Когда Истина горит

Северный лагерь возник из тумана внезапно. Как будто его вырезали из снега — остро, ровно, с холодной точностью. Металлические балки, сверкающие крыши, свет изнутри, упрямо пробивающийся сквозь вечерний туман. Запах здесь был иной. Не обычный для северных рубежей. Здесь пахло не хвоей, не дымом, а чужими решениями, принятыми за спиной тех, кто их исполняет.

Рин Калвен, капитан разведки, подошла к стражнику на проходе, подняла воротник. Снег влетал в глаза под углом, словно проверяя на стойкость.

— Капитан Калвен. По приказу Кориуса Реда. — Она кивнула, не вдаваясь в подробности. Ее голос звучал уверенно, даже дерзко, как всегда. Сомнения были для тех, кому не хватало опыта. Или духа.

Стражник что-то промямлил в ответ и отступил в сторону. Она прошла, не удостоив его взглядом. Уже за воротами она слегка замедлила шаг, чтобы осмотреться.

Лагерь был строен, сдержан и слишком правильно расставлен. Как будто каждое здание прошло одобрение Верховного Архивариуса. По периметру горели потухающие факелы, но среди них Рин чувствовала... напряжение. Не обычное тревожное ожидание, а затаенное, сдавленное состояние, как будто все вокруг ждали, что кто-то скажет «не то», и за это сгорят.

Она усмехнулась про себя. Знакомая атмосфера.

Ветер трепал ее черные волосы, срывая пряди с капюшона. Они спадали ей на лицо — мягкие, чуть волнистые, темные, как вороново крыло. Янтарные глаза блестели, несмотря на усталость, а тонкие брови чуть подрагивали от холода. Она двигалась быстро, но с непринужденностью, как кошка, которая точно знает, куда идет и что делает. Она была невысокого роста, но шаг — уверенный, отточенный.

На лице — никакой румяной девичьей милоты. Нос аккуратный, губы чуть припухлые, как после сна или вина, но сам взгляд... острый. Такой, что не всякий солдат рискнет заговорить первым.

— Кто тут у вас главный? — спросила она у первого офицера, что прошел мимо.

— Капитан Альварис, — отозвался он, не глядя. — В штабе. Как раз докладывает.

Рин дернулась подбородком. Фамилия казалась знакомой. Где-то она слышала ее раньше. Наверняка в списках самых «безэмоциональных ублюдков года» в Орденской академии. Она шагнула дальше, прямиком к главному зданию командного отсека.

Он стоял за столом, окруженным картами и голографическими проекциями. Высокий. Широкоплечий. Все тело словно выточено из льда, что веками обтачивался в горах. Волосы — русые, с холодным отливом. На подбородке легкая небритость. Глаза — ярко-голубые. Стеклянные. Как лед на озере, под которым уже нет воздуха.

Рин прищурилась.

— О, потрясающе. Сам ледяной бог войны в живом обличье. Могло быть и хуже.

Тавиан Альварис поднял взгляд. Остановил его на ней. Медленно, без выражения.

«Очередная разведчица с манией величия» пронеслось у него в голове.

Дал ей прочувствовать паузу.

— Ты и есть та, кого к нам подсунули?

— А ты тот, кто не умеет задавать вопросы вежливо? — вздернула она одну бровь. — Извините за ожидание, меня задержали в столице. Надеюсь, моих людей, прибывших раньше меня, вы не обижали, капитан.

Он отвернулся обратно к карте. Рин почти почувствовала, как воздух стал гуще. Кто-то в штабе напрягся, другие — даже перестали делать вид, что не подслушивают.

— Мне все равно, кто в отряде, — сказал он ровно. — Главное, чтобы не мешали идти вперед.

— А я, в свою очередь, мечтаю не стрелять по своим. Так что у нас с вами уже есть общий фундамент для крепкой дружбы, капитан Альварис.

Тишина. Потом кто-то в углу сдержанно кашлянул.

Она вздохнула. Повернулась к остальным: Лэйну, Кесту, Фаре, Мияру. Только Мияр — связной — слегка улыбнулся ей в ответ. Лэйн чуть приподнял бровь, изучая ее взглядом так, будто сканировал под микроскопом.

— Ну что, детки, давайте попробуем не поубивать друг друга.

— Вы встали не с той ноги, капитан? — сухо заметил Кест.

— Только когда рядом ледяные истуканы и люди, не способные отличить правду от формулировки «по приказу от начальства».

Сбоку раздался едва уловимый смешок. Лэйн. Но быстро прикрыл рот рукой.

Тавиан молча завершил доклад, коротко кивнул офицерам и двинулся к выходу. Проходя мимо нее, он сказал тихо, почти не поворачивая головы:

— Ты слишком громкая. И если ты думаешь, что все знаешь, то глубоко ошибаешься. Ты просто очередная ненормальная, которая добивается своего, раздвигая ноги.

Рин не отреагировала. Просто смотрела ему вслед.

«Высокомерный. Грубый. И, мать его, сексуальный как грех... Нет, стоп! Он же абсолютный эмоциональный импотент!»

Она повернулась к Мияру.

— Это что, правда ваш капитан?

— Ну... да. С недавних пор.

— Хуже, чем в рапорте. Надеюсь, он хотя бы не храпит, когда спит.

Позже, в штабе, Рин устроилась в импровизированной комнате-отсеке, напоминавшей больше военный склад с койкой и парой ящиков вместо мебели. Она стянула куртку, отряхнула снег с фляги, но пить пока не стала. Хотелось сначала размяться. Или кому-нибудь врезать.

На дверях — скользкая тишина. Не та, что рождается из усталости, а настороженная, слишком прилизанная. Она знала такие места. Их строили вокруг секретов.

Рин вышла из своего угла и направилась к архивной станции — временной точке доступа к оперативным журналам. Терминал был полуразобран, но включен. За ним сидел Кест Верон, погруженный в прокрутку тактических протоколов.

— Вижу, ты нашел себе игрушку. Только не прикуси язык от удовольствия, — заметила она, облокотившись на ящик.

Кест не отвел взгляда от экрана.

— Сними уже свою маску. Язык — мышечный орган. И даже у тебя он не бронебойный.

Рин усмехнулась.

— Какой же ты душка, когда занят.

— Просто не путай фронт с драматическим театром. Думаю, тут нам не придется долго притворяться теми, кем мы не являемся.

— О, не волнуйся, Верон. Я бы скорее поцеловала айсберг с языком, чем влезла в твою драму. А на счет масок посмотрим. Есть тут что-то подозрительное.

Кест все-таки поднял взгляд. Его глаза были бесцветными, скорее серыми, чем синими. Монотонные. Он изучал ее настроение и сегодняшнюю маску.

— Ты похоже сегодня точно не в духе. Строишь их себя хрен пойми кого.

— Бука ты.

— Я не ошибаюсь.

— Ох, тебе стооооолько предстоит узнать.

Между ними пробежала напряженная тишина. И вот в ней, в этой тишине, Рин почувствовала звон.

Как дрожь на поверхности воды. Поток шевельнулся. Ее дар — спящий, скрытый, привычно задавленный — вздрогнул, как лошадь, услышавшая хруст под копытами.

Кто-то рядом солгал.

И не мелкой ложью ради удобства. Нет. Это была убежденная ложь, пропитанная верой.

Плотная. Как горячий камень подо льдом.

Рин выпрямилась. Взгляд ее скользнул по помещению. За перегородкой кто-то говорил с приглушенным голосом. Двое. Один из них — офицер, второй — не знакомый.

— ...активация невозможна без преемника...

— Вы же сами говорили — след остался в крови.

— До столицы не дойдет. Если начнет понимать — поздно будет.

Фразы обрывались, растворялись в общем шуме. Но в Потоке оставались трески, короткие импульсы искажения.

Рин прикрыла глаза.

«Это не ложь ради выгоды. Это — ложь, в которую слишком верят. Такие — опасны.»

Она двинулась прочь от терминала.

Кест снова уткнулся в экран.

— Найдешь что-нибудь подозрительное — не забудь поделиться, ладно? — бросила она на ходу.

— Только если ты обещаешь перестать дергать меня своими «эмоциональными импульсами».

— Конечно. Как только ты научишься чувствовать хоть что-то, кроме самодовольства.

Выйдя на улицу, Рин вдохнула морозный воздух полной грудью. Казалось, он вымораживал все лишнее: шум, тревоги, даже голос Реда в голове. Вокруг лагерь еще жил — кто-то чинил генератор, кто-то тащил коробки. Но над всем этим висело ощущение накопившегося напряжения, как перед грозой, только вместо молний — ложь, спрессованная до разрядов.

Она оперлась на столб, достала флягу и сделала глоток. Горло приятно обожгло. Почти тепло.

Потом вытащила из-за отворота воротника старый жетон на шнурке — маленький кусок памяти, потертый, с полустертым именем. Она не носила его для красоты. Просто иногда надо было помнить.

«Я чувствую ложь. Но хуже всего — когда врет тот, кому ты веришь.»

Слева шаги. Она обернулась. Высокая фигура в сером.

— Прогуливаетесь, капитан? — произнесла Рин, с легкой усмешкой.

Тавиан остановился, как будто не ожидал ее здесь увидеть. Но взгляд не изменился. Все такой же холодный. Только в глубине — слабое движение. Как будто он хотел что-то сказать... но решил этого не делать.

— Ты пьешь в рабочее время?

— О, так мы без формальностей. Придерживаюсь, так сказать, образа той, кто раздвигает ноги ради выгоды.

Тавиан закатил глаза. Рин продолжила:

— Тебе бы попробовать расслабиться. Хоть раз. Потрахайся там... Или хотя бы... Эй, а ты вообще спишь? — она заметила его явные синяки под глазами.

Он молчал. Подошел ближе. Встал рядом. Без угрозы. Просто стоял.

— Здесь не место для фокусов, капитан — сказал он наконец, выделяя последнее слово.

«Как же она раздражает»

— Фокус — это когда я улыбаюсь, зная, что мне врут со всех сторон, и не задаю вопросов. А врут все.

— Ты подозреваешь всех?

— Нет. Только тех, кто ведет себя как ты.

Они стояли в молчании еще несколько секунд. Потом она подняла флягу и мягко улыбнулась.

— Будешь?

Он даже не глянул.

— Бесполезно. Алкоголь на меня не действует.

— Боги, ты еще и скучный! – закатив глаза, простонала она.

— Ты — ненормальная.

— Спасибо, я стараюсь.

Она первая развернулась и ушла в сторону казарм. Он остался. Смотрел на костер, на темнеющее небо, на отражение света в снежной пыли. В его голове что-то дрогнуло, но он, как всегда, ничего не сказал.

Она нашла своего друга у здания медиков — серое, без опознавательных знаков, скрытый за штабной линией. Лорас Мейн всегда выбирал места, где можно спрятаться от шума, от людей, от тех, кто требовал от него быть сильным. Но когда Рин появилась в проходе, он уже ждал. Прислонившись к деревянному ящику, с руками в карманах и уставшим лицом.

— Ты опоздала, — сказал он. Голос усталый, как и всегда, но в нем жила та самая мягкость, которую она не встречала больше нигде.

— Я была занята попыткой не придушить капитана Альвариса.

Лорас хмыкнул. Потом выдохнул.

— И как тебе наш капитан?

— Как замороженное стекло. Острое и в любой момент готовое разрезать тебе горло.

— Звучит как признание в любви.

— Не смеши меня. Он — эмоциональный импотент. У него в груди не сердце, а замороженная сосулька.

— Возможно. Но он вытащил мой отряд из сектора Тар-Салем, когда там все пошло по пизде.

Рин чуть нахмурилась.

— Ты никогда не говорил, что был там.

— Потому что не хотел. Но ты же все равно когда-нибудь бы спросила.

Она молчала. Просто подошла ближе и села рядом. Лагерь постепенно стихал. Внутри палаток теплился свет, как иллюзия домашнего очага. А здесь — только два человека, две тени на фоне неба, где уже начали появляться звезды.

— Ты же чувствуешь, что что-то не так, да? — спросил Лорас негромко. — Здесь... в лагере.

Рин кивнула.

— Слишком много «неизвестных по внутреннему приказу», слишком тихо говорят офицеры. Наш Кест что-то скрывает. Даже штабная документация имеет странные расхождения. Это не просто ошибка. Это система лжи.

— Пророчество?

— Возможно. И еще кое-что.

Она на секунду замолчала, потом обернулась.

— Ты видел когда-нибудь амулет... как темное зеркало, почти черное, с серебряными трещинами?

Лорас приподнял брови.

— Где ты его видела?

— У одного из бойцов на поясе. Он не знал, что я смотрю. И не знал, что я почувствую, как Поток... дрожит рядом с этим.

Лорас замер.

— Это артефакт. Ритуальный. Запретный. Я видел такой один раз — у одержимого, в столичном лазарете. Он говорил сквозь зубы, будто повторял чью-то речь, будто за ним кто-то стоял. Он повторял одну фразу: «Истина — это не то, что есть. Это то, что сгорит.»

— Они здесь. Уже внутри.

— Думаешь, это фанатики?

Рин молча кивнула.

— И что ты будешь делать? — спросил он.

— Пока ничего. Я не знаю, кто из них врет от страха, а кто — по вере. А это... большая разница. Мне нужен ключ.

— Ключ?

— Что-то, что пробивает маску. Ложь — как броня. Я чувствую ее, но не всегда могу понять, что является ее первоисточником.

Она достала жетон с шеи, провела по нему пальцем.

— Я не могу позволить, чтобы все повторилось.

Лорас положил руку ей на плечо.

— Ты не одна.

— Да, знаю. Но, Лорас... если что-то начнет рушиться — ты уйдешь отсюда первым. Понял?

— Черта с два. Хрен я тебя оставлю.

— Это не обсуждается. Я не хочу больше терять друзей.

Он ничего не ответил. Просто сжал ее плечо сильнее.

Они еще немного посидели, прежде чем разойтись по разным сторонам лагеря. Рин шла медленно. Поток рядом с ней был беспокойным — не агрессивным, не опасным, но тревожным, как взгляд зверя в лесу, который еще не напал, но уже изучает.

И она знала, что совсем скоро этот зверь сделает первый шаг.

В штабе собирались поздно. Большинство солдат уже спали, только офицеры оставались у тактических столов, перекладывая приказы, записки и разрозненные фрагменты карт. Магические каналы передачи работали нестабильно — сигнал дрожал, как дыхание на стекле, а связь с Цельфарисом – городом-цитаделью, куда перенесли столицу — несколько раз обрывалась вовсе.

Рин стояла за занавеской, в тени, молча наблюдая. У нее был пропуск. Неофициальный. Ред обеспечил. Но использовать его — значит признаться, что она не просто разведчица, а инструмент тех, кто наблюдает и оценивает изнутри.

— Проклятые колебания Потока не прекращаются. Уже шестнадцать точек за два месяца.

— Это закономерность. Не может быть совпадением.

— Думаешь, Пророчество?

— Оно снова активировалось. Мы получили отрывок из закрытого архива Тар-Салема. «Семь кругов, один центр. Когда кровь заговорит, сердце сгорит.»

— Этого недостаточно.

— Орден думает иначе. Они... думают начать искать Верий.

Рин напряглась.

Слово ударило, как ладонь по холодной воде.

Верий. Артефакт, о котором знали только в шепоте. Предание. Она слышала это имя однажды — в детстве, когда старая наставница, наполовину слепая, прошептала:

«Верий не запечатывает. Он дышит.»

Рин тогда не поняла. Сейчас — почувствовала, как Поток рядом содрогнулся.

Тавиан стоял чуть в стороне. Не участвовал в разговоре. Он будто просто был частью стены, частью льда, частью тени. Но ее дар уловил то, что не было видно: внутреннее напряжение, как трещина в зеркале, которую еще не видно, но она уже есть.

Он знал. Или догадывался.

Она видела, как его пальцы чуть сжались на ремне, как он выпрямился ровнее, как перестал моргать. Он не издал ни звука. Но в этом молчании было больше смысла, чем в любой реплике.

Офицеры продолжали говорить:

— Если они найдут его... если пророчество верно...

— Мы не узнаем правду. Либо доживем до катастрофы, либо умрем в незнании.

Рин отступила в темноту. Слова «они ищут Верий» не просто тревожили. Они открывали дверь. А за этой дверью было что-то, что знало о ней больше, чем она сама.

Снаружи лагерь спал. Она шла быстро, почти не замечая, куда. Пока не оказалась у северной границы — там, где дежурили только в паре и не задавали вопросов.

Она смотрела в небо, над ней дрожали звезды, ветер скользил по снегу, и мир — хоть на мгновение — будто затаился.

Перед тем, как сделает вдох. И... выдохнет пламя.

***

Рин поднялась на хребет ближе к полуночи. Ни фонарей, ни стражи, только тонкая тропа между сугробами, протоптанная чьими-то шагами. Ветер стих, и даже ее сапоги не издавали звука — снег под ногами был плотный, спрессованный и твердый, как будто его укрыли молчанием.

На вершине открывался вид на северную линию. Там, где горизонт упирался в тьму, начинались Пустоши. Изломанные, безжизненные, покрытые синим инеем, как тело, оставшееся без души. Там, где исчезли десятки экспедиций.

Рин остановилась, прислонилась плечом к одинокой сигнальной мачте, замерзшей до кристаллов. В кармане лежала фляга, но пить не хотелось. Поток вокруг был тихим, но... не спокойным. Он словно спал, но смотрел сквозь сон.

В такие моменты ее дар отзывался сам по себе. Не голосами, не словами — ощущением, будто реальность взяла тебя за запястье. Едва. Осторожно. Но твердо.

«Здесь была ложь.»

Она прикрыла глаза. Сделала вдох.

Внутри — тревога, скомканная и горячая, будто осталась от несказанного. Ей вдруг вспомнился Кест — его сухие, почти ледяные ответы. Как он щурился, будто видел в ней не капитана, а источник неудобства. Он знал ее и при этом не верил ей. Но это было привычно.

Среди звезд что-то дрогнуло.

Рин распахнула глаза.

В небе появилась трещина.

Не гром, не метеор. Просто линия — тонкая, бледная, будто зеркальную поверхность прорезали изнутри. На миг все замерло. Ветер исчез. Поток встал, как вода в сосуде, до краев. И из этой линии вырвался всплеск света — тусклый, но плотный, как тень, которую осветили изнутри.

Рин сделала шаг вперед.

Ничего больше не происходило. Линия исчезла. Все вернулось — и ветер, и ночь, и хруст льда. Но дар молчал.

И на мгновение показалось, что снежная гладь отражает небо, но в отражении вместо ее лица — чье-то другое. Искаженное. Слишком похожее.

Она закрыла глаза. Открыла снова. Лишь тьма. Лишь иней. Лишь звезды.

Но ее внутренний компас сдвинулся. Незаметно, незначительно — но достаточно.