3 августа 1986
Дорогой Дневник!
Сейчас уже десять вечера — того самого вечера, когда я сделала глубоко несчастным Бобби Бриггса. Удивительно, но минут пятнадцать назад он позвонил мне и… путаясь в словах, казавшихся скорее продуманными, а не прочувствованными, стал извиняться за те поспешные клятвы в вечной любви, которые мне, может, было странно слышать из уст мальчишки. Наверное, эти слова должен был произнести кто-нибудь более опытный, чем он… Но все равно, сказал он, с его стороны это была сущая правда, и единственная ошибка заключалась в том, что он проявил слишком большую поспешность.
Он, похоже, составил свою речь по словарю или энциклопедии, и мне хотелось провалиться сквозь землю, только бы не слышать её. А ведь он извиняется за то, что не только я, но и любая девушка повсюду на земле, не в одном только Твин Пикс, мечтает услышать от парня. Его слова были подобраны с таким расчётом, чтобы доказать, что и сейчас, через несколько часов после оргазма, он по-прежнему любит меня. Ещё одно чудо… А чем я на него отвечаю? Я держу трубку и молчу, заглушая в себе слова любви, идущие прямо из сердца, потому что боюсь: все это часть грандиозной интриги, цель которой — вынудить меня мчаться без тормозов в первом ряду по дороге, ведущей к безумию.
Я оказываюсь в ловушке собственной души — того её уголка, который больше всего ненавижу. Это твёрдая, мужская часть меня самой. Она заявляет о себе, чтобы вести борьбу. Заявляет с внезапностью, одновременно и отрезвляющей и приводящей меня в ужас, заставляя всколыхнуться воспоминания, бередя старые раны. Борьбу за то, чтобы спасти ту Лору, которой я снова хотела бы быть. Ту, о которой все думают, что она никуда и не исчезала. Все видят девочку в лёгком летнем платьице, с развевающимися на ветру волосами, с улыбкой, словно выгравированной на моём лице, — на самом же деле её породил страх, что сегодня же вечером в любой момент за мной может явиться человек, который хочет убить меня.
Л.