает вибрировать от боли.
Короче, следующие три часа я тупо пыталась не выплюнуть свои лёгкие на этот дорогущий кожаный салон. Германия сидел рядом и периодически тыкал в меня каким-то прибором, который пищал на весь самолёт.
— У неё пульс зашкаливает, — буднично сообщил он, даже не отрываясь от своего планшета.
— Жить будет? — Россия даже голову от документов не поднял. Голос у него был такой спокойный, будто он спрашивал, не подгорела ли яичница на завтрак.
— Будет. Но поболит знатно. Медь выводится долго.
Я хотела им обоим сказать всё, что о них думаю, но вместо слов из меня вылетел только какой-то жалкий хрип. Тело ломало так, будто по мне проехался каток, а потом решил вернуться и проверить, всё ли он раздавил.
— Пей, — Россия протянул мне стакан с обычной водой. Без синих точек, без всякой химии. — И не хрипи мне тут, впереди ещё пять часов лёту.
Я вцепилась в стакан дрожащими руками. Вода казалась божественной, хотя горло всё равно саднило. Я сползла пониже в кресле, глядя в иллюминатор. Там была только темень и редкие звёзды.
США в другом конце салона о чём-то громко ржал по телефону, периодически выкрикивая «Окей!» и «Ноу проблем!». Сука, как же он меня бесил своей энергией. У меня тут пол-организма в отказе, а он там чуть ли не танцует.
— Слушай, — я кое-как обрела голос и посмотрела на Россию. — Ты реально думаешь, что эти клоуны в ООН от нас отстанут?
Он наконец-то отложил свою папку и посмотрел на меня.
— Нет. Они будут копать. Будут слать комиссии, будут требовать анализы. Но теперь у нас есть бумажка. А в нашем мире бумажка — это щит. Так что радуйся, что ты не в лаборатории где-нибудь под Вашингтоном сейчас лежишь.
— Обосраться как весело, — буркнула я и закрыла глаза.
Когда мы наконец приземлились во Внуково, я уже почти ничего не соображала. Ноги были как ватные. Россия буквально выпихнул меня из самолёта в холодный ночной воздух.
— Всё, приехали. Шагай в машину, — скомандовал он.
До Сектора ехали молча. Я смотрела на знакомые серые заборы и колючую проволоку и, господи, никогда не думала, что буду так рада видеть эту унылую дыру. По крайней мере, здесь не было сотен камер и мужиков в моноклях.
Как только мы зашли в блок, я первым делом содрала с себя эту чёртову рубашку. Пуговицы летели в разные стороны — плевать.
— Потёмкина, аккуратнее, — донеслось из коридора. — Вещи казённые.
— Да пошёл ты со своими вещами! — крикнула я в ответ, натягивая своё родное, растянутое серое худи.
Оно пахло пылью и моим привычным миром. Я рухнула на кровать прямо в штанах. Туфли валялись где-то у двери. В голове всё ещё гудел Нью-Йорк, но тело наконец-то начало расслабляться.
— Ладно, — прошептала я сама себе, зарываясь носом в подушку. — Один-ноль в мою пользу. Я хотя бы не сдохла.
Где-то в коридоре Россия о чём-то спорил с Германией, слышались шаги охраны, хлопали двери. Жизнь в Секторе возвращалась в своё привычное русло. Завтра опять будут тесты, опять будут замеры воздуха, но сегодня... сегодня я просто хотела проспать лет сто.
Я зарылась лицом в подушку, пытаясь вытравить из ушей этот бесконечный гул. Перед глазами всё еще вспыхивали белые пятна от камер, а в носу стоял запах того дорогого антисептика из самолета. Бесило всё: и колючее одеяло, и тиканье часов, и то, что Россия за стенкой наверняка сейчас открыл коньяк и празднует свой «подписанный статус».
Сунула руку в карман брюк, которые так и не сняла — лень было даже пошевелиться. Пальцы наткнулись на что-то холодное и гладкое.
Вытащила. Стеклянная табличка. Маленькая такая, с гравировкой на английском. Я даже не помнила, как её смахнула со стола, когда мы уходили с трибуны. Наверное, сработал инстинкт из Магнита — если что-то лежит плохо, надо брать. На табличке было написано «United Kingdom».
— Ха... прихватила Британию в кармане, — прохрипела я, разглядывая трофей. Горло всё еще раздирало, но на душе стало чуть-чуть... прикольно, что ли. Мелкая пакость великой державе.
В коридоре послышались тяжелые шаги. Я замерла, сжав стекляшку в кулаке.
— Потемкина, ты спишь там или сдохла? — голос России звучал приглушенно, но всё равно бесцеремонно.
— Почти сдохла! Уйди! — крикнула я, чувствуя, как в легких снова что-то кольнуло.
— Германия сказал, завтра в восемь замеры. Не проспи, а то лично за шиворот потащу. И... — он замолчал на секунду. — Нормально держалась. Для метра с кепкой сойдет.
Дверь в его кабинет хлопнула. Я осталась одна в темноте, сжимая в руке украденный кусок ООН. В голове всё мешалось: Катька с её жвачкой, огромные экраны Таймс-сквер, синяя вода и этот холодный взгляд России в зале заседаний.
Интересно, если я завтра не проснусь, они сильно расстроятся или просто отчет перепишут?
В горле снова запершило. Я потянулась к тумбочке, надеясь найти там хоть каплю нормальной воды, но рука наткнулась на пустой стакан.
— Сука... — выдохнула я, закрывая глаза.
Сон накатывал тяжелый, как бетонная плита. Где-то далеко, на другом конце океана, люди сейчас обсуждали меня, строили планы, делили сферы влияния, а я просто лежала в пыльном Секторе и думала о том, что завтра опять придется пить эту гребаную медь, если Германия решит продолжить тесты.
Всё-таки ковер у них там был реально классный. Надо было и его как-то...
___________________
Привет :)
Вот короткая глава.