Глава 18.5
Вскинув голову от вороха бумаг, я увидела архивариуса, поспешно семенящего к Тени.
— Я не мог не заметить, — обратился к нему Тень, — что далеко не в одном документе указано, что подследственный хранитель, получив разрешение на пребывание на земле в видимости, вступал в брак со своим человеком. Но нигде нет указаний на последствия этого шага. Возможно ли, что у таких хранителей появилось потомство?
Я затаила дыхание в ожидании ответа архивариуса.
— Возможности ангелов все еще до конца не изучены, — с важным видом провозгласил он.
— А есть ли возможность ознакомиться с такими случаями? — упорно двигался Тень к своей цели.
— Конечно, — доброжелательно улыбнулся архивариус. — Если Вы являетесь сотрудником отдела, имеющего доступ к таким материалам.
Когда мы спускались к выходу из центрального офиса в тот день, мне не составило никакого труда подергать ручки всех дверей, ведущих наружу — Тень ушел в мрачное молчание, не замечая ничего вокруг. Все двери оказались закрыты, и я от всей души согласилась с Тенью, когда он процедил сквозь зубы перед самым выходом: «Я воспользуюсь любой возможностью, чтобы получить этот доступ!». Несмотря на то, что мы с ним явно не об одном и том же думали, в моем сознании четко ощутилось горячее одобрение Винни.
Обсудить с ними обоими эти возможности по пути в наше здание мне не удалось — на выходе нас с Тенью предупредили, чтобы мы завтра пораньше пришли.
— Почему? — коротко осведомился Тень, обменявшись со мной настороженным взглядом.
— Завтра у вас направление в отдел наблюдателей, — равнодушно бросил внештатник, давая нам знак рукой проходить, — а они почти на самом верху.
Я не знаю, почему меня так поразило это известие. Я ведь хотела попасть к этим бездушным камерам слежения за нашими детьми, планы строила, как доказать и разоблачить их намеренное искажение фактов, под колеса машины бросилась, чтобы до них добраться.
Но как выяснилось, одно дело — умозрительные картины себе рисовать, и совсем другое — оказаться в полушаге от вполне реальной встречи с ними лицом к лицу. В памяти у меня замелькали земные сцены, когда я, не выдержав прочно поселившегося у нас в доме напряжения, чуть не с кулаками на наблюдателя Игоря бросалась.
— Татьяна, может, Вам не стоит... — пробился через них обеспокоенный голос Винни.
Я оборвала связь с ним с неменьшей яростью, чем те колючки, которые только что пытались у меня в голове прорасти. Должен же быть хоть какой-то предел в бесцеремонности! Должно же быть хоть какое-то понимание о том, за чем можно подглядывать, а за чем - нет!
Тень оказался намного тактичнее и милосердно молчал всю дорогу, лишь изредка бросая на меня короткие встревоженные взгляды.
— Если хотите, — негромко предложил он мне у входа в мой дворик, — я могу завтра взять на себя все общение.
— Посмотрим, — ответила я то ли ему, то ли себе.
Мне нужно было подумать. Как завтра стоять, что говорить, куда смотреть и — главное — каким образом контролировать свои слова, взгляды и движения.
Но только кого же это интересовало — все же лучше меня всегда знали, что, когда, где и как мне делать.
Не успела я усесться на кровать у себя в комнате, как на ней запрыгал телефон. Стас, естественно. Сбросив его, я обнаружила, что это был восьмой звонок от него.
Я со злостью отбросила телефон — он снова завибрировал. На этот раз это был Игорь. Вот что мне ему сказать, спрашивается? Особенно, если он спросит, как у меня дела. Все нормально, сынок, завтра иду на встречу с теми, которые отравили нам с тобой всю твою жизнь. Так что не исключено, что встреча окажется горячей и твоя мать очутится где-то неподалеку от твоего отца — только в списке нарушителей общественного порядка, а не в месте заключения. Особенно, если ей сосредоточиться на самоконтроле не дадут.
Я послала Игорю короткое сообщение, что у меня все хорошо и что я обязательно свяжусь с ним завтра, а сейчас у меня впереди важный день, и я должна к нему подготовиться.
После чего я отключила телефон, повесила мысленно на поляне в лесу табличку «Не беспокоить» и принялась думать, как мне себя завтра отключать.
Где-то через полчаса меня вызвал мой ангел.
Его вызов был настолько неожиданным, и настолько неожиданно было то, что он оказался неожиданным, что я ответила.
— Татьяна, я тебя очень прошу, не ходи туда завтра! — скороговоркой выпалил он.
И вот это была последняя капля. Он заговорил со мной только потому, что другим не удалось? В полной уверенности, что ему-то я обязательно отвечу? Раньше незачем было хоть парой слов со мной перекинуться?
— Это все, что ты хотел мне сказать? — сдержанно спросила я.
— Нет, но это сейчас главное, — так же быстро произнес он. — Я не хочу, чтобы ты туда шла.
— Почему? — коротко поинтересовалась я.
— Я не знаю, как ты их выдержишь, — не стал он ходить вокруг да около.
— Да уж как-нибудь постараюсь, — усмехнулась я.
— Татьяна, не надо! — ловко ввернул он почти умоляющую нотку. — Скажи завтра, что ты уже приняла решение — к Стасу, он тебя сразу на землю переправит.
Недавние колючки буквально взорвались бешеным ростом у меня в голове.
— Ты хочешь, чтобы я отсюда ушла? — медленно спросила я.
— Ну, конечно! — воскликнул он, ни на секунду не задумавшись. — Пока ты здесь, я не смогу выбраться.
Шипы на колючках затвердели и заострились.
— Не сможешь или не захочешь? — уточнила я.
— Татьяна, что ты несешь? — нетерпеливо бросил он. — Если бы не твое упрямство, вы бы с Игорем уже давно в безопасности были, и я бы здесь не сидел в полной неопределенности.
Колючки разрослись так густо, что на них прочно зацепились его слова о нас с Игорем — отдельно от него.
— Я поняла, — с трудом принялась я складывать слова во фразу: — Ты сможешь освободиться, только когда я уйду?
— Да, — с явным облегчением произнес он. — Сейчас у меня никакого пространства для маневра нет...
— Я поняла, — повторила я, чтобы больше не слушать. — Хорошо, я дам тебе это пространство.
— Татьяна? — В голосе у него послышалась легкая озадаченность. — Ты чего?
— Неопределенность — это плохо, — согласилась я с ним. — И упрямство тоже. Нужно было раньше мне объяснить — я не думала, что мешаю тебе.
Он опять словно из пулемета застрочил, но я медленно и спокойно отключилась. От всего.
Когда-то давно мой ангел рассказывал мне, что в то время, когда он еще в невидимости рядом со мной находился, больше всего его пугало, когда я в свою раковину заползала, как он выражался. Ему казалось, что я тогда отгораживалась от мира, чтобы не видеть его, и уходила в свой собственный, в котором он не мог до меня достучаться.
Ничего он не понимал, этот всезнающий обитатель небесных вершин! Раковина моя была прозрачной и вовсе не мешала мне предаваться любимому занятию — наблюдать за этим миром. Но со стороны, не толкаясь в нем локтями с другими представителями человечества и не получая от них удары со всех сторон. Неуязвимые и бессмертные ангелы, разнеженные своим мирком без борьбы и потребностей, в котором во главу угла поставлены уравновешенность и рациональность! Что могут знать они о неистребимом стремлении людей к безрассудному рывку в неведомое, в открытый космос, от убийственного воздействия которого только скафандр и защищает?
Земные привычки оказались не менее живучи, чем память — я нырнула в свой скафандр мгновенно и без малейшего усилия. И то, что он меня и от моего ангела отсек, показалось мне лишь еще одним его преимуществом.
Главное — что я оказалась вне пределов досягаемости наблюдателей.
Из их курса я почти ничего не запомнила.
Да, подниматься к ним было действительно бесконечно долго, и спускаться тоже — но это сокращало наше с Тенью пребывание у них. В первый раз по дороге на той лестнице я пару раз протянула руку к периодически проявляющимся в поле моего зрения дверям наружу — пока не вспомнила, что это уже больше не имеет значения.
Да, у наблюдателей нам предоставили инструктора как раз из тех, которые были глубоко убеждены в абсолютной бесперспективности ангельских потомков — но все его высказывания казались мне набором слов из далекого далека, исправно переносимыми передатчиками прямо в наушники моего скафандра. Точно так же исправно я их все конспектировала — для последующей расшифровки их значения.
Да, все переговоры с этим инструктором вел Тень — меня периодически коробило то явно нездоровое любопытство, с которым он выпытывал у инструктора все возможное обоснования просто убийственных выводов в отношении себе подобных.
Игорь к последним почему-то перестал в моем сознании относиться — как будто, отказавшись от него, мой ангел и сомнительного статуса его лишил. Я злорадно представляла себе соглядатая моего сына, если Макс сумеет этот факт законодательно обосновать.
Любопытство Тени иссякало, как только мы покидали этаж наблюдателей. В первый день по дороге из центрального офиса он пару раз спросил, все ли у меня в порядке и все ли я застенографировала, а потом всю дорогу на занятия и с них просто молча шел рядом, погрузившись в свои мрачные и, судя по лицу, отнюдь не мирные размышления.
Я была ему за это признательна, хотя необходимость отвечать на его вопросы не вызывала у меня совершенно никакой неприязни. И не только на его вопросы: мне снова вдруг все начали звонить. Раз за разом я терпеливо отвечала, что у меня все хорошо, что никаких больше проверок я не заметила, равно как и агрессивности со стороны наблюдателей, что я без всяких усилий держу себя в руках. Судя по не спадающему обилию звонков, они мне не верили, и это казалось мне странным — я действительно никаких эмоций больше не ощущала.
Даже когда мой ангел попытался меня вызвать. Дважды. Я не ответила. Совсем не от обиды или в отместку — я просто представить себе не могла, о чем нам говорить. Вся необходимая ясность уже внесена, и если его интересуют сроки моего исчезновения, то придется ему еще немного подождать. Возможно, ему ответственность велит проследить за устройством моей дальнейшей жизни — а мне моя не позволит бросить на полдороге начатое обучение.
Окончание его этапа у наблюдателей ознаменовалось завершением обета молчания Тени. Я даже не помню, сколько дней они оба продлились, но однажды, уже в лесу, Тень вдруг забормотал что-то вполголоса, ударяя себя кулаком по ноге и раз за разом повторяя: «Я этого так не оставлю!». Я никак не отреагировала - захочет что-то мне сказать, прямо ко мне и обратится.
— Татьяна, их нужно остановить! — так он и сделал буквально через несколько шагов.
Я вопросительно глянула на него.
— Я не перестаю восхищаться Вашей выдержкой, — горячо продолжил он, — но не понимаю, как Вы можете оставаться настолько спокойной! Хорошо, что этот курс закончился — не знаю, насколько бы меня еще хватило.
— А он закончился? — недоуменно нахмурилась я.
Тень уставился на меня круглыми глазами.
— Вы вообще слушали, что нам там говорили? — озадаченно спросил он.
— Я записывала, — напомнила ему я.
— И это прекрасно! — просветлело у него лицо. — Я думаю, этим записям цены нет. Это прямые, из первых рук, свидетельства подтасовки фактов, манипуляции информацией с мест и, не побоюсь этого слова, заговора против новой ветви ангельского сообщества. Мы должны сообщить о них.
— Кому? — снова нахмурилась я.
— Кому угодно! — непривычно решительно взмахнул он рукой. — Любому, кто согласится нас выслушать. Я даже готов признаться, что знаю, кто я.
— Нет! — вырвалось у меня мгновенно.
Чувства вернулись. Мой скафандр выдержал садистский напор наблюдателей, но не устоял перед двойным ударом страха за моего ангела и отвращения при мысли, что он увидит в раскрытии инкогнито Тени месть с моей стороны.