Глава 2. Терпи
Селеста
Сознание возвращается ко мне нехотя, уступая настойчивому чувству холода. Языки пламени в камине уже погасли, и утренняя сырость каменных стен пробирается под шелковое одеяло. Прежде чем открыть глаза, я уже слышу их шаги — размеренные, лишенные всякой поспешности. Они знают, что я никуда не денусь.
— Доброе утро, ваше высочество.
Голос Ингрид, старшей горничной, сухой и безжизненный, как опавшие листья. Резкий звук колец, скользящих по карнизу, и в комнату врывается тусклый серый свет. Я приподнимаюсь на локте, и взгляд мой по привычке устремляется к окну. За свинцовыми стеклами, за частым плетением решетки, лес Тихые Ивы тонет в предрассветной дымке. Сегодня он кажется особенно призрачным и далеким.
Ритуал начинается без лишних слов. Ко мне подходят две младшие горничные с опущенными глазами. Их пальцы, холодные от утренней воды, развязывают тесемки моей ночной рубашки. Они двигаются с отлаженной точностью, не глядя мне в лицо. Я для них — предмет интерьера, который нужно привести в порядок. Иногда мне кажется, что они видят сквозь меня, как сквозь чистое стекло.
Потом наступает очередь Ингрид. Она приносит жесткий льняной корсет.
— Вдохните, ваше высочество, — командует она, и ее руки, сильные и грубые, упираются мне в спину. Я делаю вдох, хватаясь за стойку кровати, и чувствую, как кости упруго сжимаются. Шнуры затягиваются с методичной жестокостью. Боль, острая и удушающая, заставляет звездочки поплыть перед глазами.
— Ай... Пожалуйста...
— Терпи, — ее голос раздается прямо у моего уха. — Ровная осанка — основа королевского достоинства. Без дисциплины красоты не бывает.
Воздуха не хватает. Мир сужается до размеров моих легких. Поверх корсета на меня надевают нижние юбки, а затем — платье. Его приносят на руках, словно священную реликвию. Тяжелое, из густого лилового бархата, с рукавами, отороченными горностаем. Его выбрал не я. Его утвердил лично распорядитель гардероба, а отец лишь кивнул, бросив беглый взгляд. Платье красивое, величественное и неудобное, как корона.
Меня ведут по замку. Наш маленький кортеж — я, две горничные спереди и два стражника сзади — движется по бесконечным коридорам. Высокие своды, стрельчатые окна с витражами, изображающими подвиги моих предков... Я скольжу взглядом по знакомым гобеленам, по портретам суровых мужчин и женщин в коронах. Они смотрят на меня с немым укором. Весь замок — это памятник моему роду, и я — живое напоминание о его хрупкости.
Войдя в столовую, я замираю на пороге. Зал огромен. Длинный дубовый стол, способный усадить пятьдесят человек, сегодня накрыт лишь на его дальнем конце. Отец уже сидит во главе, погруженный в изучение какого-то свитка. Его фигура в темно-синем камзоле, расшитом серебряными нитями, кажется мне одновременно могущественной и одинокой. Я делаю несколько шагов по холодному каменному полу, останавливаюсь на почтительном расстоянии и совершаю низкий, отточенный годами реверанс.
— Простите мое опоздание, отец, я...
— Семь минут, Селеста, — он не поднимает глаз от пергамента. Его голос ровный, без эмоций, и от этого еще страшнее. — Каждое утро — одна и та же история. Твоя неспособность ценить время оскорбительна для этого дома.
Я молча подхожу к своему месту и сажусь, стараясь не производить ни звука. Передо мной расставлены серебряные кубки и фаянсовые тарелки с гербом королевства. От огромного блюда в центре стола исходит аромат запеченной дичи с яблоками и розмарином, но он вызывает у меня лишь тошноту.
— Меня задержали при одевании, — тихо говорю я, глядя на свои руки, сложенные на коленях.
— Одеваться следует быстрее, — он наконец откладывает свиток и его взгляд, тяжелый и пронзительный, останавливается на мне. — Или твое время дороже времени короля?
Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Я опускаю взгляд, чтобы скрыть дрожь в глазах.
— Нет, отец. Простите.
— Ты постоянно что-то просишь, Селеста, — он берет нож, и лезвие с тихим шелестом разрезает сочное мясо. — Прощения, поблажек, снисхождения. Ты живешь в мире грез, как твоя покойная мать. И мы все знаем, чем это закончилось.
Мое сердце замирает. Он всегда бьет точно в цель.
— Пожалуйста, не говорите так о ней, — мой голос становится тише шепота.
— Я буду говорить то, что считаю нужным, — он отрезает кусок мяса и кладет его в рот, не сводя с меня глаз. — А ты будешь учиться слушать. Сейчас по всему континенту оценивают твою ценность. Кто захочет в жены ненадежную, слабую девицу, чьи мысли витают где-то в облаках?
Я сжимаю пальцы под столом так, что ногти впиваются в ладони. Во рту пересыхает. Я не могу вымолвить ни слова, не могу пошевелиться. Перед ним я снова чувствую себя маленькой девочкой, потерянной и беспомощной.
Он отпивает глоток красного вина из массивного кубка.
— В тебе нет ни капли настоящей королевской крови. Одна бледная вода. Сегодня ты отправишься в свои покои и будешь переписывать генеалогическое древо нашего дома. До самого ужина. Возможно, глядя на имена великих предков, ты наконец поймешь, чьей наследницей являешься.
Завтрак продолжается в гнетущей тишине, нарушаемой лишь звоном приборов. Я не прикасаюсь к еде. Он не настаивает, и в его молчании читается большее презрение, чем в любых словах. Когда он встает, чтобы уйти, я автоматически поднимаюсь и делаю реверанс. Он проходит мимо, не удостоив меня взглядом.
Обратная дорога в башню кажется еще длиннее. Дверь моих покоев с глухим стуком закрывается. Я прислушиваюсь к удаляющимся шагам, а затем, движимая внезапным порывом, подбегаю к стене у изголовья кровати. Я нащупываю пальцами почти невидимый шов в шторе и отодвигаю его. За ним — небольшая ниша, выдолбленная в камне когда-то давно, может быть, предыдущей узницей этой башни. Я достаю оттуда небольшую книжку в потертом кожаном переплете. Это сборник старых сказок. Я открываю ее на знакомой странице, сажусь на пол в луче света, падающего от окна, и начинаю читать вполголоса, почти беззвучно шевеля губами. Это история о принцессе, которая улетела из своей башни на спине у верного грифона. На мои губы сама собой наползает улыбка. Эта книжка — мой тайный побег, мой крошечный сад в пустыне.
Но долго предаваться мечтам нельзя. Я слышу смену караула за дверью. Прячу сокровище на место и с тяжелым сердцем подхожу к столу. Там уже лежит чистый лист пергамента, чернильница и несколько гусиных перьев. Я выбираю самое острое и принимаюсь за работу. Мой почерк тонкий и каллиграфический, я старательно вывожу каждую завитушку. На полях, в уголках, я позволяю себе рисовать крошечные, едва заметные узоры — веточки плюща, цветы, похожие на те, что вижу в саду. Это маленькое непослушание согревает меня изнутри.
Перед ужином ритуал повторяется. На этот раз на меня надевают платье из темно-зеленого шелка, отливающего, как крыло жука. Оно легче утреннего, но не менее величественное. Потом Ингрид возлагает на мои carefully уложенные волосы легкую серебряную корону. Она невесомая, ажурная, словно сплетенная из лунного света, и усыпанная мелкими изумрудами. Ее холодок касается кожи. Эта корона — символ. И цепь.
Меня снова ведут в столовую. Шествие торжественное и неспешное. В зале я делаю глубокий, почтительный реверанс. Отец жестом указывает на разложенный перед ним мой пергамент. Он долго изучает его, его лицо — каменная маска. Потом он медленно кивает.
— Достойно. Почерк безупречен. В награду за прилежание ты можешь провести полчаса в библиотеке.
В груди у меня вспыхивает яркая, теплая искра радости. Я не могу сдержать легкую, сияющую улыбку.
— Благодарю вас, отец! Благодарю!
Эти полчаса в библиотеке — как глоток свежего воздуха для утопающего. Высокие сводчатые потолки, бесконечные стеллажи из темного дерева, уходящие ввысь, к самым оконным розеткам... Воздух густой от запаха старого пергамента, кожи и воска. Я не ищу конкретную книгу, я просто медленно иду между рядами, проводя пальцами по корешкам, читая золотые тиснения на латыни и на древних языках. Здесь живут целые миры, и на тридцать минут они принадлежат мне.
Но время истекает слишком быстро. Стражник почтительно напоминает мне, и я, сделав глубокий вдох, покорно следую за ним.
Вечернее омовение — еще один ритуал. Я погружаюсь в теплую воду большой мраморной купели, но знаю, что за дверью стоят две служанки. Я слышу, как одна гладит мою ночную сорочку — шипение утюга и запах горячего льна доносятся сквозь щель. Другая поправляет постель, и доносится глухой, равномерный стук — это она взбивает подушки, наполняя их пухом, чтобы они были идеально пышными. Каждый звук — напоминание. Я никогда не бываю одна.
Позже, уже в постели, я проваливаюсь в тяжелый, беспокойный сон. Мне снится, что я бегу по бесконечному коридору замка. Стены, обтянутые алым бархатом, смыкаются за моей спиной. Впереди, в конце тоннеля, сияет огромная, сверкающая корона. Но чем ближе я подбегаю, тем больше она становится, заполняя собой весь проход, и вот я уже не могу пройти, она давит на меня своим ослепительным, холодным весом. А сзади, все ближе и ближе, доносится мерный, гулкий стук отцовских сапог. Я просыпаюсь от собственного беззвучного крика, с ощущением, что не могу дышать, и понимаю, что это просто
корсет, который, кажется, никогда по-настоящему не расшнуровывают.