Глава 13. Тени
Неизвестный
Они думают, что она мертва. Они спорят, перешёптываются, подглядывают друг за другом. Я вижу их лица, и каждое — маска. Одни дрожат от страха, другие играют роль спокойствия. Но в каждом есть трещина. И эти трещины становятся шире. Я лишь смотрю. Я всегда смотрю.
Дом ночью дышит иначе. Сквозняки проходят по пустым коридорам, как призрачные пальцы, касаясь дверей и старых портретов. Каждый шаг по полу отдаётся эхом. Каждая свеча мерцает, будто её пламя боится погаснуть.
Я знаю: наверху лежит тело. Они не осмелились убрать её. Им кажется, что она мертва. Но я слышал... или слышала? — дыхание. Я видел, как её ресницы дрогнули. Они этого не заметили. А я — да.
Алекс.
Его руки дрожат, хоть он старается скрыть это. Внутри него что-то гниёт, он боится потерять контроль. Но он держится за ключ, как за спасение. Он думает, что ключ откроет ему правду. Наивный. Правда не за дверью. Она внутри него.
Николай.
Он кипит, его злость разрастается. Но злость слепа, она толкает его туда, где он сам станет жертвой. Его взгляд слишком прямой, слишком жадный — он хочет знать больше, чем должен.
Элизабет.
Она слышит звуки, которых нет. Её глаза бегают, как у пойманной птицы. Она уже наполовину сломана, но именно такие — самые опасные. Паника делает из людей зверей.
А наверху... парализованный отец.
Их все пугает то, что он может видеть больше, чем показывает. Его неподвижные глаза следят за каждым движением. Я подходил к его комнате. Или подходила. Трудно сказать. Его зрачки двигались. Совсем чуть-чуть. Он знает.
Я двигаюсь по коридорам, тихо, будто сам дом меня прячет. Мои шаги не слышны, мои движения неуловимы. Иногда я останавливаюсь у зеркала. Но там — пустота. Не лицо, не силуэт. Только тень.
В библиотеке пахнет пылью и старым деревом. Я открываю один из ящиков стола. Пожелтевшие листы, дневники, письма. Они думают, что истина в бумагах. Но нет. Истина — в их страхах.
Я нахожу один лист. Чернила почти стерлись, но слова всё ещё различимы:
«Они никогда не должны узнать. Она — единственный ключ. Остальные лишь пешки».
Я улыбаюсь.
Иногда мне кажется, что стены шепчут мне. Иногда я думаю, что это я — шепчу им.
Анна не мертва. Она лишь ждёт. И когда она откроет глаза, они все поймут, что смерть в этом доме — не конец, а начало.
Я не мужчина. Я не женщина. Я — голос в тени. Я — то, что держит их страх живым. Я — Дом.
Они спорят. Они делят вину, как хлеб. Но виновного всё равно не назовут, потому что каждый из них уже чувствует: вина — в нём самом.
Я хожу по коридорам дома. Здесь тьма не пугает. Здесь тьма — часть меня. Когда свечи гаснут, я вижу лучше. Когда ветер вырывает из окон гул, я слышу яснее.
Всё здесь хранит память: каждая трещина в полу, каждый след на обоях, каждый портрет, где краска осыпается с глаз.
На лестнице я задерживаюсь. Сверху, с третьего этажа, доносится глухое дыхание. Тяжёлое, как будто кто-то тянет за собой боль. Но наверху нет никого. Кроме него.
Я открываю дверь в комнату отца.
Тишина. В воздухе запах старых лекарств, железа и чего-то ещё — затхлого, прелого, будто сама жизнь покинула это пространство. В центре комнаты — кровать, накрытая серым пледом. На подушке — неподвижное лицо.
Его глаза открыты.
Я подхожу ближе. Он не двигается. Но зрачки следят за мной.
Только на мгновение, но достаточно, чтобы понять: он всё видит.
На прикроватной тумбочке — книга. Толстый том в кожаном переплёте. На обложке нет названия. Я кладу ладонь на поверхность, холодную, как камень. Она словно дрожит под пальцами.
Я открываю страницу. Там — не текст, а чужие имена, перечёркнутые один за другим. Некоторые написаны чётко, другие — неровно, будто рукой, дрожащей от слабости. Последнее имя — «Анна». Оно не зачёркнуто.
Я улыбаюсь.
Спускаюсь обратно в библиотеку.
Здесь пахнет пылью и свечным воском. Книги стоят рядами, как солдаты, уставившиеся на меня пустыми корешками. Но я знаю: за книгами всегда прячется больше, чем слова.
Я вытаскиваю том, обложка которого покрыта трещинами. Стена за ним дрожит. Толкаю сильнее — и открывается ниша.
Внутри лежат несколько тетрадей. Дневник. Я беру первый. Чернила выцвели, но буквы ещё живы:
«Они не должны знать правду. Дом берёт тех, кто слаб. Дом всегда выбирает. Она — избранная. Её разум — врата».
Страницы дрожат в руках. Я чувствую, как буквы оживают, ползут под кожу.
Я смеюсь тихо, чтобы стены не услышали.
Снова зеркало.
Оно стоит в углу библиотеки, покрытое тонкой пеленой пыли. Я стираю ладонью слой грязи.
Но отражения нет.
Только тень. Сначала я думаю, что это моя тень. Но она движется иначе. Она поднимает руку, когда я её не поднимаю. Она улыбается, когда мои губы неподвижны.
Я закрываю глаза — и вижу, как Анна открывает свои.
Она жива.
Я чувствую это не разумом, а кожей. Её дыхание вплетается в дыхание дома. Она не мертва. Она спит. И когда она проснётся, все их жалкие подозрения обратятся в прах.
Алекс сжимает ключ, думая, что именно ключ откроет дверь к разгадке. Николай ждёт, когда правда вырвется сама. Клара боится увидеть лишнее и потому кричит громче всех.
Но правда не снаружи. Правда — в ней. В Анне.
Я не мужчина. Я не женщина. Я — то, что они называют страхом. Я в стенах, в шёпотах, в каждом их шаге. Я — Дом.
И Дом ещё не насытился.