Семейное наследие

Николай сидел в гостиной, облокотившись на потертое кресло, которое скрипело под его весом. В комнате было слишком тихо. Даже старые часы на стене, казалось, тикали слишком громко, будто отбивали не секунды, а удары сердца.
Время застыло. Воздух был тяжёлым, влажным, словно стены дома сочились тьмой, как будто сам особняк дышал рядом с ним. Каждое движение, даже вдох, давалось с усилием. Николай чувствовал — он здесь не один.
Дом смотрел на него.
Дом знал его.
Он это ощущал так ясно, словно тысячи глаз были спрятаны в обоях, в трещинах на потолке, в старых коврах под ногами. Дом был не просто местом — он был свидетелем, хранителем его детства, его тайн.
Где-то наверху раздался тихий, еле различимый звук — будто капля упала на каменный пол. Николай поднял голову. Штукатурка была сухой, потолок без единой трещины. Но звук повторился — кап-кап-кап, и каждый удар отзывался у него в висках.
— Ты никуда не уйдёшь... — прошептал кто-то за стеной.
Николай резко поднялся. Его руки сжались в кулаки. Он знал — в доме кроме него никого быть не должно. Но голос был реальным, он разрезал тишину, как нож.
Перед ним стояло старое зеркало, потускневшее от времени. В отражении мелькнула фигура. Он сначала подумал, что это его собственный силуэт, но нет. Из глубины стекла на него смотрел мальчик лет шести-семи. Светлые волосы, чуть прищуренные глаза, и... улыбка.
Улыбка эта была жуткой.
Не детской, не наивной, а слишком взрослой, слишком уверенной. Такой может улыбнуться только тот, кто уже познал вкус смерти.
Мальчик поднял ладони, будто что-то пряча в них, и медленно разжал пальцы. На них лежал крошечный воробей — неподвижный, с перекрученными крылышками.
Николай отшатнулся, но зеркало не исчезло. Маленький он — маленький Николай — продолжал смотреть на взрослого, не моргая, и улыбка его становилась всё шире.
— Ты всегда был таким, — раздался тот же шёпот. — Ты просто забыл...
Николай закрыл глаза. Но вместе с тьмой на веках пришли воспоминания.

6 лет

Было лето. Воздух дрожал от жары, трава обжигала босые ступни. Солнце било в глаза, но он не отводил взгляда.
В руках у шестилетнего мальчика — воробей. Крошечное существо, которое трепыхалось, отчаянно рвалось на свободу, цеплялось коготками за воздух.
Сердце птицы билось так сильно, что он ощущал его сквозь кожу ладоней. Оно стучало быстро, как маленький мотор, словно всё тело воробья было одним большим сердцем.
— Оно боится, — шепнул мальчик самому себе. — А мне... нравится.
Он не понимал, почему нравится. Просто внутри становилось тепло, странно приятно от того, что кто-то такой маленький зависел от него полностью.
Он сжал пальцы чуть сильнее. Воробей затрепетал, захрипел крошечным клювом. Глаза Николая расширились. Он чувствовал, как дрожь птицы передаётся его рукам.
Секунда. Две.
И вдруг... тишина.
Маленькое тело обмякло, перестало сопротивляться.
Мальчик смотрел на него долго, не отводя взгляда. Он ждал, что придёт чувство вины, что сердце защемит от жалости. Но нет. Было только любопытство.
— Оно перестало двигаться... потому что я так захотел, — сказал он тихо, почти торжественно.
Эти слова эхом прозвучали в его голове.
Мысль пустила корни.
Он почувствовал себя могущественным. Не взрослые, не отец, не мать — он решал, кому жить, а кому — нет.
Мальчик встал и аккуратно положил птичку на траву. Смотрел, как крылышки больше не взлетают, как глазки застыли.
И улыбнулся.
В этот день он сделал своё первое «открытие».
Жизнь можно держать в руках.
Жизнь можно отнимать.
И от этой мысли становилось не страшно.
От этой мысли становилось сладко.

8 лет

Запах сырости въедался в кожу, как яд. В подвал никто не спускался, кроме него: взрослые сторонились этого места, считали его мрачным и ненужным. Но мальчику нравилось здесь. Темнота, в которой можно было спрятаться. Тишина, которую нарушал только его собственный шаг. И ощущение, что мир снаружи исчезает, остаётся только он и то, что он выбрал.
Сегодня это был котёнок.
Он нашёл его за оградой сада — крошечный, с тонкой шеей и большими глазами. Шерсть серая, мягкая. Когда он поднял его с земли, животное мяукнуло жалобно, но он крепко прижал его к груди.
В подвале он уже приготовил место. Верёвка. Старый прут, валявшийся среди мусора. Ножка стола, к которой можно было привязать добычу.
Котёнок пищал, пытаясь вырваться, но верёвка крепко держала лапку.
Мальчик сел напротив, скрестив ноги. Его глаза были внимательными, серьёзными, словно он наблюдал не за животным, а за каким-то важным опытом.
— Ты маленькое... но живое, — сказал он, чуть наклонив голову. — А я могу сделать так, чтобы ты перестало быть живым.
Слова прозвучали странно взрослым тоном. Он произнёс их тихо, но с уверенностью.
Он провёл прутом по шерсти. Котёнок взвизгнул и дёрнулся, натягивая верёвку. Мальчик замер. Его дыхание сбилось. Внутри всё перевернулось от этого звука.
— Мне нравится... — прошептал он.
Он прижал прут к лапке. Ещё один визг. Котёнок пытался вырваться, глаза расширились от ужаса.
Мальчик вслушивался. Для него это не был крик страдания. Это была музыка. Музыка, которую слышал только он.
Он поднял котёнка за верёвку, поднёс к лицу.
— Ты боишься, да? Но мне это нужно. Мне нужно знать, каково это.
Потом он опустил животное обратно. Его движения были методичными, как у взрослого, который уже много раз делал то же самое. Хотя ему было всего восемь.
Когда всё закончилось, он сидел рядом с неподвижным телом. Он не плакал. Не сожалел. Просто смотрел и чувствовал странное, пульсирующее удовольствие.
Теперь он знал: внутри него живёт нечто другое. То, что не похоже на остальных детей.

10–12 лет

К десяти годам Николай научился одному важному правилу: скрывать.
Он понял, что его «игры» не должны видеть взрослые. Они не поймут. Они будут кричать, бить, запрещать. Но для него это было слишком важно.
Он стал осторожным.
Он находил дохлых птиц или мышей и выкапывал их из земли. Часами сидел рядом, наблюдая, как их тела разлагаются. Запах гнили не отталкивал его — наоборот, вызывал любопытство. Ему хотелось знать, что будет дальше, как природа разрушает плоть.
Он приносил в карманах насекомых. Подносил стеклянное дно бутылки к солнцу и направлял луч на муравьёв. Смотрел, как они извиваются, как чёрные точки начинают дымиться.
— Я сильный, — шептал он, зажимая следующего муравья пальцами. — Я решаю, кому жить.
Иногда он сидел у окна своей комнаты, смотрел на сад и думал: весь мир делится на тех, кто делает, и тех, с кем делают. И он точно знал, к какой стороне принадлежит.
В школе он улыбался, кивал учителям, играл с другими детьми. Никто не догадывался, что вечерами он снова спускается в подвал или выходит за ограду сада искать «новый опыт».
И только ночью, когда он закрывал глаза, к нему приходили сны.
Он видел нож. Кровь. Слышал крик.
И просыпался с улыбкой.

15–18 лет

С возрастом Николай научился мастерски играть роль «обычного юноши».
Он уже знал: люди верят улыбке. Люди верят глазам, если они смотрят открыто.
Внутри же его жизнь кипела.
В пятнадцать лет он впервые ощутил настоящую зависть.
Алекс, старший брат, всегда был центром внимания. Умный, собранный, уверенный. Учителя ставили его в пример, девушки бросали взгляды. А рядом с ним Николай оставался тенью — таким же красивым, высоким, но каким-то «не тем».
— Ты всегда будешь вторым, — однажды шепнул он себе в зеркало, глядя в собственные глаза. — Но разве это плохо? Второй видит то, чего не замечает первый. Второй умеет ждать.
Эти слова стали его мантрой.
Он начал собирать в тетради записи. Не дневник, а скорее каталог наблюдений. Как люди ведут себя, когда боятся. Как лгут. Как выдают себя мелочами: дрожью руки, взглядом в сторону, сбивчивым дыханием.
Он всё фиксировал, будто готовился к чему-то большому.
К шестнадцати годам «игры» с животными перешли на новый уровень. Он уже не испытывал от них того восторга, что раньше. Ему нужно было больше. Сложнее.
В саду он подстерегал чужих собак. Подкармливал их несколько дней, а потом заманивал в укромные места. Там он проверял, сколько боли может вынести крупное животное.
Внутри него не было ни жалости, ни сожаления. Только холодный интерес. И тихий восторг от того, что он держит в руках чужую жизнь.
Он смотрел на Алекса и думал:
Ты играешь роль лидера. Но я знаю, что ты тоже держишь маску. Мы похожи больше, чем ты думаешь. Просто ты прячешь свои тени за контролем, а я — за тишиной.
К восемнадцати годам он понял главное: ему нужна жертва не из мира зверей. Ему нужен человек.

Взрослый Николай и убийство Анны

Ночь в особняке дышала холодом. Лампы в коридоре горели тускло, стены тонули в тени. Внутри Николая всё пело.
Анна стояла у окна, её волосы сияли в свете луны. Она казалась уставшей, измученной, но в глазах горел странный блеск — словно она уже знала, что конец близко.
— Николай... — её голос дрожал, но не от страха. — Ты ведь понимаешь, что всё это правильно? Я слишком долго жила в этом кошмаре. Слишком долго тянула за собой вину. Я хочу к Эмили.
Он смотрел на неё и слышал не её слова, а собственные мысли.
Вот оно. Момент истины. То, ради чего я ждал всю жизнь. Сначала кошки. Потом собаки. Теперь — человек. Настоящий, тёплый, живой. Та, что дышит передо мной.
Его пальцы сжимали нож. Холод металла отдавался в ладони приятным пульсом.
Анна закрыла глаза. На её губах появилась слабая улыбка.
— Спасибо, Николай, — прошептала она. — Наконец-то... свобода.
Он поднял руку. Внутри всё замерло. Время перестало существовать.
Ты — властелин. Ты решаешь. Никто другой. Алекс думает, что контролирует, но нет. Контроль в твоих руках. В этот миг ты Бог.
Клинок вошёл в плоть легко, будто она сама впустила его. Анна дернулась, но не закричала. Только тяжёлый выдох сорвался с её губ.
Кровь хлынула тёплой волной, обжигая руки. Николай замер, заворожённый. Он смотрел, как красное пятно расползается по ткани, как жизнь уходит из тела.
— Эмили... я иду к тебе... — прошептала Анна, и её глаза закрылись.
Николай почувствовал странное: в его груди не было пустоты. Наоборот, было полнота, насыщение. Он наконец-то сделал то, что должен был.
Где-то за спиной послышались шаги.
Алекс.
— Всё закончилось? — голос брата был спокоен, холоден, как ледяной ветер.
Николай обернулся. Их взгляды встретились. В этих взглядах было молчаливое признание: оба знали правду друг о друге.
Алекс подошёл ближе, глядя на безжизненное тело Анны.
— Она мешала. Теперь — порядок.
И вдруг Николай понял: Алекс действительно не так прост. Он не просто брат-контролёр. Он — соучастник.
Но Николай улыбнулся.
Какая разница? Всё равно решаю я. Я — рука, которая пронзает плоть. Я — тот, кто ведёт игру. Алекс лишь наблюдает.
Капли крови медленно стекали по его запястью. В этом блеске было больше красоты, чем в любой картине в доме.
И он знал: это только начало.