В туфлях по стеклу

Утро в офисе развернулось словно на тонкой натянутой струне — едва заметное, но напряжённое шуршание перешёптывания и украдкой брошенные взгляды. Сотрудники компании словно боялись смотреть прямо на Ренату: стоит поймать взгляд — и тут же голова опускается, словно чтоб не выдать собственное замешательство и не оказаться пойманными на месте преступления.

Рената чувствовала это буквально кожей. Она прошла мимо отдела маркетинга, прижимая к себе кипу документов, планшет, дизайнерскую сумку и ключи от машины. В дверях она на секунду замерла — высокие каблуки застучали по полу, звук будто рассёк вязкий воздух приёмной. Девушка была собрана, как никогда: волосы аккуратно уложены, макияж — сдержанный, но подчёркивающий серые глаза, а из-под светлого тренча выглядывал её чёрный брючный костюм. Он сидел на ней как влитой, подчёркивая все достоинства фигуры — длинные ноги, тонкую талию, изящные плечи.

На мгновение в воздухе словно завис лёгкий аромат её парфюма — утончённый, с пряными нотами, точно вырезанный под её характер: дерзкий, соблазнительный, но не кричащий. Офисная суета слегка замедлилась, кто-то машинально отложил ручку, кто-то перестал печатать — казалось, само её присутствие вносит в пространство некую нестабильность, словно с её приходом правила переставали работать. Рената шла по коридору, чувствуя скрытую бурю на каждом шагу, будто стены шептали о ней друг другу тайны. Она услышала, как где-то рядом с кабинетом Орловского упала ручка — резкий треск, разрезавший лёгкую тишину, и тут же сдержанное: «Ой...», быстро сменившееся приглушённым, нервным шёпотом: «Тише, дура, не сейчас!»

В её любимом отделе коммуникаций атмосфера была ещё более накалённой. Как только блондинка переступила порог, словно невидимый гром загремел по всему помещению — разговоры замерли, а несколько пар глаз моментально устремились в её сторону. В воздухе повисло напряжение, словно перед взрывом.

Из-за угла, где обычно сидел Олежка — самый разговорчивый и слегка театральный из всей команды, раздался вздох, звучавший наигранно и с оттенком сарказма:

— Господи, да какого же шикарного мужика ты себе заграбастала, Рената!

Её имя прозвучало словно вызов — резкое и дерзкое, обволакивающее всё пространство вокруг. Голоса в кабинете и за его пределами будто замерли, люди словно затаили дыхание в ожидании реакции. Пара девушек, сидящих за мониторами, слегка поджали губы, стараясь сдержать улыбки, а из-за спины послышался тихий, задорный хохот.

Рената не спешила с ответом. Она медленно повернулась, уверенно держа в руках вещи — её фигура выглядела как непроницаемая броня, от которой отскакивали любые намёки и уколы.

— Олежка, — произнесла она с холодной точностью, — если ты так разбираешься в шикарных мужиках, может, объяснишь, почему ты всё ещё без них?

По комнате прокатился мягкий, едва слышный смех — лёгкий, но достаточный, чтобы разрядить атмосферу. Олежка пожал плечами, улыбнулся в ответ, но в глазах его проскальзывала ирония, смешанная с явным уважением к остроумию Ренаты.

Наталья, не отводя глаз и постукивая пальцем по обложке глянцевого журнала, с которой на неё смотрел загорелый Павел в обнимку с Ренатой, требовательно прошипела:

— Расскажи-ка нам все подробности! А то как-то скучно без сенсаций.

— Подробностей нет. Мы просто друзья. — Рената положила планшет на стол, немного расправляя плечи. — Нам весело вместе, правда. Иногда я вообще думаю, что мы с ним какие-то сиамские близнецы — уж больно похожи. Во взглядах, в юморе, даже в способностях попадать в нелепые ситуации. Но только и всего. Дружба, крепкая и долгая. Без романтики.

— Без романтики?! — завопила Катенька, округлив глаза и поднимаясь со своего кресла так резко, что сбила стаканчик с ручкой. — Да у вас на лице всё написано, милая моя! Вчера весь вечер страдала, листая ваш фотосет в статье. У него рука на твоей талии! На талии, Рената!

— Катюш, ты бы видела, где он держал руку, когда я слезала с барной стойки! — фыркнула Рената, быстро перебирая документы. — Формально — чтобы подстраховать, а по факту... ну, просто спасал меня от падения. Хотя, признаю, руки у него — ух, такие... сильные. Надёжные.

Блондинка изобразила невинный взгляд, но уголки её губ всё равно дёрнулись вверх в довольной улыбке.

— Ага, «просто подстраховал», — подхватила Наталья, не отрываясь от клавиатуры, но бросив в сторону Ренаты острый, почти сестрински ехидный взгляд. — А потом этими самыми «надёжными» руками он якобы хлопнул тебе по заднице, когда ты в такси садилась, да? Рената, ну ты хотя бы сценарий меняй. Мы это кино уже смотрели.

— Вот именно, — в то подала голос Катенька, уже выглядывая из-за монитора, глаза её лукаво блестели. — Ты хотя бы название фильма поменяй. Сейчас у нас идёт «Опасное притяжение-2: Возвращение Павлика».

Из-за перегородки поднялась голова Алевтины Степановны. Она, как всегда аккуратная, с идеальной уложенной сединой, прищурилась поверх очков и с неподдельным энтузиазмом сказала:

— А мне младший Орловский вообще нравится. И пусть я не юная барышня, но глаз у меня ещё алмазный. Павел Алексеевич — красавец, харизматичный, воспитанный. Голос у него какой! И стиль! Да и вообще — мужик не дурен собой. Образован, интеллигентен, ведёт себя корректно. Не то что многие. Посмотри, сколько женщин вокруг него вьётся, как мотыльки на свет. Это ведь показатель!

— И я бы повился, — раздался лениво-игривый голос Олега, и все дружно повернули головы. Он сидел, развалившись в кресле, как обычно, с чашкой кофе в руке и лукавым прищуром. — Жаль только, что Павлика интересуют исключительно женщины... А так я бы показал ему пару интересных мест в городе. Ну, например... спальню в своей квартире.

На пару секунд повисла громовая тишина, а потом одновременно — взрыв возмущённого смеха. Наталья театрально прижала руку к груди, словно от ужаса, Алевтина Степановна смущённо охнула, а Катька прыснула со своего места, пряча лицо за монитором.

— Олееег! — воскликнула Наталья, хлопнув его по плечу. — Ну нельзя же так! Мы тут серьёзно, по сути обсуждаем, а он — со своими фантазиями.

— А что? — невозмутимо пожал плечами Олег, пригубив кофе. — Что, помечтать уже нельзя, да? Мир давно стал толерантным, между прочим. Да и от эстетики никто не умирал.

— У тебя эстетика вечно в постель укладывается, — пробормотала Катя, смеясь. — Лучше бы поработал иногда. А то Павла в спальню, Орловского в душ, и пошло-поехало.

— Между прочим, — вставила Алевтина, на удивление серьёзно, — и Константин Алексеевич тоже ничего. Просто он, конечно, тип холодный. В нём что-то... нордическое. Но такой взгляд... таким взглядом можно и кофе в мороз превратить.

— Или превратить бедную практикантку в пар под крышей, — подхватила Рената с усмешкой, и вся компания вновь засмеялась.

Офис ожил — атмосфера в отделе с Ренатой стала чуть более дерзкой, чуть более шумной, но и бесконечно живой. Это были не просто коллеги, это был их маленький, почти семейный мир, где каждый знал слабости другого, но не спешил ими злоупотреблять. По крайней мере, не в серьёз.

Рената с шумом захлопнула одну из папок, потом с грохотом открыла другую, перебрала бумаги, зажав телефон между ухом и плечом, сделала пометку в ежедневнике — и, наконец, удовлетворённо кивнув себе, поднялась.

— Всё, мои сплетники. Я пошла. А то в кабинет Орловского лучше входить вовремя. Не хватало, чтобы он снова сверлил меня взглядом, как будто я украла у него наследство.

— Хотя бы не по заднице, как его братик, — бросила Наталья, не удержавшись, и снова вся компания разразилась хохотом.

— Уж лучше бы по заднице, чем этим взглядом, — пробормотала блондинка, взяв в руки три плотных папки, пожала губы, как перед боем, и, будто войдя в образ, направилась к двери. — Если что, вызывайте спасателей. Или несите кофе. Кому что ближе.

Дверь за ней тихо закрылась, оставив за спиной всё ещё перешёптывающуюся и улыбающуюся команду.

Коридор был длинным, освещённым мягким, почти уютным светом, но Рената шагала по нему с тем видом, будто направлялась не в кабинет руководителя, а на подиум — или в бой. Узкие брюки идеально облегали её длинные ноги, короткий жакет подчёркивал талию, и даже движение локонов на плечах казалось продуманным. На каблуках она цокала с нарочитым изяществом, как будто каждый её шаг должен был звучать как сигнал тревоги.

Но тревога жила не в её каблуках — она щемила где-то под рёбрами, разливаясь волнами под кожей. С каждым шагом всё ближе — он. Его голос. Его глаза. Его руки, которые... Стоп. Не сейчас. Не об этом.

Она выдохнула, почти незаметно, стараясь не выдать себя, но пальцы всё же сильнее сжали ремешок сумочки, а сердце, вопреки внешнему спокойствию, билось где-то в горле. Что она вообще скажет ему? Как посмотрит в глаза после всего? Или сделает вид, что ничего не было?

«Он, наверное, тоже всё уже забыл. Мужчины вообще забывают быстрее», — пробормотала она себе под нос и тут же сама себя мысленно шлёпнула по лбу. Глупо. Детский сад. Она — взрослая девушка, между прочим. Не девочка влюблённая. Хотя...

Блондинка замедлила шаг, словно оттягивая момент встречи, давая себе ещё пару секунд на выдох, на внутреннюю перестройку. Снаружи — ледяное спокойствие. Внутри — хаос, пульс и желание свернуть обратно, пока ещё можно. Но нельзя.

Подходя к дверям с табличкой «Константин Алексеевич Орловский», Рената мысленно прокручивала возможные сценарии входа. Улыбнуться игриво? Сделать вид, что ей нет дела? Или напротив — войти с холодной деловитостью, демонстрируя, что ничего особенного между ними не было. И всё же пальцы предательски заныли от напряжения, прежде чем дотронуться до ручки.

Но дотронуться не успела.

Как по таймеру, из бокового коридора вышла фигура, ставшая преградой ровно в нужный момент. В два метра от цели. Прямо в центре коридора. Идеально выверенное столкновение.

Рената остановилась, шагнув на полусогнутых и чуть не врезавшись — не в стену, а в идеально уложенное, уверенное «Я» в бордовом.

— Серьёзно?.. — почти шёпотом выдохнула она, моргнув, будто пытаясь проверить, не глюк ли это.

Перед ней стояла старшая сестра.

Не просто стояла. Она выжидала. Это было не совпадение, не случай. Это был тщательно выверенный манёвр — с таймингом, постановкой и мизансценой. И Рената, ценитель красивых картинок, сразу поняла: её сестра подготовилась.

Волосы у Елены, всегда собранные в строгий пучок, теперь каскадами мягких, блестящих локонов спадали на плечи. Макияж — деликатный, но точный: стрелки вытягивали взгляд, тени подчёркивали разрез глаз, губы — ровные, тёплые, матовые. А платье... Господи, это было её платье. Не буквально, а по духу. Бордовое, плотное, с подчёркнутыми линиями талии и грудью, открытыми ключицами и тем самым неуловимым балансом между элегантностью и вызовом.

Рената замерла, скользнув по образу сестры взглядом с такой откровенной дерзостью, что проходящая мимо сотрудница чуть не выронила папку. Та ускорила шаг, чувствуя, что в воздухе повисло нечто ядовито-электрическое.

Рената приподняла бровь и облокотилась на косяк, выдавая свою фирменную полуулыбку — лёгкую, язвительную, немного лукавую.

— Ух ты, — протянула она с заметной долей яда. — А это что у нас за метаморфозы? Леночка, ты что, решила взять меня за эталон?

Она свистнула сквозь зубы, покачав головой. Глаза блестели — с интересом и настороженностью одновременно. Похоже, утро обещало стать ещё веселее.

Но Елена и бровью не повела. На её лице появилась тонкая, почти лениво-хищная улыбка. Та, которой улыбаются не ради расположения — а ради демонстрации превосходства.

— Иногда полезно смотреть на ошибки младших, чтобы не повторить их, — отозвалась она с почти ласковой интонацией, в которой сквозила лёд и сталь. — Ты, похоже, до сих пор не поняла, что не платье делает женщину красивой. А вот ум и воспитание — да. Хотя... тебе об этом не с кем поговорить. Согласна?

Слова впились, как иглы под ногти. Но Рената не отвела взгляда. Наоборот — выпрямилась, шагнула ближе. Они стояли почти нос к носу, две зеркальные противоположности, две версии женственности, две стихии, готовые вспыхнуть.

— Ага, — сдержанно усмехнулась младшая. — Только вот твой «ум» как-то не спасает тебя от уныния. Ты сегодня впервые выглядишь как женщина, а не как корпоративный дрон с амбициями. Поздравляю, настоящий прорыв.

— Как мило. Значит, моё платье тебя впечатлило? — Елена медленно моргнула, заправив прядь за ухо. — Спасибо. Только знай, я не собираюсь привлекать мужчин дешёвыми приёмами вроде твоих. Я умею интересовать. А ты — разве что удивлять. Иногда — омерзительно, но всё же.

Рената вскинула подбородок.

— Лучше быть омерзительной, чем незаметной. А то я начинаю забывать, как ты выглядишь. Всё чаще вижу только твою спину — когда ты исчезаешь. Что-то прячешь, сестричка?

В уголках губ Елены появилась новая улыбка — на этот раз без тени сочувствия.

— Я не прячусь. Я просто выбираю общество, где умеют слушать не только себя. И где разговоры не сводятся к цвету ногтей или бренду новой сумки. Попробуй, тебе понравится. Правда, для начала придётся научиться молчать.

Пауза. Молнии между взглядами.

И Рената, хмыкнув, шагнула вбок, чтобы обойти сестру.

— Знаешь, Лен, ты всегда умела красиво жалить. Только жаль, что жужжишь громче, чем кусаешься. Но ничего. Битву образов ты сегодня, может, и выиграла... Но война — ещё впереди.

В кабинет они ввалились почти с грохотом, как две волны, разбившие ровную гладь офисной тишины. Дверь не просто открылась — она распахнулась настежь, пропуская внутрь сразу две фигуры, каждая из которых мгновенно притягивала к себе внимание. Елена — строгая, собранная, как всегда безупречная. И Рената — живая искра в брючном костюме, идущем ей с пугающей дерзостью.

В центре просторного кабинета, залитого мягким, ровным светом потолочных светильников, царила деловая, почти стерильная тишина. За массивным столом из тёмного дуба, с идеально выстроенными стопками папок и кристально чистым монитором, сидел Константин. Его рука с длинными пальцами скользила по сенсорной панели, выстраивая на экране графики. Он был полностью погружён в дело: строгая линия бровей, сосредоточенный прищур, сдвинутые губы. Справа от него, опершись локтем на край стола, стоял Павел — в деловом костюме, но с привычной лёгкой небрежностью в позе. Он что-то тихо комментировал, водя пальцем по диаграмме на экране.

Щелчок ручки двери. Павел первым повернулся к звуку — и замер на секунду, разглядывая двойной сюрприз. Его брови поползли вверх, губы тут же растянулись в широкой полуулыбке, и он с усмешкой откинулся назад.

— Появление сразу двух Астаховых в одном кабинете — это, я бы сказал, официально опасно, — заметил он, обвёл их взглядом и хмыкнул. — И эстетически убийственно. Осторожно, Константин, нас могут не спасти.

Глаза Павла с интересом прошлись по обеим девушкам: Елена — сдержанная, идеальная, словно сошла с презентации инвестиционного форму в Vogue; и Рената, яркая, дерзкая, с сияющим взглядом и чуть нахальным разворотом плеч.

Константин не сразу поднял глаза. Закончил линию на экране, нажал пару клавиш, потом, словно нехотя, повернулся к двери. Его взгляд упал на Елену — быстро, машинально. Он на долю секунды задержал его на её лице, вежливо, сухо. Отметил.

И только потом — увидел Ренату.

Она шла по кабинету, будто не просто несла в руках ворох документов, а участвовала в каком-то абсурдно-грациозном марафоне — между катастрофой и торжеством. Прижимая к груди охапку папок, бумаг и стикеров, она балансировала на тонкой грани: один лист уже почти выпал и висел на самом краю, как белый флаг капитуляции, но Рената упрямо его игнорировала.

Её лицо было предельно сосредоточено, почти комично серьёзное — брови сведены, губы поджаты, взгляд вперёд, в точку, словно она шагала по канату. Но в этом было что-то... завораживающее. Без грамма кокетства, но с такой органичной, почти небрежной женственностью, которая рождалась в каждом движении её тела — не нарочно, а будто по умолчанию.

Она шла, не обращая ни малейшего внимания на мужчин в кабинете. Ни на Павла, который проводил её взглядом с лёгкой ухмылкой. Ни на Константина, сидевшего в кресле с видом человека, которого едва ли можно чем-то удивить — до этого момента.

А он... он смотрел.

Смотрел, как двигаются её ноги — длинные, стройные, обтянутые тёмной, почти шелковистой тканью брюк, которая в движении ложилась в мягкие складки, подчёркивая изгибы, которые сложно было не заметить. Походка её была всё, что угодно, только не офисной: свободная, плавная, немного дерзкая. Бёдра двигались слишком по-женски, слишком естественно, чтобы соответствовать правилам приличия, продиктованным дресс-кодом и холодным корпоративным этикетом.

Каждый её шаг звучал в нём, как гулкий аккорд, разбивающий привычный ритм дня.

Она даже не смотрит на меня, — подумал он, и почему-то это бесило его больше всего.

Она не пыталась произвести впечатление. Не строила глазки. Не заигрывала. Она просто шагала. Но так, как будто этим шагом меняла воздух в комнате. Меняла его дыхание. Меняла его самого.

Константин буквально ловил каждое движение — плеч, коленей, чуть склонённой головы, ловко прижатой стопкой документов. Словно боялся моргнуть, боялся упустить момент.

Как, чёрт возьми, она вообще это делает?

Елена это заметила. Конечно же заметила.

Она увидела всё — как он смотрел, как его взгляд буквально впивался в Ренату, скользя по ней с таким нетерпеливо-сдержанным вниманием, словно перед ним не сестра его невесты, а редкая дичь, которую он вот-вот пустится ловить.

Её глаза в один миг превратились в ледяные осколки, жёсткие, пронзительные, холодные до боли. Под скулой дёрнулась жилка, а челюсть сжалась так, что в висках зазвенело — будто её зубы, незримо сцепившись, вот-вот треснут от перенапряжения.

Она метнула взгляд в спину Ренаты, пронзив её, как иглой. И тотчас — в лицо Константина. Убийственный, спокойный, замкнутый, как лёд, который всё равно рано или поздно треснет. Он не замечал. Или, что было в тысячу раз хуже, делал вид, что не замечает.

Он не моргнул, не дрогнул, даже не отвёл взгляда тогда, когда Рената, наконец дойдя до конца длинного стола, с нарочитым шумом бухнула кипу бумаг на стеклянную столешницу. Бумаги разлетелись веером, будто салют. Один файл, не удержавшись на гладкой поверхности, с ленивым глухим шлепком съехал на пол.

Константин вздрогнул. Будто вынырнул из воды. Или очнулся после самого настоящего гипноза.

— Простите, — сказала Рената, даже не взглянув на него. Голос её был ровным, небрежным, с лёгким оттенком насмешки. — У меня руки не как у офисного клерка.

Она села — будто не в офисе, а в своей комнате, в обнимку с подушками. Перекинула ногу через ногу, слегка отклонившись назад в кресле. Небрежно поправила прядь волос, выскользнувшую из высокого пучка. Пиджак разошёлся на груди, открыв тонкую линию шеи, ключицы и край белой полупрозрачной блузки.

Константин сглотнул. Машинально. Глубоко. Будто горло внезапно сжалось. Его пальцы сжались на столешнице. И лишь спустя мгновение он — с трудом, почти насильно — вернул себе лицо. Ровное, холодное. Как надо.

Павел, стоявший сбоку, сцепил руки за спиной и медленно качнулся вперёд, словно пытаясь нащупать почву. Его взгляд метнулся от Елены — к брату. От брата — к Елене.

А вот она, Елена, стояла, словно статуя — белая, мраморная, с внутренним пламенем, которое не освещает, а сжигает. Ни слова. Ни вздоха. Ни жеста. Но глаза — её глаза горели так, что воздух вокруг словно бы дрожал, искрился, и было ощущение, что стоит только прикоснуться — обожжёт.

Она уже не злилась. Нет. Злость — это эмоция, её можно выразить. Это можно выплеснуть, прокричать, швырнуть в кого-то. А это... это было тихим, беззвучным, яростным огнём, который выжигал её изнутри.

Павел тяжело вздохнул, отступил на шаг назад. И на одно короткое мгновение захотел просто исчезнуть. Раствориться в стене. Или хотя бы оказаться где-нибудь — в другом городе, в другом измерении, в каком-нибудь складе, полном коробок, где нет ни Кости, ни Елены, ни уж тем более Ренаты. Потому что в этом кабинете, полном стекла и напряжения, воздух казался слишком плотным. Слишком заряженным. И он знал, что дальше будет только хуже.

— Так, — наконец произнёс Константин.

Голос его прозвучал не громко, но в помещении, наполненном давлением невыраженных эмоций, он разрезал воздух почти физически. Он сидел с прямой спиной, будто пытался удержать самообладание в каждой мышце. Но всё же взгляд — этот упорный, тёмный, слишком внимательный — снова метнулся к Ренате.

Задержался на долю секунды дольше, чем должен был. И только потом он, словно вспомнив, что здесь не один, отвёл глаза, медленно поднимаясь во весь рост.

Движение получилось чуть более резким, чем он рассчитывал, и спинка кресла едва слышно качнулась назад. Внутри него будто всё сжалось в тугой узел — это чувствовалось даже в том, как он выпрямил плечи и сцепил руки на уровне живота, точно так же как делал в самых жёстких переговорах.

— Павел, Елена, — он повернул голову, но не весь корпус, — к вам дело.

Младший брат тут же подался вперёд, будто выдернутый из неудобного сна. Он, конечно, всё видел. С самого начала. И как брат смотрел. И как Елена напряглась. И как Рената сидит — будто ей тут и место.

И именно поэтому он, с той самой обезоруживающей ухмылкой, которую обычно использовал, чтобы разрядить обстановку, хмыкнул:

— Куда едем?

Голос у него был лёгкий, почти игривый. Павел явно надеялся, что хоть немного скинет этот липкий, наэлектризованный туман, сгустившийся между тремя главными действующими лицами этой затянувшейся сцены.

Но Константин не поддался. Он не улыбнулся. Не поддержал. И даже не повернулся полностью к брату.

— К инвесторам, — произнёс он сдержанно, но с нажимом на каждом слове. — Им нужно предоставить предварительный пакет предложений по проекту «Север».

На этих словах он снова — нет, всё-таки снова — коснулся взглядом Ренаты. Быстро. Краем глаза. Но достаточно, чтобы это бросилось в глаза каждому, кто следил за ним. А таких в комнате было минимум двое.

Он словно проверял, услышала ли она. Поняла ли. Почувствовала.

— Вы справитесь вдвоём, — добавил он, окончательно переключившись на сухой деловой тон. И всё же в голосе ещё оставалось это напряжение, это тугое, сдержанное напряжение, которое срывается либо в приказ, либо в желание схватить кого-то за запястье.

Он не уточнил, кто из них должен вести. Кто — говорить. Кто — убеждать. Он просто поставил точку. Как ставят печать. Как закрывают ящик, в который только что засунули слишком опасную вещь.

А воздух в кабинете, между тем, всё ещё дрожал.

                                                                        ***

Щелчок каблуков отозвался эхом в просторном кабинете, словно громкий аккорд в тишине симфонического зала. Дверь за Павлом и Еленой мягко захлопнулась, и их шаги растворились в коридорном воздухе, оставив за собой только пустоту и гнетущую тишину. Эта тишина, словно бархатное покрывало, медленно опустилось на комнату, делая воздух густым, почти осязаемым. Каждое мгновение растягивалось в бесконечность, и казалось, что любой вздох способен разорвать хрупкий покой, который уже стал невыносимым.

Рената осталась сидеть в кресле — в привычной для себя вызывающе расслабленной позе: нога на ногу, левая рука свободно покоилась на подлокотнике, пальцы едва заметно постукивали, словно отбивая собственный ритм. Её глаза, с полуприкрытыми веками, выглядели невероятно острыми и внимательными — словно она могла прочесть по лицу любого человека целый роман, а то и целую библиотеку жизней. Взгляд её цепко и неотступно держал того, кто стоял у окна, не поворачиваясь к ней лицом.

Константин стоял спиной, плечи напряжены, а в профиль его фигуры ощущалась сжатое, сдерживаемое напряжение, будто он ведёт внутреннюю борьбу с самим собой. Пальцы его руки непроизвольно сжались в кулак, а вдохи были тяжёлыми, словно каждая новая мысль вырывалась наружу ценой огромных усилий.

— Вот это да, — тихо произнесла Рената, словно пробуя настроить ту волну, на которой им предстоит плыть. В голосе звучала лёгкая улыбка, едва заметная ирония. — Команда ушла, а я осталась с боссом. Как в кино, знаешь.

Он молчал, не поворачивая головы — и это молчание оказалось громче любых слов, словно гром над штилем.

— Не начинай, — наконец прорвался его низкий, ровный голос.

— Что именно? — блондинка чуть наклонилась вперёд, упираясь локтями в стол, голос мягкий, но с отчётливым вызовом. — Я ещё даже не успела начать.

Пауза затянулась, наполненная невидимой электричеством энергией — каждое мгновение казалось, будто вот-вот разрядится бурей.

Наконец Константин медленно повернулся — каждый поворот казался для него тяжёлым, будто он открыл доступ глубоко спрятанным эмоциям. Его лицо оставалось спокойным, хладнокровным, но в глазах мелькнул огонь — тихий и бескомпромиссный.

— Ты думаешь, это просто игра? — тихо спросил он, глядя прямо в серые глаза напротив. — Что всё это ради развлечения?

Рената, не моргнув, подняла бровь и слегка прищурилась. В каждом её слове звучала ирония и лёгкая насмешка:

— А разве нет? Ты так смотришь... Мне даже неловко. Почти.

Её голос напомнил вызов — игру на грани, в которой каждое слово — удар, и каждая пауза — возможность для контрудара.

В его голосе внезапно дрогнула хрипота — слабое, но предательское проявление эмоций, которые он старался держать под замком долгие недели. Его глаза, обычно холодные и непроницаемые, на мгновение заискрились слабыми отблесками уязвимости — той самой, которую он привык тщательно скрывать от мира.

— Рената... — произнёс он, делая шаг вперёд, не отводя взгляда. Его голос звучал тихо, почти умоляюще, но в нём сквозила твёрдость. — Прекрати.

Она не отступила. Напротив, её голос смягчился, стал чуть теплее, но вместе с тем в нём промелькнула искра вызова — тот самый огонь, который делал её непредсказуемой и опасной.

— Что? — тихо ответила она, почти шёпотом. — А что, если я не собираюсь?

Без лишнего шума девушка поднялась с кресла и встала перед мужчиной. Её движения были плавными, бесшумными, словно хищницы, готовой к броску, но выбирающей момент. Каблуки едва касались мягкого ковра, создавая только едва слышимый шорох.

Она обошла стол, остановилась рядом, слегка наклонила голову — взгляд её был наполнен лёгкой игрой и едва скрытым вызовом, словно молчаливый вопрос, брошенный на проверку.

— Ты вызовешь охрану? — спросила она тихо, — Позовёшь Елену? Или, может быть, наконец сделаешь то, что сдерживал с самого утра?

Внезапно Константин резко повернулся к ней лицом, его фигура нависла над ней, высокий и близкий, словно в этот миг между ними не было ничего, кроме электрической искры. Расстояние измерялось каждым вдохом, каждым учащённым сердцебиением.

— Ты не понимаешь, с чем играешь, — прошептал он, голос его стал густым, бархатистым, пропитанным запретами и обещаниями одновременно.

— А ты слишком долго молчал, — ответила она, сделав шаг ещё ближе. Голос её опустился до едва слышимого шёпота, но внутри него бурлили страсти, словно вулканы на грани извержения. — Если я твой шторм, — сказала она тихо, — пора либо открыть зонт, либо промокнуть до нитки.

Он на мгновение замер, словно сдавшись без боя, позволяя этому жару поглотить себя. Затем резко отступил, сделав пару шагов назад — попытка собрать мысли и обрести контроль. Провёл рукой по волосам, привычный жест внутренней борьбы.

— Садись, — сдержанно бросил он, голос приобрёл сухой и приказной оттенок. — Пора заканчивать эти игры.

Рената медленно села обратно, улыбаясь так, словно знала, что именно эта улыбка становится началом новой игры.

— Официальная часть начинается? — её голос звучал легко.

— Не про работу, — устало ответил мужчина, тяжело вздохнув. — Я хочу поговорить откровенно. Без прикрас, без игр.

В комнате повисла особая атмосфера — магия момента, когда слова не просто произносятся, а становятся ударом в самое сердце, заставляя дрожать стены и рушить привычный порядок вещей. Их взгляды встретились — и в этой тишине оба поняли: всё только начинается.

— Почему ты здесь Рената? — голос Константина неожиданно стал мягче, но в нём по-прежнему звучала железная серьёзность, словно он пытался вложить в каждое слово тяжесть правды. — Почему ты согласилась? Зачем эти маски, эти игры и жесты? Ты ненавидишь правила. Ты — бунтарь по своей сути. Ты не привыкла подчиняться, не можешь жить по чьим-то законам.

Она молчала. Сердце билось учащённо, и внутри неё вспыхивало пламя — смесь обиды за неправду, гордости, что её не принимают, и того, чего она сама боялась признать — страсти, сдерживаемой годами. Эта страсть была как тайный огонь, горевший в глубине, порой едва заметный, но готовый вырваться на свободу.

— Я пришла, — наконец выдохнула она тихо, с трудом, словно открывая дверь, долго запертые в себе, — потому что хочу самой выбрать свою игру. Не твою, не сестринскую, не отцовскую. Свою собственную.

— Ты врёшь, — хмыкнул он, делая шаг вперёд, как будто приближаясь к неизбежному столкновению — и в каждом его движении чувствовалась внутренняя борьба. — Ты боишься. Боишься потерять контроль.

— Я боюсь только одного, — её голос стал твёрже, и она уставилась прямо ему в глаза, не отводя взгляд. — Что ты не способен увидеть меня настоящей. Ты видишь только фасад, только игру. А я хочу быть кем-то большим, чем просто дочерью, чем частью чьего-то плана.

Он молчал. Его взгляд стал острым, холодным, но под этим холодом таилась сжатая боль, словно всё внутри него сжалось в тугой кулак.

— Скажи честно, — продолжила она, не отступая, — с того момента, как я переступила порог этого кабинета, что ты хотел: чтобы я ушла или осталась?

Ответа не последовало. Его молчание было громче слов, взгляд пульсировал напряжением, дыхание становилось всё тяжелее.

Рената сделала шаг вперёд, едва не коснувшись его, и в этот момент словно специально выронила ручку из рук. Она наклонилась, чтобы поднять её, не отрывая взгляда от него, и её волосы скользнули по плечу, открывая нежную шею. В воздухе мгновенно повис тонкий, соблазнительный аромат — смесь её духов и естественного запаха кожи.

Он не выдержал.

Резко наклонился к ней, почти одновременно с ней. Лбы их едва соприкоснулись, дыхания смешались, и время словно застыло.

Её глаза встретились с его — в них пылал огонь: яркий, пылающий, опасный и манящий одновременно.

— Ты дрожишь, — тихо прошептала она, словно читая мысли.

— Нет, — с трудом выдохнул брюнет, — это ты дрожишь.

Пальцы его скользнули по её шее — нежно, едва ощутимо, но достаточно, чтобы заставить девушку задержать дыхание. Другой рукой он обвил женскую талию, притягивая ближе, не давая отстраниться.

— Рената... — голос стал почти шёпотом, хрупким и напряжённым. — Не делай этого.

— Чего именно? — спросила она.

Мужчина провёл пальцем по её губе — не поцеловал, а словно оставил свой знак, медленно и намеренно.

— Ты опасна, — произнёс он с едва заметным трепетом.

— А ты хочешь этого больше, чем можешь признаться, — улыбнулась она, в её взгляде заблестела искра вызова и таинственной победы.

И тогда случилось то, что казалось неминуемым — их губы встретились. Сначала мягко, сдержанно, словно исследуя грани запрета, а затем всё сильнее, страстнее — резкий, жадный, словно молния, что ворвалась в ночную тьму, озаряя всё вокруг ослепительным, пылающим светом. Этот поцелуй был одновременно и запретным, и желанным, наполненным неудержимой бурей эмоций, сжигающей до тла все сомнения и страхи.

Он прижал её к себе, словно боясь потерять в этот момент навсегда. Его руки сжали её талию, заставляя почувствовать каждый изгиб, каждое движение. Рената вжималась спиной в тяжёлую поверхность стола — холод дуба контрастировал с жаром, который бушевал внутри неё. Мир вокруг словно исчез, остались только они двое и их безумное столкновение.

Ручка, которую она держала, сорвалась из её пальцев и глухо упала на пол. Этот звук — тихий, но оглушающий — словно стал символом всего, что они оставили позади: правил, страхов, отговорок.

Она крепко обвила его шею руками, ногти слегка царапали кожу, словно оставляя свой знак — метку, которую он не сможет стереть. Его грудь подрагивала, а губы едва выдавили тихий стон — накопленная внутри борьба, напряжение и сдерживаемая страсть наконец вырвались наружу.

Но потом, словно сжалившись над собой, словно осознав, что дальше может быть только пропасть, он резко оторвался, отступил на шаг назад. Его грудь вздымалась частым, тяжёлым дыханием, глаза блестели от внутренней борьбы.

— Хватит, — хрипло выдохнул он, голос сорвался и звучал как приговор. — Это была ошибка.

Рената стояла, сжав кулаки, губы слегка припухли, щёки пылали горячим румянцем. Улыбка медленно расползлась по лицу — дерзкая, игривая, полная сумасшествия.

— О, Костя, —, прошептала она, глаза сияли каким-то безумным огнём, будто она видела его впервые, а не сто раз до этого. — Я так люблю ошибки. Особенно когда их совершаешь ты.

В голосе прозвучала мягкость, почти ласка, но вместе с этим — стальной стержень, непоколебимой уверенности и дикой страсти, которая пульсировала в каждой её ноте. Рената сделала шаг вперёд, сокращая до минимума расстояние между ними. Каждый миллиметр был наполнен электричеством, её дыхание стало тяжелее, губы слегка дрожали, а взгляд, не отрываясь, цепко держал его.

— Знаешь, — тихо добавила она с легкой ухмылкой, — с твоими «ошибками» можно целую книгу писать. Сколько же можно повторять одно и то же? Но знаешь, почему я всё ещё здесь? Потому что я люблю это сумасшествие. Твоё и моё. Оно — единственное, что заставляет меня чувствовать себя по-настоящему живой.

Она тонко прикусила нижнюю губу, будто сдерживая одновременно и желание, и безумие, которые пульсировали в её груди. С лёгкой игрой в глазах добавила:

— Хочешь знать, кто здесь действительно опасен? — прошептала, её голос стал ещё ниже, едва слышным вызовом.

Константин попытался что-то возразить, но её руки внезапно схватили его за рубашку — крепко, но с таким магнитным притяжением, что сопротивляться было бессмысленно. Она резко приблизила его к себе, губы её легли на его с новой силой, с новой страстью — властной, пленительной, словно вызов всему миру.

Поцелуй был огненным, будто в нём горели все их скрытые желания, страхи и надежды. Он пытался отстраниться, но руки Ренаты не опускали, словно они срослись с его телом, заставляя раствориться в этом вихре чувств, забыть обо всём вокруг.

Она оторвалась на секунду, глубоко посмотрела в его пылающие, напряжённые глаза и прошептала невинно:

— Это не ошибка. Это — мы.

И без предупреждения вновь бросилась в этот огонь — горячий, дикий, сумасшедший, тот самый, который не давал им покоя, притягивая друг к другу, словно два магнита, от которых невозможно оторваться.

В тот момент казалось, что мир вокруг пересталсуществовать — никаких правил, масок или притворств. Лишь они — два пылающих,неукротимых огня, которые не боялись сгореть, чтобы стать кем-то настоящим.

                                                                        ***

Ресторан утопал в мягком полумраке: приглушённый свет золотистыми кольцами рассыпался на белоснежной скатерти, отбрасывая тонкие, живые блики на бокалы и тарелки. Хрусталь негромко звенел — то ли от касания пальцев, то ли от невидимого сквозняка, пробегающего по залу. Официанты скользили между столиками с такой грацией, будто репетировали балет — ровная осанка, приглушённые шаги, почти безмолвное присутствие. Лёгкий аромат кофе с корицей, смешивались с тонкими нотками красного вина и пчелиного воска свечей, наполнял воздух особой бархатной теплотой. В этом полутёмном, чуть театральном антураже всё словно замедлилось.

Павел сидел в кожаном кресле у углового столика, удобно откинувшись на спинку. Его длинные пальцы рассеянно крутили в руках телефон, экран то гас, то снова вспыхивал от мелькающих уведомлений. Он мельком бросал взгляды на меню, не вчитываясь, больше для вида — мысли его витали где-то далеко. Пальцы с нажимом постукивали по экрану, словно отражая внутреннюю тревогу. Иногда он взглядом скользил по залу, цепляясь то за пламя свечи, то за чужой смех — ни на чём не задерживаясь надолго.

Напротив него сидела Елена. Спина — идеально ровная, будто кто-то невидимой рукой прижал её к спинке стула. Длинные локоны тёмного блонда были уложены с такой тщательностью, что казались нарисованными — мягкими волнами спадая на плечи и подчёркивая аристократичные черты лица. На щеках — лёгкий румянец, который больше говорил о напряжении, чем о свежести. В глазах — тревога, злость и рассеянность, сливающиеся в тот самый опасный коктейль эмоций, когда любая искра может стать пожаром. Дорогие, сверкающие серьги слегка покачивались при каждом едва заметном повороте головы. Перед ней, на безупречно выглаженной белой скатерти, дрожала чашка эспрессо — вторая за вечер. Рука, с идеальным маникюром, чуть подрагивала, словно выдавая внутреннюю бурю. Ни до закусок, ни до десертов, ни до вина она так и не притронулась — будто тело было здесь, а разум кружил где-то далеко, среди тяжёлых мыслей и не выговоренных слов.

— Я просто... — она резко выдохнула, сжав пальцами тонкую ложечку так, что та едва не согнулась в её руке. Сердце билось с отчаянной яростью, в груди будто что-то застряло. Глаза её метались, не находя точки опоры, а губы дрожали от невыраженных слов. — Я просто не понимаю... — Голос предательски сорвался, но она продолжала, глядя куда-то в бок, будто боялась встретиться взглядом. — Константин... он холодный. Понимаешь? Как ледяная глыба. Сидит рядом — и всё равно как будто нет его. Пустота. Будто я невидимка. Как будто я — пустое место, не заслуживающее даже взгляда. И это сводит меня с ума.

Павел скосил на неё взгляд и, сделав глоток вина, осторожно ответил:

— У Костика всегда был запас холода в килотоннах. Ты же знаешь его не первый год, Лена. Ну, просто у него такой... стиль общения. Застёгнут до самого подбородка.

— Перестань, — резко бросила она, голос дрогнул от злости и уязвлённости. — Это не «стиль», это дешёвое шоу. Это плевок в лицо. Я чувствую, как он смотрит. Постоянно. С интересом, с каким-то хищным вниманием. И не на меня. Ни на слово, ни на жест. На неё. На эту картинку из глянцевого журнала — с глянцевыми губами, с фальшивыми ресницами, с телефоном, вросшим в ладонь. На Ренату. Словно я — просто пыль в кадре. Словно меня не существует вообще.

Павел приподнял бровь, но ничего не сказал. Отмолчался, сделал вид, будто заинтересовался хлебными палочками.

— Думаешь, я не замечаю, как он на неё смотрит? С интересом. С удовольствием. С жадным вниманием, от которого по спине бегут мурашки... — она стиснула зубы, в голосе задрожала обида, — с тем выражением, с которым на меня он никогда не смотрел.

Павел откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы на груди, глубоко вздохнул и, чуть наклонив голову, произнёс:

— Лена, она действительно яркая, словно вспышка в темноте — живая, неподдельная, и совсем не из этого мира. Молодая, дикая, с огнём в глазах. Но поверь мне, между ними нет ничего такого, что стоило бы твоей тревоги. Костя не дурак, он умеет держать дистанцию и не позволит себе ошибиться.

— Он не дурак, — перебила она резко, голос с лёгкой горечью и презрением. — Он мужчина. А мужчины, знаешь, бывают очень слабыми, особенно когда рядом вьётся такая юбка, такая фигура, такая наивная, почти глупая улыбка, которая сводит их с ума и заставляет терять голову.

В этот самый момент Павел повернул голову вслед за проходящей мимо девушкой. Её ноги казались бесконечно длинными, походка — плавной и уверенной, словно она скользила по воздуху. Голову Павла словно магнитом потянуло, и он чуть не повернулся на все 360 градусов, не в силах отвести взгляд от этой притягательной фигуры.

Елена заметила его реакцию мгновенно. В её глазах вспыхнула раздражённая искра, губы сжались, а ладонь, сдавившая ложку, с силой шлёпнула по столу, издавая резкий звон. Это движение стало словно живым подтверждением её слов — мужчины действительно слабы перед таким обаянием, и ничего не меняет эту простую, горькую правду.

— Вот видишь, — с негодованием прошептала она, — именно поэтому он не способен быть со мной полностью. Потому что каждый раз, когда появляется кто-то с такими ногами и улыбкой, он забывает обо всё остальном.

Павел тихо усмехнулся:

— У неё, между прочим, не юбка, а строгий брючный костюм. И выглядела она вовсе не как охотница. Скорее как ураган, ворвавшийся в офис с кофе вместо оружия. И да, у неё есть своя харизма — непредсказуемая, яркая, не подделка. Ты же видела, как она появилась.

Елена метнула в него острый взгляд:

— Ты тоже на её стороне?

— Да нет, — пожал он плечами. — Просто... она настоящая. Не играет. Что думает — то и говорит. И если честно, на фоне всей вашей корпоративной стерильности это даже освежает. Ну подурачились. Но ты же её сестра, Лена. Сёстры не должны уничтожать друг друга из-за мужика, даже если этим мужиком оказался Константин.

— Он не просто «мужик», — сжала челюсти Елена, почти шёпотом, но голос её был остр, как лезвие. — Он мой будущий муж. И я не позволю этой... актриске разрушить всё. Она думает, что это сцена? Что можно просто так мелькать перед его глазами, кокетничать между делом? Нет. Костя будет моим. Только моим. Я это устрою.

Она замолчала, глядя перед собой. Губы сжались в тонкую линию, подбородок чуть дрогнул, но она сдержалась. Взгляд, ещё минуту назад стеклянно-отрешённый, вдруг стал тяжёлым, хищным, густым, как мокрый асфальт под проливным дождём. Ни один мускул на лице не дёрнулся, только пальцы, лежащие на чашке, медленно сомкнулись, будто хотели её раздавить.

Павел откинулся назад, тяжело выдохнув, как будто только что закончил трудный разговор с самим собой. Он посмотрел на неё — долго, как смотрят на человека, с которым предстоит попрощаться. Или помириться. Или всё вместе.

— Слушай, Лен... — начал он с натянутой осторожностью, будто пробирался босиком по битому стеклу. — А тебе оно вообще надо? Ну вот по-честному. Зачем тебе мужчина, которого ты всё время должна ловить, удерживать, дёргать за рукав, как сбежавшего ребёнка? Ты же можешь быть с кем-то, кто сам будет за тобой бегать. Кто будет смотреть на тебя так, будто ты — рассвет. Петь тебе под окнами, возить к морю, только потому что ты устала. Или хмуришься. Или просто молчишь.

Шатен замолчал, но взгляд не отвёл. В этом взгляде было всё: и сочувствие, и раздражение, и тонкая, зреющая усталость.

— Ты заслуживаешь большего, понимаешь?

На губах Елены появилась усмешка — холодная, ядовитая, как лёд на коже. Она чуть склонила голову набок, оглядела его насмешливо, с прищуром.

— А ты будешь мне в этом помогать? — протянула с хищной мягкостью. — Или тоже капитулируешь?

— Если ты хочешь войну с Ренатой — да, капитулирую, — он даже не пытался подобрать деликатные слова. — Она мне нравится. Как человек. Она живая. Настоящая. И она не виновата в том, что у кого-то... сорвало крышу. Я в это вмешиваться не собираюсь. Не лезу ни к тебе, ни к ней. Я за нейтралитет.

Он развёл руками, почти миролюбиво. Но только почти.

Молчание, последовавшее за его словами, было коротким, но густым, как гроза перед раскатом. Елена вдруг резко отодвинула кресло, то громко скрипнуло по мрамору. Она встала, выпрямившись во весь рост — в своём безупречном, облегающем платье, с напряжёнными скулами и сверкающими глазами.

— Прекрасно, — процедила сквозь зубы. — Тогда ты тоже в списке.

Салфетка соскользнула с колен и мягко упала на пол, не издав ни звука, в то время как её туфли прозвучали по полу, как выстрелы. Взгляд был ледяной, убийственно точный. Она будто стреляла им напоследок.

— Война будет. Всем. Всем, кто посмел подумать, что может идти против меня.

Развернувшись, она стремительно зашагала к выходу, не оборачиваясь. В воздухе остался едкий шлейф её парфюма и тяжёлое, обидное молчание, от которого хотелось зажать уши. Павел смотрел ей вслед, не шевелясь. Только пальцы медленно сжались в кулак, как будто хотели удержать то, что уже безвозвратно уплыло.

Шатен тихо выдохнул, провёл рукой по лицу, будто хотел стереть напряжение, которое повисло между ними, и покачал головой с полуулыбкой.

— Боже, женщины, — пробормотал он себе под нос. — И ведь все с характером.

Щёлкнул пальцами официанту, который мгновенно выпрямился у стойки:

— Красного. Самого лучшего. И... — он чуть прищурился, взгляд скользнул в сторону: у стены, где стояли две молоденькие официантки, заворожённо наблюдавшие за ним, одна поправляла волосы, другая нервно кусала губу, — может, этих нимф пригласим? А то вечер, похоже, только начинается.

Он лениво откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с девчонок. Те мгновенно начали оживлённо шептаться, словно им только что сделали главный комплимент в жизни. А в зале снова заиграла фоновая музыка, точно ничего и не случилось. Только вкус в воздухе остался другим — с привкусом женской войны, которую он, сам того не желая, едва не пересёк.

И всё же — вечер продолжался. А он умел наслаждаться моментом. Особенно, когда рядом вино и красивые девушки, ещё не успевшие показать ему коготки.

                                                                        ***

Спальня Ренаты утопала в полумраке — ночник с абажуром из дымчатого стекла давал лишь намёк на свет, отбрасывая мягкие, ленивые тени по шёлковым стенам и бархатным шторам. Окно было приоткрыто, и тёплый ночной воздух едва шелестел, играя с лёгкой занавеской, будто кто-то крался внутрь по подолу ткани. Всё было тихо, почти нереально спокойно, как бывает только в самых глубоких часах ночи, когда даже город застывает в нерешительности.

Рената спала на широкой кровати, раскинувшись так, словно весь этот мир принадлежал только ей. Плечо чуть оголено — одеяло соскользнуло в сторону, длинные волосы раскинулись по подушке в художественном беспорядке. Её дыхание было ровным, мерным, как у человека, наконец отпустившего все тревоги дня. На лице — удивительное выражение покоя, которого днём от неё было не добиться. Спящие всегда кажутся беззащитными, но в ней было что-то особенно хрупкое в этот момент — как у ребёнка, которому временно дозволено забыть обо всём.

На прикроватной тумбе лежал телефон — рядом с серебристой заколкой и бокалом, в котором осталось чуть вина, отпитого за чтением какого-то бессмысленного глянца. Рената что-то листала перед сном, пока глаза не начали слипаться. На экране телефона — чёрная тень, выключенный дисплей. Всё было спокойно. До одного короткого звука.

Вибрация.

Едва уловимая.

Но в ночной тишине она прозвучала, как звон бокала.

Экран вспыхнул.

01:41

Новое сообщение

Через мгновение свет погас, но успел осветить белую скатерть ночи — светлые волосы, тонкую кисть руки, лежащую поверх подушки. Рената не проснулась. Даже не шелохнулась.

Но через десять секунд экран зажегся снова. Телефон завибрировал чуть громче, как будто что-то внутри него требовало быть замеченным.

На экране — серое облачко сообщения с неизвестного номера. Ни имени, ни фотографии, ни намёка на знакомство. Только слова:

«Ты так красиво живёшь. Жаль, что всё это — не твоё. Скоро узнаешь правду. Пожалеешь, что не спросила раньше.»

Сухо. Без знаков препинания. Без истерики. Только ледяная ясность.

И что-то было особенно жутким в этих фразах: не прямота угрозы, не тон, а то, с каким спокойствием они были написаны. Будто человек на том конце знал гораздо больше, чем имел право. Будто он был рядом. Слишком рядом.

Телефон погас. Но Рената снова вздрогнула во сне. Она повернулась, наморщив лоб, как будто во сне кто-то её звал или тянул за руку. Пальцы инстинктивно сжались, прижались к груди, словно ища защиты. Она ничего не помнила. Но что-то чувствовала.

Где-то, в глубине её подсознания, уже зарождалась тревога.

Пока неосознанная. Пока ещё — не страх.

Но это было начало.