В туфлях по стеклу

Первый солнечный луч, словно неуверенный гость, прокрался на подоконник и, робко растекаясь по прохладной ткани простыней, скользнул по обнажённой коже, затерялся в светлых, растрёпанных локонах и замер где-то на изгибе плеча. Комната всё ещё хранила дыхание ночи — томной, обжигающей, с привкусом запретного, но почему-то одновременно удивительно ласковой, почти домашней. В этом полумраке, среди смятых простыней и невысказанных слов, будто задержалось само время.

Рената распахнула глаза. Сознание, ещё склеенное сном, словно неловко шарило по углам памяти, пытаясь собрать воедино фрагменты чужой спальни, белых, почти прозрачных штор, лёгкого, обманчивого аромата кофе, которого на самом деле не было... и чего-то другого. Или, точнее — кого-то. Потому что в следующую секунду она осознала — чья-то рука, тёплая, тяжёлая, уверенно лежала у неё на талии, будто не собиралась отпускать.

— Мама дорогая... — выдохнула она, и звук собственного голоса показался ей почти кощунственным в этой утренней тишине. Резко сев, будто вынырнув из глубокого, вязкого сна, девушка судорожно втянула воздух и огляделась, как будто только что пришла в себя после кораблекрушения.

И вдруг — как вспышка, как удар — память нахлынула целиком.

Ночь. Яркая, искристая, как искра от камня. Их ссора, такая громкая, эмоциональная, до дрожи. Его руки, такие сильные, уверенные, как будто давно знали, куда прикасаться. Её голос — сорванный, пьяный, злой, но предельно искренний. Его взгляд — сосредоточенный, напряжённый, прожигающий. И этот момент, когда всё внезапно стихло: ругань ушла, осталась только тишина и напряжение. Поцелуи — дерзкие, отчаянные. А потом... кровать. Но не как результат, а как убежище. Как странная договорённость молчаливого перемирия.

Девушка резко обернулась, будто от этого зависела её безопасность.

Константин лежал рядом, на боку, облокотившись на локоть. Его волосы были взъерошены, как будто он недавно провёл рукой по голове. Обнажённые ключицы и грудь ловили полоску солнечного света. Выглядел он не то чтобы отдохнувшим — скорее, спокойным, утомлённым, но странным образом умиротворённым. И, самое главное, в его взгляде не было ни капли растерянности или замешательства — наоборот: усталое удовлетворение, ироничное принятие, почти тёплая снисходительность. Как будто он и не сомневался, что она проснётся именно здесь, рядом с ним.

— Доброе утро, Рената, — сказал он хрипло, будто голос ещё не окончательно проснулся, низким тембром, от которого у неё моментально побежали мурашки по позвоночнику.

Она хлопнула глазами, пытаясь собраться, будто запоздало надеясь, что это всего лишь сон, и с нескрываемой тревогой спросила:

— Так... значит, я осталась?

— Если ты спрашиваешь меня, а не себя, то да, — с ленивой улыбкой отозвался мужчина.

Рената закатила глаза, сознание всё ещё слегка туманное, но ясное в одном — они спали вместе, в одной кровати. Лёгкий холодок пробежал по коже от этой мысли, и взгляд её устремился к зеркалу, висевшему напротив.

В отражении предстала суровая правда: опухшее лицо, синяки под глазами, волосы — будто их разметало бурей, кожа тусклая, взъерошенная. Оттуда же вырвался хриплый вопль:

— Господи, что же это со мной?! Я выгляжу так, будто пережила ураган и неделю не мылась! Ты вообще спал со мной или с каким-то болотным чудовищем?!

Девушка громко застонала, зажмурилась, затем, как загнанное животное, снова перевела взгляд в зеркало — и столкнулась с мужским отражением. Константин всё ещё лежал, опершись на руку, и с наглой, самодовольной ухмылкой наблюдал за её реакцией. В его глазах блестела насмешка, но мягкая, тёплая, почти нежная. Рената почувствовала, как лицо начинает разогреваться. Щёки вспыхнули румянцем, и она машинально сдёрнула подол футболки.

— Мы не спали, — спокойно сказал Константин, — если точнее, то мы только спали. Я бы не позволил себе ничего большего без твоего согласия. Даже в таком, мягко говоря, состоянии.

Рената скривилась, перебивая его с ехидцей:

— Ах да, конечно. Ты — самый настоящий рыцарь в сияющих доспехах, Орловский. Тебе надо памятник. Сразу в золоте. На постаменте. «Святой Константин, отказавшийся от пьяной женщины».

Мужчина прищурился, не теряя ироничной улыбки:

— И кстати, ты проспала свой утренний побег. Это разочаровывает. Я даже поставил себе будильник на шесть утра, чтобы посмотреть, как ты будешь красться по коридору, держась за туфли.

Рената, надменно хмыкнув, скользнула взглядом к зеркалу и вновь увидела своё отражение. Взгляд стал резче, голос — громче:

— Господи! Я опухшая, глаза распухли, синяки под глазами, волосы взъерошены так, что даже ураган отдыхает! Кто вообще захочет видеть такое? Ты, наверное, спал со мной, потому что не успел сбежать, правда?

Константин улыбнулся так, будто это была самая забавная ситуация в мире, и именно в этот момент блондинка, словно забывшись, попыталась соскочить с кровати. Её движения были неуклюжими, смешанными с лёгкой пьяной неукротимостью — она чуть не упала, завалилась на пол с громким «Ай!».

Он мгновенно среагировал, вскочил и ловко подхватил её за талию, помогая подняться. Его руки крепко, но нежно обвили её, поддерживая.

— Осторожно. Хрупкая конструкция с утренним сарказмом — редкий артефакт, — пробормотал мужчина.

И именно тогда его взгляд невольно упал вниз — футболка задралась, оголяя нежную линию плоского живота, изгибы бёдер и ягодиц, обтянутых соблазнительным кружевным красным бельём. Его глаза на мгновение сузились, дыхание сбилось — это было настоящее искушение, которого он не ждал.

Внутри словно разгорелся пожар — желание, восхищение, лёгкая тревога и глубочайшее уважение к той женщине, которая стояла перед ним такая — настоящая, непокорная и манящая.

Он молчал, не отводя взгляда, словно пытался запомнить каждую деталь, ощущение, ощущение тепла её кожи под рукой.

Рената, почувствовав на себе этот взгляд, смутилась и пробурчала, с усилием стараясь взять себя в руки:

— Э-э, глаза выше, святой ты человек... — и, краснея, прикрылась подолом футболки, ловко взобравшись обратно на кровать. — И ты смеешь молчать? Видел меня такой — не накрашенной, опухшей и... в белье!

Он улыбнулся, и в этом улыбке читалась и нежность, и признание, и готовность бороться с собственными желаниями, пытаясь не нарушать её границы.

— У тебя прекрасные ноги, Рената, — спокойно сказал мужчина, выпрямляясь. — И тебе идёт моя футболка.

Спокойный, почти невозмутимый, как будто этот утренний театр с недовольной Ренатой в роли фурии был для него привычным спектаклем. Накинул тёмную футболку — с тем ленивым движением, каким мужчины надевают одежду, не задумываясь, кто на них смотрит. Секунда — и ткань мягко легла на его плечи, слегка обтянув рельеф спины. Он даже не бросил на девушку взгляда. Уверенной походкой направился к двери, как человек, у которого всё под контролем. Рука потянулась к ручке, пальцы легли на металл.

— Ах вот как! — внезапно взвизгнула Рената, сжав в кулаке край простыни и уставившись ему в спину так, будто могла прожечь дыру одним взглядом. — Значит, ты снова уходишь?! Вот так просто? Даже не поцелуешь?!

Мужчина остановился. Задержал движение руки. Молча. А потом обернулся через плечо — медленно, будто в кино. На лице — ни тени раскаяния, ни злости. Только слегка удивлённый изгиб брови.

— Я иду ставить кофе.

— ...чего? — блондинка моргнула, дёрнулась. Кофе?

— Ты выглядишь так, как будто можешь убивать взглядом, — спокойно продолжил Константин, чуть наклонив голову, — но я наблюдательный, Рената. Ты — человек, который по утрам пьёт кофе в первую очередь, а дышит — потом. Так что расслабься.

Девушка открыла рот, чтобы сказать что-то колкое, но ничего не вышло. Он уже отвернулся, сделав шаг за порог.

— А... — выдохнула она, но слов не находилось.

Мужчина задержался на секунду, снова бросив ей мимолётный взгляд через плечо.

— ...и да. Если ты ещё раз назовёшь себя страшной, опухшей или кошмаром, я тебя просто унесу в душ и буду оттирать эту ерунду из твоей головы горячей водой. С мылом. И без жалости.

Мужчина ушёл, оставив дверь открытой настежь.

Рената осталась на кровати — растрёпанная, в одной простыне, с разметавшимися волосами и глазами, в которых метались сразу сто эмоций. Она выглядела одновременно поражённой и тронутой. Прикрылась краем одеяла, словно школьница, которую поймали на поцелуе после уроков.

— Ну ты и козёл, конечно, — пробормотала она в пустоту, но губы её дрожали от лёгкой, непрошенной улыбки. Той самой, от которой потом невозможно отмахнуться.

                                                                       ***

Утро тянулось удивительно спокойно — как зыбкое, но вкусное послевкусие после слишком яркой ночи. Воздух был наполнен ароматами свежесваренного кофе, тонкими нотками его парфюма, запахами из открытого окна — смесью городской зелени, асфальта после дождя и лёгкого ветра, проникающего сквозь шторы. Где-то в углу тикали часы, а за стеклом лениво проезжали машины, не торопясь нарушить эту зыбкую тишину.

Рената сидела, поджав под себя ногу, на мягком диване, обтянутом дорогой, чуть ворсистой тканью, с приглушённым винным оттенком, который красиво контрастировал с её загорелой кожей. Возле спинки — подушки, небрежно смятые, словно кто-то недавно опускался сюда, откинувшись назад. Именно здесь, прошлой ночью, они сливались в поцелуях — долгих, хищных, забывающих время, с руками, блуждающими по телам, с дыханием, врывающимся в тишину. Сама мысль об этом отдавала жаром под кожей.

В руках — чашка с горячим кофе, от которого приятно грелись пальцы, а запах бодрил, несмотря на ранний час. На ней — простая, чуть помятая тёмно-серая футболка, с чуть растянутым воротом и ароматом мужского тела, обнимающим её словно по-прежнему. Волосы спутаны, спадают на лицо, мягкими прядями. Глаза — ясные, спокойные, почти хищные в своём спокойствии. Лёгкий румянец на скулах, чуть прикушенная губа — следы размышлений и не до конца ушедшего волнения.

Мир вокруг будто бы затаился, чтобы не спугнуть тишину, в которой было всё — вчерашняя близость, молчаливое напряжение, предчувствие разговора, способного изменить траекторию дня.

Константин стоял у барной стойки, опершись локтем о мраморную столешницу, в одной руке — стакан с апельсиновым соком, в другой — телефон, экран погас. Он не смотрел в него. В утреннем свете, прорывающемся сквозь полуоткрытые шторы, он казался каким-то особенно расслабленным — непривычно домашним, почти уязвимым. Никакой деловой собранности, никакого напряжения в челюсти — только мягкий взгляд и тень вчерашнего вечера на лице.

Но даже в этой расслабленности он не мог не смотреть на неё. Или точнее — на её ноги. Те самые, что сейчас, скрещённые небрежно, как у нимфы на перерыве, покоились на подушке, в тени дивана. Она сидела, вытянувшись полубоком, в его широкой футболке, и этот простой образ будоражил сильнее любого дизайнерского платья.

Сначала всё выглядело почти буднично. Рената спустилась в просторную кухню, где утренний свет уже ложился полосами на мраморный пол, и небрежно скользнула ладонью по его пояснице, как будто невзначай. Константин стоял у кофемашины — босой, в тёмной футболке, удивительно домашний, почти чужой в этой непривычной, расслабленной версии себя. Девушка прошла рядом, чуть потеснив его своими обнажёнными ногами, от которых у него давно кружилась голова, и вытянула виноградинку из стеклянной пиалы, стоящей на барной стойке.

Мужчина налил ей кофе, не спросив, и протянул чашку молча. Рената взяла, хлопнула длинными ресницами, подмигнула, будто они не враги, а сговорщики. Константин усмехнулся в ответ. Несколько спокойных, ничем не обязывающих фраз прозвучали между ними так легко, как будто они болтали не в тени взаимных упрёков и ссор, а на террасе в солнечных полдень, как старые любовники, хорошо знающие друг друга и уставшие воевать. В их взглядах проскальзывало что-то почти опасное. Казалось, они приблизились на шаг к тонкой грани — и либо удержат равновесие, либо сорвутся в то, что невозможно будет остановить.

Но всё сломалось, когда Рената вдруг сказала — слишком просто, слишком тихо:

— Так что это было, Константин?

Он замер, наклонил голову, словно пытаясь понять, что именно она имеет в виду, но в его взгляде уже играла усталость и напряжение.

— Вчера. Сегодня. Это... это такой момент слабости? Или новая форма унижения?

Рената почувствовала, как внутри всё сжалось — сердцебиение усилилось, ладони вспотели, а в горле пересохло. Он коротко отрезал:

— Не начинай, пожалуйста.

Пригубив стакан сока, мужчина как будто собирался уйти в себя, выстраивая невидимый щит между ними.

— О, — с вызовом ответила Рената, — я уже начала. И ты знаешь почему.

Поставив чашку на журнальный столик, блондинка заставила воздух вибрировать от напряжения — лёгкий стук звучал почти как выстрел.

— Я не идиотка, — её голос дрожал, но был твёрдым, — ты говоришь одно, а делаешь совсем другое. Ты смотришь на меня так, будто я тебе не безразлична, — в серых глазах мелькнул упрёк, — а потом отстраняешься, словно я запретный плод. Словно боишься — не меня, себя.

Рената поднялась, приблизилась, в её движениях сквозила смесь обиды и желания понять.

— Только вот вопрос — почему?

Он вздохнул, выпрямился. Между ними выросла стена, холодная и непробиваемая.

— Мы работаем вместе. Это должно быть пределом, — сказал он ровно.

— Значит, если бы я не была дочерью твоего партнёра, ты бы позволил себе больше? — глаза девушки сверкнули злостью, но в голосе звучала боль.

Мужчина молчал. Это молчание говорило громче любых слов.

— Ты что-то скрываешь, Константин. — она сделала шаг вперёд, словно хотела прорваться через его броню, — в этом доме, в этой жизни — все что-то от меня прячут. Как будто я — последняя дура, которой можно управлять, водить за нос и не говорить правду.

Её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки.

— Но я всё узнаю. Слышишь? Я обязательно узнаю. И если ты тоже в этом заговоре — не удивляйся, когда я исчезну. Навсегда.

Рената резко разворачивается, и её волосы — золотой водопад — вспархивают за плечами, рассыпаясь мягкими прядями по спине. Сердце глухо стучит в груди, а в горле — ком, но она не позволяет себе обернуться. Почти бегом она направляется к спальне, петляя между мебелью, будто сцена вдруг стала лабиринтом, и только ей и известно, как найти выход. Мимо — столик, на который она опиралась утром, небрежно брошенный плед, всё кажется чужим и неуместным.

В её движениях — отчаянная грация, как у актрисы, что уходит за кулисы после бурной сцены, держа лицо до последнего. Только в глазах вспыхивает неиграемая боль, которую она прячет, пока двери спальни не окажутся между ней и всем остальным.

На бегу она бросает через плечо, не оборачиваясь:

— Мне пора, надо хоть переодеться. Я с пятницы не появлялась в родительском доме.

Голос звучит спокойно, но в нём угадывается усталость и чуть слышное волнение — как будто только сейчас до неё дошло, насколько надолго она выпала из своего мира, привычного и предсказуемого.

Константин без слов идёт следом, его шаги — твёрдые, но выверенные, будто с каждый шагом он пытается удержать внутри нарастающее напряжение. В дверях он замирает, опершись плечом о косяк, и задерживает на Ренате. Она уже на цыпочках тянется к верхней полке, извлекая оттуда сверкающее серебристое платье. Её движения быстры, чуть порывистые — будто она сама хочет поскорее спрятаться.

Девушка, не глядя на него, бросает платье на руку, и, слегка закусив губу, направляется в ванную комнату. Не захлопывает дверь — оставляет её приоткрытой, словно нарочно. Константин проводит взглядом её силуэт, как она исчезает за стеной, тонкая ткань платья чуть шуршит о кожу. Что-то щёлкает в груди, едва ощутимо.

— Есть обстоятельства, из-за которых я не могу приблизиться. И сказать тебе тоже пока не могу.

Мужчина произнёс это тихо, почти шёпотом, когда Рената появилась в проёме ванной — в лёгком платье, с собранными волосами и сверкающей кожей. Он на мгновение застыл, как будто сердце его отреагировало быстрее разума — в его взгляде промелькнуло то самое восхищение, от которого перехватывает дыхание. Он замер, как человек, стоящий на краю — с замиранием, с благоговением, с непреодолимым желанием шагнуть навстречу.

Рената с шумом расправляет платье, бросая на мужчину взгляд поверх плеча:

— Ты взрослый мужчина, Константин. Но ведешь себя как мальчишка, у которого под рубашкой спрятан целый ворох секретов, и ты изо всех сил пытаешься их утаить. Честно, это уже начинает надоедать.

Брюнет смотрит на неё так, словно сам не может разобраться в себе — в этом взгляде перемешались вина, безрассудное желание и отчаянная злость на собственное бессилие. Но всё равно подходит ближе, будто тянет время, и вдруг, как будто мимоходом, накидывает на женские обнажённые плечи свой тёмный пиджак — будто не может иначе, будто это единственный способ коснуться, не сорвавшись с края.

— На улице прохладно. И мой водитель отвезёт тебя.

Пока блондинка приводит себя в порядок, мужчина садится на край кровати, продолжая спорить — уже не голосом, а жестами, взглядом, тяжёлым дыханием. Она, привычно игнорируя, поправляет волосы перед зеркалом, застёгивает серьги. Потом подходит ближе, и, ни слова не говоря, ставит ногу в туфле с высоким каблуком прямо ему на бедро.

Константин сначала смотрит на девушку с лёгкой растерянностью, будто мозг не успевает обработать: что творит? В этом чертовски коротком платье, с влажным, сияющим лицом, будто покрытым тончайшей росой, с блестящими золотистыми локонами, собранными в небрежный, но идеально ей идущий пучок. Его взгляд скользит вниз — по ключицам, по изгибу шеи, к линии бедра, — и цепляется за ремешки туфель, всё ещё расстёгнутые, едва держаться на лодыжках, за оголённые бёдра, нагло открытые коротким подолом. И в этот момент в его взгляде что-то обрывается, распадается и собирается заново — он поднимает на неё глаза, и в них уже нет растерянности: только жар, обжигающий, хищный, слишком голодный, чтобы прятаться.

Пальцы, медленные и чуть дрожащие, словно впервые касающиеся запретного, сомкнулись на ремешке. Он застёгивает его осторожно, будто боится нарушить магию момента. Затем — второй ремешок, так же неторопливо, с почти трепетной точностью. Его движения становятся ещё медленнее, дольше задерживаются на коже, как будто само прикосновение приносит ему странную, тихую муку — и наслаждение одновременно. В этот миг она была для него чем-то невыносимо красивым и недосягаемым, а каждый дюйм её обнажённой кожи — словно вызов и откровение, от которого невозможно оторваться.

Рената улыбается уголками губ, будто дразня сама себя. Она в этом моменте — полноправная хозяйка, почти актриса, играющая роль, которой давно хотелось насладиться. В её взгляде — лукавый огонь, в выдохе — сладкое напряжение. Но внезапно, когда мужские губы мягко и медленно касаются внутренней стороны её обнажённого бедра, она перестаёт притворяться. Всё становится слишком настоящим, слишком острым. На долю секунды дыхание сбивается, спина чуть выгибается, а пальцы невольно сжимаются. Тело выдает то, что разум пытается утаить — она теряет контроль, растворяясь в этом прикосновении.

— Костя... — её голос дрожит, словно тонкая нить, натянутая до предела, готовая оборваться от малейшего движения воздуха.

Рената делает неловкое движение, будто хочет отстраниться, но мужчина тут же подаётся вперёд, резко поднимается с кровати и перехватывает её за ногу — так уверенно, будто знал, что она попытается убежать. Он притягивает её бедро к себе, укладывая его на своё, горячее сквозь ткань брюк. Его ладонь, удерживает её, как будто она — что-то драгоценное и ускользающее. От такой близости кружится голова. А взгляд его в этот момент — сумасшедший, будто в нём вспыхнуло что-то первобытное: голод, жажда, невозможность отпустить.

— Ты сведёшь меня с ума, — голос у него чуть охрип, полон нетерпения и злости на самого себя. — Ты, несносная, невозможная, невыносимо красивая... Ты рушишь все мои планы, договоры, мою чёртову голову, чёрт тебя побери.

Мужчина сжимает кулак, будто надеется хоть так удержать остатки самоконтроля. Но в следующее мгновение тянется к девушке, словно срываясь с цепи. Его губы жадно приникают к женской шее — горячо, смело, с отчаянной потребностью. Он двигается выше, целуя изгиб челюсти, подбородок, словно по наитию, как одержимый. Рената тихо, едва слышно постанывает, руки её сами собой цепляются за его футболку притягивая ближе, крепче.

Он резко вдыхает, ощущая её запах, её трепет. Его пальцы сжимают женскую талию, вжимая в себя, как будто так он сможет растворить между ними всё пространство. И тогда, не выдержав, он целует её в губы — страстно, глубоко, с поразительной нежностью и дикостью одновременно, словно в этом поцелуе заключена вся его ненависть к слабости... и вся любовь, которую он давно боится признать.

— Но я всё исправлю. Клянусь, — шепчет он, срываясь. — Я тебя заполучу, Рената. Не на час. Не на ночь. До конца. Пока ты не забудешь, как дышать без меня.

И она не может ответить. Потому что он прав. Она уже забыла.

Девушка закрывает глаза, и только слёзы выступают в уголках — не от боли. От чего-то, что слишком большое, чтобы понять. Страшное, нежное, настоящее. Она впервые чувствует себя... не игрушкой, не девочкой с капризами. А женщиной. Любимой. Желаемой. Нужной.

И это пугает. И завораживает.

                                                                       ***

Рената стояла в лифте, будто в капкане — сдерживая дыхание, будто каждая новая секунда могла выбросить её обратно, в огонь, из которого она только что вырвалась. Пальцы вцепились в тонкую цепочку сумочки так, что кожа побелела на костяшках. Губы горели — не просто от поцелуев, от поцелуев его, срывающихся, жадных, беспощадных. Она до сих пор чувствовала, как дыхание мужчины обжигало ей шею, когда он в последний момент, прямо у двери, почти со срывом на рычание, впился в её губы.

Он не целовал — он жадно вгрызался в неё, будто хотел запомнить вкус, забрать с собой каждый дюйм её кожи. Губы скользили по чувствительной линии шеи, прошлись вдоль челюсти — и она не выдержала. Сдавленный стон сорвался с губ, тело само рванулось к нему, руки вцепились в крепкую шею, почти умоляя — не отпускай. Он застонал в ответ, прижал её крепко, до боли в рёбрах, всем телом, всем жаром своего бешеного желания. Их дыхание сбилось, сплелось, смешалось, и когда брюнет наконец поймал её губы, это был не просто поцелуй — это был удар молнии. Дикий, глубокий, срывающий крышу. В этом поцелуе было всё: голод, нежность, тоска, упрямство, страх и что-то почти болезненно-родное.

— Уходи, пока я окончательно не сорвался, — прошептал Константин ей в висок, голосом хриплым, сбитым, диким. Но при этом он не отпускал, наоборот — его ладони жадно скользили по женской спине, по изгибам, снова находили талию, будто пытались запомнить её форму навсегда.

Рената перевела дыхание, с усилием сделала шаг назад, ещё один. Мужские пальцы соскользнули с её бедра, неохотно, с дрожью. И всё, — дверь, лифт, холл.

Сев в машину, она плотно захлопнула за собой дверь и прикрыла глаза. Несколько секунд просто сидела, сжимая в кулаках тонкий край тёмного пиджака — его пиджака, который он набросил на неё, не позволяя замерзнуть. Под ним — её серебристое платье, короткое, облегающее, словно вторая кожа. Оно едва скрывало ноги, а каждый вдох отдавался внизу живота. Ткань пиджака пахла им — этим безумным, сводящим с ума ароматом, тёплым, глубоким, с ноткой табака и горечи. Рената уткнулась в воротник и вдохнула. Глубоко. Сладко. Влажно. И ещё раз. Боже, да она готова была забрать этот запах с собой в гроб.

— Я не буду его стирать, — пробормотала она с вызовом, будто кто-то мог услышать. — Никогда.

И тут же перед глазами вспыхнул момент, когда Константин прижал её к стене, когда поцеловал так, будто это был последний поцелуй их жизни. Страстно. Жадно. Но с нежностью. С беззащитной нежностью, от которой у неё запекло в горле. Снова его руки — на её талии, снова жар между телами, снова дрожь в коленях и пульс в висках.

Рената резко расправила плечи, одёрнула подол платья, потрясла ногой, будто этим могла выбить из себя наваждение. Всё, хватит. Маска, макияж, губы в улыбке, глаза холодные. Она выдохнула — ровно, по графику, как на медитации. И кивнула сама себе.

За стеклом сменялись огни летнего дождливого города — размытые, ускользающие, как мысли. Мимо проносились улицы, фасады, редкие прохожие. Грудь всё ещё вздымалась неровно — с запоздалыми вдохами, будто тело пыталась догнать эмоции.

Спустя сорок минут, когда за окном уже давно не было ни витрин, ни людей, машина свернула в частный сектор. Фары выхватили из темноты невысокие кованые фонари, аккуратные живые изгороди, высокие заборы. В какой-то момент асфальт сменился гравийной дорожкой, и в салоне стало слышно характерный хруст — шорох камней под тяжёлыми колёсами.

Рената выдохнула. Машина остановилась у массивных ворот — чёрных, глянцевых, как зеркала, с золотым гербом семьи. Они медленно, с протяжным стоном, начали разъезжаться в стороны. Водитель обернулся:

— Приехали, мисс.

Девушка ничего не ответила. Просто открыла дверь и вышла. Тонкий каблук цокнул о гравий. Она закуталась в пиджак, будто в броню, и, не глядя по сторонам, поправила выбившийся из пучка локон. Блондинистые волосы были немного растрёпаны, но она уложила их обратно почти машинально, как будто в этом жесте заключалась вся её сила.

Затем Рената мельком взглянула на отражение в зеркале боковой поверхности машины, усмехнулась самой себе — дерзко, нахально, как будто заранее знала, что скажут в доме — и, подняв подбородок, пошла вперёд. Уверенная, прямая, с повадкой королевы, возвращающейся в своё королевство после затяжной, но крайне интересной дипломатической миссии.

А тем временем, на втором этаже особняка, в просторной спальне с высокими потолками и тяжёлыми гардинами, стояла Елена, молча прижавшись к прохладному стеклу огромного окна. Комната наполнялась мягким светом июльского вечера — не тусклым, не ярким, а таким, каким он бывает только летом, когда солнце опускается не спеша, касаясь деревьев длинными золотистыми тенями. Она давно стояла у окна, даже не помня, как оказалась там. Рядом на тумбочке давно остыла чашка с чаем, а тонкий шёлковый халат всё сильнее прилипал к спине — но она не замечала ни одной из этих мелочей. Всё внимание её было приковано к подъездной дорожке, к расплывчатому пятну, появившемуся вдалеке за воротами.

Когда чёрная машина медленно вползла на гравийную дорожку, сердце у неё предательски ёкнуло. Она выпрямилась, одним движением расправляя плечи, приподнялась на носки, чтобы лучше видеть. Стекло всё ещё было тёплым от дневного солнца, но внутри девушки уже заворачивалась холодная, липкая спираль надежды.

— Неужели приехал... — шепнула она одними губами, чувствуя, как пересохло в горле.

Всё тело напряглось. А вдруг? А вдруг сейчас дверь откроется, и он выйдет, и всё станет ясно? Скажет, что устал, что не хотел ничего говорить в пятницу при всех, но всё чувствует, всё понимает, и вообще — они просто не так поняли друг друга. Может, предложит поехать к озеру или выпить красного вина на веранде, как раньше, когда было ещё тепло, легко и по-настоящему.

Елена с трудом удержалась, чтобы не выбежать из комнаты — ей вдруг стало нужно броситься вниз, открыть двери, встретить его первой, опередить обстоятельства, судьбу, эту затянувшеюся тишину. Но что-то удерживало. Может, страх. Может, гордость. Она сделала шаг назад, поправила халат, провела ладонью по волосам, наблюдая за машиной.

И в ту же секунду всё внутри неё сорвалось в бездну.

Из машины легко, будто из своего автомобиля, вышла Рената. Та самая. Беззаботная, ленивая, бесстыдно молодая. Без тени или сожаления на лице — напротив, её губы тронула лёгкая полуулыбка, небрежная, будто она только что вернулась с долгой прогулки по берегу моря. Она поправила волосы, что-то сказала, обернувшись к машине, но... из автомобиля никто не вышел. Никто не ответил. Вся сцена, всё это зрелище длилось какие-то доли секунд, но у Елены перед глазами оно растянулось в часы.

Девушка замерла. Сначала не веря глазам. Потом — чувствуя, как всё тело обжигает до костей холодным разочарованием. В следующее мгновение взгляд её метнулся ниже — и замер на пиджаке, наброшенным на плечи Ренаты. Мужской. Большой. Без сомнений. Широкие плечи, благородная ткань, лёгкий изгиб лацканов, который она узнала бы с любого ракурса.

— Нет... — прошептала Елена, отшатнувшись.

Она вдруг яростно затрясла головой, будто могла стряхнуть из неё видение. Нет, пиджаков с виду одинаковых много, и Рената наверняка его подобрала на заднем сиденье по глупости. Ну не может же быть — не может же он просто так... после всего, после этих лет, этого будущего, этих ужинов, этих договорённостей, свадьбе, доме в Пьемонте...

Но когда Елена снова посмотрела вниз — Рената в этот момент повернулась лицом к дому, и даже с расстояния, даже сквозь стекло и тюль, даже несмотря на мягкое вечернее освещение, девушка увидела в этой ухмылке вызов. Насмешку. Лёгкую, но предельно ясную. Без страха. Без вины.

Что-то внутри неё сорвалось окончательно.

Она резко отпрянула от окна, разворачиваясь. На пути ей попалась фарфоровая статуэтка с прикроватного комода — старая безделушка, которую ей в детстве дарила бабушка. В следующую секунду она уже летела в стену, рассыпаясь о паркет хрустальными звуками. Потом — ещё шаг, она задела локтем стеклянную вазу на комоде, та покачнулась, ударилась о край и тоже упала, разбившись. Елена даже не обернулась. Шум только подстёгивал её бешенство, этот распадающийся мир, в котором всё рушится, всё летит, и она, как дура, стоит в халате, ждёт, смотрит и надеется.

— Ну почему... — выдохнула она, уже задыхаясь. — Почему со мной всегда вот так...

Её голос сорвался, и, словно спасаясь от собственных мыслей, она рванула к двери. Открыла резко, громко, так что деревянная панель ударилась о стену. Вышла, почти сбежала по коридору. На повороте задела вазу с сухоцветами — та упала, рассыпаясь по полу шелестящими стеблями. Внизу, под лестницей, уже слышались шаги горничной, но Елена не остановилась. Спускалась по ступеням так, будто гналась за кем-то — нет, за чем-то, за смыслом, за ответом, за собой.

В гостиной, где витали в воздухе запах дорогого табака и свежесрезанных цветов, внезапно послышались звонкие каблуки. Рената вошла в комнату так, словно только что сошла с обложки журнала — вальяжно, грациозно, с лёгкой ленцой в каждом движении, будто сама лень была у неё на побегушках. Она не спешила — нет, скорее смаковала эффект, который произведёт. Глаза сверкали — насмешливо и дерзко, губы изогнулись в ехидной полуулыбке, от которой на лбу матери едва заметно дрогнула вена. Она посмотрела на родителей, как на зрителей, задержавшись взглядом ровно на столько, чтобы дать понять: она здесь не гостья, а невозмутимая королева собственного спектакля.

Оба родителя одновременно подняли на неё глаза — мать, по привычке сканируя каждый миллиметр её внешнего вида в поисках недостатков, а отец — сдержанно, но с лёгким напряжением в уголках губ. В гостиной тут же повисла натянутая, почти электрическая тишина, в которой даже потрескивание камина звучало, будто пыталось подслушать то, что ещё не было сказано.

Скинув с плеча пиджак, Рената без лишней церемонии швырнула его на спинку кресла, а следом — и сумочку, будто этот вечер был её личной ареной. Плюхнулась рядом, с видом усталой, но торжествующей примы.

Мать, сидевшая на диване в безупречно драпированном шёлковом халате, поднесла бокал белого вина к губам и медленно подняла айпад в сторону дочери. На экране — снимок с того самого вечера: Рената, с искрами беззаботного восторга в глазах, запрокинула голову, залившись смехом, так звонко и ярко, что от одного вида хотелось ухнуть. Её рука едва касалась колена, а другой она обнимала Павла за шею — тот был так близко, что губами почти касался её уха, ладонь уверенно легла на талию. Казалось, между ними в тот момент не существовало ни комнаты, ни гостей, ни даже здравого смысла — только жар взгляда, близость тел и гулкая, как от шампанского, ночь.

— И кто-то говорил, что просто поехал на деловую встречу, — язвительно протянула женщина, не сводя глаз с экрана. Она медленно перевела взгляд на дочь. — А вышло — в объятиях младшего Орловского, как...

Она сделала изящный глоток вина, приподняв бокал так, будто собиралась чокнуться с ней на расстоянии, и лишь потом, с прищуром, продолжила:

— ... как будто ты подменяешь кого-то.

Рената резко вскочила, будто внутри неё сработала пружина. За одно мгновение она пересекла небольшое расстояние до столика, схватила бокал у матери из руки — так ловко и быстро, что та лишь вскинула брови — и, не глядя на родителей, уселась обратно в кресло. Махнув локоном с плеча, театрально вздохнула и с вызовом отпила вино, покачивая туфлёй на носке, будто была абсолютно довольна собой и происходящим.

— В этот раз я хотя бы трезвая вернулась, — бросила она, чувствуя, как внимание семьи снова приковано только к ней. — Ну я что, что коктейль? Сестра тоже пьёт, просто вы не видите, как она закидывается валерьянкой по утрам, если кто-то не выполнил ее требования.

— Убери ногу с бокового столика, — сухо бросил отец, не отрывая взгляда от экрана телефона.

— Вон, уже в новостных подборках пишут, — перебила их мать, листая в телефоне свежую статью, и, сделав неторопливый вздох, подняла экран, демонстрируя всем небольшой материал на глянцевом сайте. — «Пара молодых наследников: Рената Астахова и Павел Орловский замечены вместе молодёжной вечеринке. Династический альянс? Или просто искры между двумя самыми завидными холостяками столицы?»

— Чушь, — коротко отрезал отец, но уже не столь уверенно.

— А я, между прочим, думаю, что они смотрятся вполне эффектно, — неожиданно легко заметила мать, всё ещё держа айпад на весу, будто рассматривая иллюстрацию к потенциальной свадьбе. — Молодые, красивые, медийные. Павел — очень выгодная партия. И, надо сказать, для нашей Ренаты он был бы идеальным мужчиной. Красавец, воспитан, с положением. И хоть кто-то смог бы её приструнить.

Женщина протянула руку, отобрала бокал обратно у дочери, деликатно, но настойчиво, и со смешком отпила.

— Ммм, — протянула Рената с полуулыбкой, — ты сейчас это всерьёз?

Отец отложил свою чашку кофе на стол, немного помедлив, затем медленно поднялся, опираясь ладонью на подлокотник кресла. В его лице не было привычного гнева — усталость, как будто вся эта бесконечная возня с дочерью отнимала много силы.

— Ты хоть представляешь, что будет после этих снимков? — тихо, почти с жалостью спросил он. — Это же не светская хроника, это бизнес. И всё, что вы с Павлом делаете — попадает в отчёты.

— Представляю, — не дрогнув ни на секунду, бросила Рената, усаживаясь ещё глубже в кресло. Её голос звучал спокойно, но с показными колючками. — Скандал, статьи, звонки пиарщиков и ваши с мамой длинные семейные собрания с вином и отчаянием. Всё как всегда.

Она сделала паузу, взглянув на отца искоса.

— А потом... вы снова всё прикроете. У вас же связи.

И в этот момент, как по заранее написанному сценарию, с верхнего пролёта лестницы раздался гулкий стук каблуков. Он отозвался в тишине гостиной, будто выстрел — звонко, отрывисто, тревожно. Все головы повернулись одновременно.

Наверху, опершись рукой на резное перило, стояла Елена. Её фигура — прямая, напряжённая, будто вытянутая по струне. В каждом изгибе тела — сдержанная ярость, в лице — ледяная выдержка. Она стояла, словно статуя из мрамора: холодная, неподвижная, выточенная из упрёка. Только глаза — живые, тёмные, прищуренные — полыхали чем-то беспощадным и древним, как ревность.

Взгляд Елены тут же упал на кресло, где лежал пиджак. Тот самый. Она узнала его мгновенно. Губы её дрогнули, когда знакомый, до боли узнаваемый запах донёсся до неё — терпкий, глубокий, дорогой. Его одеколон. Его — Константина. Больше никто так не пах. Больше никто не носил пиджаки с такой посадкой, такими пуговицами, такими руками внутри. Это она гладила его, пока он набрасывал план презентации. Это она аккуратно вешала его на спинку стула, когда он забывал. Она помнила, как целовала воротник перед сном, тайком, чтобы никто не видел. А теперь он лежал здесь, как забытая улика в зале суда.

— Ну конечно, — хрипло выдохнула она, голос её прозвучал глухо, скрываясь с натянутого горла. — С мужика пришла. Как всегда — поздно, вызывающе, громко.

В гостиной воцарилась напряжённая, свинцовая тишина. Рената медленно вскинула голову, не торопясь. В её взгляде не было ни удивления, ни раскаяния — только тяжёлая, ледяная усмешка. Она посмотрела на сестру снизу вверх, как кошка на птицу, и, слегка склонив голову набок, прошипела почти мурлыча:

— Лучше с мужиком, чем без, милая.

Она ухмыльнулась.

— Ты же тоже когда-то возвращалась. Правда, не в чужом пиджаке — ты и в своём невыносима.

Мать моргнула и отвернулась, сделав вид, что её это не касается. Отец шумно выдохнул, будто только что проглотил ком из раздражения. Но Елена не отвела взгляда — он словно вплавился в Ренату, испепеляя.

— Никто тебя замуж не возьмёт, дорогая, — прошипела Елена с нажимом, стиснув зубы. — Ни Орловский, ни кто-либо другой. Ты слишком... испорченная. Даже для них.

Рената вскочила. Не резко — нет, скорее эффектно, красиво, с достоинством. В её движениях была оголённая сталь, неистовое спокойствие перед бурей.

— А тебя, выходит, берут из жалости? — усмехнулась она, делая шаг вперёд, — Или потому, что ты удобная? Как галочка в графе «всё по плану».

Блондинка остановилась в двух шагах от лестницы и вскинула подбородок.

— Серая, безопасная, предсказуемая. Ты ведь всегда мечтала быть «идеальной женой», да? Только идеальные жёны не нюхают чужие пиджаки с такой тоской.

— Девочки... — начал отец, тяжело опускаясь обратно в кресло. Он снял очки, устало потёр переносицу, будто надеясь, что боль в голове уйдёт вместе с этим жестом. Его голос прозвучал слишком мягко, как будто он заранее знал, что его никто не услышит.

Но мать, не дожидаясь продолжения, подняла руку. Не спеша. Как дирижёр перед паузой. Её палец завис в воздухе — немой, властный знак. Она даже не взглянула на супруга.

— Елена, милая, — произнесла она, будто между делом, с лёгкой рассеянной улыбкой, не глядя на младшую дочь. — Может, пора бы уже рассказать Ренате о...

— Нет, — оборвала её Елена. Голос — резкий, почти царапающий. Моментально. Без колебаний. Её подбородок взлетел вверх, словно она натянула невидимую струну между собой и матерью. В голосе проскользнула дрожащая нота — не страха даже, а напряжённого ожидания. — Не сейчас.

Рената резко повернулась в её сторону, прищурилась.

— А что? — её голос стал ниже, язвительнее. Она шагнула вперёд — медленно, почти лениво, но в этом было намерение, вызов. — Тебе есть что скрывать?

На мгновение пространство между сёстрами сгустилось, будто воздух стал плотнее. Они остановились на расстоянии трёх ступеней друг от друга, как бойцы на грани схватки. Словно обе ждали, кто моргнёт первой. Лицо старшей оставалось сдержанным, но глаза вспыхнули — резкой, тревожной искрой.

Она сделала шаг в сторону. Молча. И это молчание сказало куда больше любого ответа. В этом движении было всё: высокомерие, усталость, и чуть-чуть страха.

Рената, не скрывая презрения, вскинула подбородок выше, так, будто несла невидимую корону. Проходя мимо, она чуть коснулась плечом сестры. Легко, почти неощутимо. Но этот мимолётный толчок был холодным, точным уколом — и по самолюбию, и по гордости.

Она не оглянулась. Шла, как будто ничего не произошло. Будто победила.

Через пару секунд над домом раздался резкий, сухой хлопок. Дверь захлопнулась с такой силой, что звенели стекла в оконных рамах. Гул прокатился по лестничным маршам, ударился в стены и медленно растворился в гнетущей тишине.

Мать, всё так же сидя в кресле, неспешно поднесла бокал к губам, вновь перевела взгляд на планшет. Уголки её губ дрогнули — что-то между раздражением и тревогой.

— Всё-таки стоит сказать ей, — произнесла она ровно, почти равнодушно. — Прежде чем об этом напишут в прессе.

Елена не шевельнулась. Стояла у перил, вцепившись в холодный металл, будто держалась за него, чтобы не дать себе сорваться — вверх или вниз. Её лицо заострилось, губы сжались в тонкую, почти белую линию. Но в глазах пылал огонёк. Не растерянности. Нет. Это было нечто другое — зловещее, терпеливое, чуть ли не торжествующее.

Она слегка склонила голову вбок. Волосы упали на плечо. Она смотрела в никуда, и прошептала — медленно, ядовито-мягко, будто лила мёд, смешанный с ядом:

— Она узнает. Обязательно узнает. На благотворительном вечере. У своей рыжей подружки Авдеевой.

Мать подняла на неё взгляд. Но не успела ничего сказать.

Елена повернулась. Плавно. Торжественно. Каждое движение было выверено. Каблуки застучали по лестнице — не спеша, с той особой грацией, как будто шла к награде. В её походке было что-то вызывающе спокойное, как у королевы, покидающей поле битвы.

На последнем пролёте она на секунду задержалась, не оборачиваясь, но голос её донёсся отчётливо — в самую душу:

— Будет... потрясающий подарок.

И исчезла в полумраке второго этажа.