Кали: И вспыхнет пламя

— Достаточно искры, чтобы вспыхнуло пламя.

Голодные Игры. И вспыхнет пламя. Сьюзен Коллинз

15 ноября 1901 год.

♫ 75 Площадь Калигхата осталась далеко позади, но война не отпускала их. Она продолжала жить в каждом раскате выстрелов, что доносились через весь город, в густом дыме, затянувшем небо над Калькуттой, в тяжёлом запахе гари, который ветер приносил даже сюда. Казалось, весь город медленно сгорал, а вместе с ним сгорали последние остатки прежней жизни. Три лошади неслись по пустынной дороге, ведущей к парламенту. Доран ехал впереди, почти не замечая дороги. Его взгляд был устремлён вперёд, туда, где сквозь дым постепенно вырастал силуэт огромного здания. Рядом, чуть позади, держалась в седле Офелия. Несмотря на глубокую рану, она сидела прямо, будто тело вовсе не чувствовало боли. Только кровь, медленно стекавшая по ноге и впитывавшаяся в бок лошади, выдавала, чего ей стоило каждое движение. Обезболивающее не могло помочь до конца. Последним ехал Вихрам Катавади. Мужчина не произнёс ни слова с тех пор, как они покинули площадь перед резиденцией Банерджи. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным, но Доран заметил, как крепко тот сжимал поводья, словно сдерживал в себе нечто гораздо более тяжёлое, чем усталость.

Лишь перестук копыт нарушал тишину. И именно эта тишина показалась Дорану неправильной. Он машинально оглянулся. Позади тянулась совершенно пустая дорога. Ни одного английского всадника. Ни одного солдата. Никого. Только они втроём.

Доран смотрел ещё несколько секунд, словно ожидал, что отряд лорда вот-вот покажется из-за поворота. Но дорога оставалась пустой. И в этот момент он вдруг всё понял.

Он негромко усмехнулся. Качнул головой.

— Хитрый ублюдок...

— Что? — Офелия повернулась к нему.

Доран ещё раз посмотрел назад, после чего перевёл взгляд на стены парламента.

Теперь всё выглядело слишком очевидным. Кристиан не забыл выделить им сопровождение. Он сознательно его не дал.

Он слишком хорошо просчитывал свои решения, чтобы подобное могло оказаться случайностью.

Доран невольно вспомнил его лицо перед расставанием. Спокойное. Собранное. Будто ещё тогда он видел последствия каждого сделанного выбора. Конечно. Он всё понял заранее. Понял, зачем именно отправляет к парламенту их троих. Не солдат. Их.

— Он знает, зачем мы едем, — тихо произнёс Доран.

Офелия ничего не ответила. Но он увидел, как изменился её взгляд. Она тоже начала понимать.

— Он знает, что никто из нас не хочет арестовывать Баксли.

Несколько мгновений слышался только перестук копыт.

— Каждый из нас хочет его убить.

Эти слова растворились в ветре. Доран крепче сжал поводья. Перед глазами всплыло лицо Камала. Потом Кайраса. Савитри. Он помнил их смех. Помнил, как они спорили, смеялись, строили планы, которых уже никогда не будет. Помнил день, когда понял, что больше никогда не услышит их голосов.

— У тебя был Уильям, — тихо сказал он, не оборачиваясь.

Офелия едва заметно опустила взгляд. Имя больно резануло по памяти.

— У господина Катхавади... Савитри.

Мужчина не ответил. Только ещё сильнее сжал поводья. Этого было достаточно. Каждый из них сейчас видел перед собой не парламент. Каждый видел лицо человека, которого потерял. Доран медленно выдохнул. Теперь он понимал Кристиана до конца. Если бы рядом с ними ехали английские солдаты, они стали бы свидетелями всего, что произойдёт дальше. Если бы Артур Баксли умер от их руки, это уже не назвали бы возмездием. Это стало бы убийством человека, который должен был предстать перед судом. Английская армия не смогла бы закрыть на это глаза. Какими бы ни были причины, после победы судили бы уже не Баксли. Судили бы их. Кристиан понимал это не хуже них. И всё же не отправил с ними ни одного человека. Не потому, что доверял. Потому что понимал. Понимал, что существует боль, перед которой любой приказ звучит пусто. Он мог лишить их этого выбора. Приказать взять Баксли живым. Отправить с ними целый отряд, превратив месть в невозможность. Но не сделал этого. Он молча оставил их наедине с собственным решением, любым. Любое решение он поддержит, ведь видит причины.

Если они войдут в парламент и заключат барона в темницу — это будет их решение. Если поддадутся ненависти и убьют Артура Баксли — тоже их.

Кристиан не стал брать решение на себя. Доран невольно улыбнулся. Грустно. Почти с уважением. Иногда милосердие выглядело именно так. Не в попытке остановить человека, а в том, чтобы позволить ему самому сделать выбор, прекрасно понимая, какой ценой он ему достался.

— Он слишком хорошо знает людей, — тихо произнёс Катавади.

В его голосе не было осуждения. Только усталость.

— Иногда даже слишком. — ответила Офелия.

Доран хотел ответить, но в этот момент мужчина вдруг заговорил снова.

— Нужно было раньше.

Доран посмотрел на него. В этих словах было только сожаление, что он тогда не послушал Дорана. Обвинил в смерти дочери, хоть и видел, как он тогда был разбит, хоть и не показывал.

— Ничего страшного, — спокойно сказал он.

Катавади покачал головой.

— Нет.

Он посмотрел на свои руки. Старые. Измученные. Руки человека, который отправил дочь на верную смерть, не подозревая этого.

— Три недели назад к нам приплыла Офелия.

Девушка чуть заметно повернула голову, но ничего не сказала.

— Она рассказала нам всё о Баксли. О том, что он сделал. О его планах. О том, что происходит в Калькутту.

Катавади ненадолго замолчал.

— Тогда мы уже начали собирать свою армию.

Доран внимательно слушал. Теперь многое становилось понятнее. Почему у Калигхата оказались люди из Бомбея, готовые сражаться. Почему они смогли так быстро прийти на помощь.

— Мы не знали, насколько всё далеко зашло, — продолжил Катавади. — Но после её рассказа стало ясно... ждать больше нельзя.

Его голос стал тише.

— Мы начали готовиться.

Лошадь мужчины спокойно двигалась вперёд, будто не чувствуя ни напряжения, ни тяжести момента.

— А четыре дня назад к нам пришёл граф.

Доран поднял взгляд.

— Кристиан?

Катхавади кивнул.

— Да.

В его глазах впервые появилось что-то похожее на уважение.

— Он пришёл не как человек, который просит помощи.

Небольшая пауза.

— Он пришёл как человек, который уже сделал свой выбор.

Доран невольно усмехнулся. Это действительно было похоже на Кристиана.

— Он рассказал нам всё, что знал. О Баксли. О парламенте. О том, что происходит в Калькутте, но больше, чем леди Добене.

Катавади посмотрел вперёд.

— После этого мы предложили ему свою помощь. Затем направились в Калькутту, стараясь остаться незамеченными.

Он провёл рукой по поводьям, сдерживая скорбь и ненависть к себе внутри. ♫

Парламент встретил их пустотой. Зловещей тишиной, которая появляется перед чем-то неизбежным. Доран ожидал увидеть охрану у входа, солдат, чиновников, хотя бы несколько человек, которые попытались бы остановить их. После всего, что происходило в Калькутте, было невозможно поверить, что самое сердце власти осталось без защиты. Но двери были открыты. Никто не вышел им навстречу. Никто не потребовал назвать имена или сложить оружие, как когда-то. Только холодный ветер свободно проходил по пустым коридорам, принося с улицы запах дыма, гари и далёкой смерти.

Они вошли внутрь, оставив лошадей на входе, привязав их к дверям. Они медленно пересекали главный коридор. Даже здесь, среди мрамора и величественных колонн, война казалась ближе, чем когда-либо. На стенах не было следов боя, не лежали тела, не горели факелы, но именно это пугало больше всего. Будто парламент не был захвачен или оставлен. Будто он своим видом олицетворял барона, что наблюдал за итогом своей войны.

Доран медленно спешился и поднял взгляд. И тогда он увидел его. Древо дружбы. Огромное, возвышающееся в центре зала, оно всё ещё стояло там, где его установили во время Дарбара Провозглашения. Когда-то вокруг него собирались представители разных народов, когда-то под этими стенами звучали речи о мире, о будущем, о союзе, который должен был положить конец старым конфликтам. Дюжина подарила его как символ того, что люди, несмотря на происхождение и различия, способны существовать вместе.

Доран помнил тот день. Помнил свет в этом зале. Помнил людей, которые верили, что история действительно может измениться, не зная, что через несколько месяцев наступит восстание. А теперь он стоял здесь снова. Только вокруг не было музыки. Не было улыбок. Не было надежды. Только холодный камень под ногами и запах войны, проникший даже сюда. Его сердце неприятно сжалось. Потому что он вдруг понял. История уже повторялась. Когда-то здесь собирались, чтобы поклясться в дружбе. Теперь они пришли сюда, чтобы остановить человека, который делал всё на протяжении десятилетий, чтобы эта дружба стала невозможной. То же место. Те же стены. Но вместо праздника — бойня. Вместо обещаний — кровь. Вместо будущего — смерть. Он не успел сказать ни слова. Сначала раздался тихий звук. Щелчок. Доран мгновенно поднял голову. На балконах начали появляться люди. Один. Второй. Десятый.

Из боковых коридоров вышла личная охрана барона. Они словно ждали именно этого момента. Оружие уже было в их руках, винтовки направлены вниз, клинки блестели в свете высоких окон. Они окружали их со всех сторон, появляясь из теней, будто сам парламент выпустил их из своих стен.

Офелия медленно выдохнула. Она поняла всё так же быстро, как и он. Баксли не пытался остановить их у входа. Он позволил им пройти. Потому что хотел, чтобы они оказались именно здесь. В месте, которое когда-то символизировало единство. В месте, которое теперь должно было стать их могилой.

Вихрам Катхавади медленно достал оружие. Доран посмотрел на него.

— Идите вперёд, — спокойно сказал мужчина.

Несколько секунд никто не понял смысла этих слов.

А потом он продолжил:

— Я их задержу.

Доран почувствовал, как внутри что-то холодно сжалось. Эта фраза. Он слышал её слишком много раз. От людей, которые уже приняли свою судьбу.

«Идите вперёд. Я задержу их».

Фраза тех, кто знает, что назад уже не вернётся. И почему-то именно это вызвало в нём больше отвращения, чем десятки направленных на них оружий. Сколько ещё людей должны были умереть? Сколько ещё должны были остаться позади, чтобы другие смогли сделать следующий шаг?

— Нет, — тихо сказал Доран.

Катавади посмотрел на него.

— Доран...

— Нет.

В его голосе впервые появилась злость. Не на мужчину. На саму необходимость этого выбора.

— Мы не оставим вас.

Но Катавади лишь посмотрел на него с усталой, почти печальной улыбкой. Он был не воином в этот момент. Он был отцом. Отцом, который совершил ошибку и хотел её исправить. Хотел защитит Дорана, которого так любила его дочь.

— Доран...

Он сделал паузу.

— Отомсти за мою дочь.

Эти слова заставили его замереть. Потому что за ними не было приказа. Не было просьбы. Только боль человека, который потерял самое дорогое из-за себя.

Офелия посмотрела на Дорана. В её взгляде было то же понимание. Они не могли остаться. Если они останутся — погибнут все. Если уйдут — у Катавади появится шанс. Всего несколько секунд. Всего один выбор. И они сделали его.

Офелия первой сорвалась с места, достала с пояса две дымовые шашки и бросила их на пол.

— Сюда!

Доран последовал за ней. В ту же секунду зал взорвался выстрелами. Грохот разорвал тишину парламента. Пули ударяли в колонны, выбивая каменную крошку. Офелия двигалась быстро, несмотря на рану, стреляя почти не останавливаясь. Каждый её выстрел был точным. Каждый шаг — рассчитанным.

Доран прикрывал её, отбивая тех, кто пытался приблизиться. Они не пробивались вперёд — они вырывались. Каждый метр приходилось буквально отвоёвывать. Позади остался Катавади. Один. Перед десятками врагов, но он не отступил.

Он встал у входа в зал и не позволил им пройти дальше. Не потому, что верил в победу. А потому что знал — иногда человеку не нужно победить, чтобы выполнить свой долг. Ему нужно лишь продержаться достаточно долго.

Офелия резко свернула в боковой коридор.

— Здесь.

Доран последовал за ней. Позади продолжались выстрелы. Позади оставался человек, который отдал им свой последний шанс. И они оба знали. Когда они вернутся.. Вихрама Катавади уже может не быть рядом.

Они выбежали из бокового коридора на открытую галерею, ведущую к внешней лестнице парламента, и на несколько секунд остановились, словно сам вид, открывшийся перед ними, заставил их забыть о преследовавших их врагах и о битве, которая продолжалась за стенами этого здания. Ветер ударил в лицо, холодный и тяжёлый, наполненный запахом дыма, пепла и далёкой крови, а перед ними, над крышами Калькутты, раскинулся город, который они уже едва узнавали. Там, где когда-то кипела жизнь, теперь поднимались чёрные столбы дыма, огонь отражался в окнах домов, а грохот выстрелов и крики людей сливались в один бесконечный шум разрушения.

И именно среди этого хаоса он стоял так спокойно, будто всё происходящее было лишь частью заранее написанного им плана.

Артур Баксли находился на крыше здания. Он не скрывался. Не пытался уйти. Не выглядел человеком, который оказался загнанным в угол. Он просто смотрел на них. На людей, которые прошли через кровь, предательство и смерть, чтобы оказаться перед ним. На мгновение Дорану показалось, что он видит не человека, потерявшего контроль над ситуацией, а человека, который всё это время именно этого и ждал. Баксли наблюдал за ними с тем же спокойствием, с каким наблюдают за падением фигуры на шахматной доске, уже зная, какой ход будет следующим.

Доран почувствовал, как внутри поднимается холодная ненависть. Не ярость. Не желание броситься вперёд. Что-то гораздо тяжелее. Понимание. Этот человек стоял здесь всё это время. Пока они хоронили людей. Пока люди Калькутты умирали на улицах. Пока они пытались удержать то, что ещё можно было спасти. Он просто наблюдал. Баксли медленно перевёл взгляд на Офелию, и в его глазах на мгновение появилась усмешка.

Затем его взгляд остановился на Доранe, и между ними повисло короткое, но тяжёлое молчание, в котором было больше слов, чем в любом разговоре. После чего Баксли едва заметно улыбнулся и отдал приказ, который они не услышали.

— Реджинальд.

Его голос прозвучал спокойно, почти равнодушно, словно он отдавал приказ не остановить людей, пришедших убить его, а всего лишь закрыть дверь перед нежелательными гостями.

— Да, господин.

Баксли даже не обернулся, отдавая ему приказ.

— Задержи их.

Всего несколько слов, но в них была та же уверенность, которая сопровождала Баксли всё это время. Он не сомневался. Не боялся. Он был уверен, что один человек сможет остановить их. Что одного человека будет достаточно. Нет, тогда зачем..

Они ворвались в коридор, ведущий к лестнице на крышу, но уже через несколько шагов остановились.

Перед ними стоял Реджинальд. Один. Без охраны. Без поддержки. Только он и длинный пустой коридор между ними.

Офелия первой поняла, что сейчас произойдёт. Она почувствовала это ещё до того, как подняла оружие. Времени не было.

Каждая секунда, которую они теряли здесь, приближала момент, когда Баксли мог исчезнуть.

— Доран.

Он посмотрел на неё.

— Иди дальше.

Его взгляд сразу стал жёстче.

— Нет.

Офелия даже не повернулась к нему. Её внимание оставалось приковано к брату.

— Баксли там.

Она указала взглядом на лестницу, ведущую выше.

— Ты должен добраться до него.

— А ты?

На мгновение она замолчала. Не потому, что не знала ответа. А потому, что понимала, насколько он ему не понравится.

— Я догоню тебя.

Доран посмотрел на неё. На её бледное лицо. На кровь, которая всё ещё пропитывала темную одежду. На руки, которые едва заметно дрожали от боли, но всё ещё крепко держали оружие.

Он понимал. Она не была в состоянии вести этот бой. Она хотела его вразумить.

— Офелия...

— Доран.

Теперь её голос был тише. Но в нём не было сомнения.

— Я сказала, что приду.

Несколько секунд он стоял неподвижно. Перед ним снова возникали все те же моменты. Катаавади, оставшийся в зале. Люди, которые один за другим погибали в городе. Люди, которые отдавали себя всю его жизнь ради того, чтобы он смог сделать следующий шаг. И сейчас Офелия делала то же самое. Он медленно сжал рукоять меча.

— Не заставляй меня пожалеть, что я ушёл.

На её лице появилась едва заметная улыбка. Усталая. Почти незаметная.

— Никогда не заставляла.

Доран ещё несколько секунд смотрел на неё, будто хотел запомнить этот момент, а затем развернулся и побежал вверх по лестнице.

Его шаги быстро исчезли в глубине коридоров.

Офелия осталась одна перед Реджинальдом.

Она медленно подняла оружие, чувствуя, как боль снова пронзает всё тело, но заставляя себя не обращать на неё внимания. Потому что сейчас у неё оставалось только одно. Выиграть ему время, потому что она понимала. Разговора не будет. Только сражение с братом.

— Ну что же... — тихо произнесла она, глядя на противника. — Ты не удивлён моему решению?

***

И в этот момент земля под ногами людей окончательно перестала быть землёй. Сначала это почувствовали те, кто стоял ближе всего к Тёмной Матери. Камни под их ногами начали медленно трескаться, будто сама площадь не выдерживала присутствия того, что пришло в этот мир. Тонкие линии разломов расходились всё дальше, переплетаясь между собой, пока древние плиты пола храма не начали раскалываться с оглушительным грохотом. Люди пытались отступить, но было уже поздно. Земля под ними дрожала, уходила из-под ног, словно кто-то снизу медленно вытягивал её из мира живых. Через секунду первые люди исчезли в разломах. Кто-то успел закричать, кто-то протянул руки к тем, кто стоял рядом, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, но камень рассыпался под пальцами, и они падали вниз, в бесконечную чёрную глубину. Площадь охватила паника. Те, кто ещё несколько мгновений назад сражался, забыли об оружии. Солдаты бросали мечи и винтовки, жители Калькутты, которые пришли сюда с ненавистью и желанием увидеть падение Дюжины, теперь бежали в обратную сторону, пытаясь спастись от силы, которую сами не могли понять. Никто больше не видел врага. Никто больше не думал о победе. Перед ними не было армии, которую можно победить, или человека, которого можно убить. Перед ними была сама смерть.

Банерджи первыми попытались скрыться. Они толкали людей, пробивались сквозь толпу, забывая обо всём, ради чего они пришли сюда. Те же люди, которых они ещё недавно призывали подняться против Дюжины, теперь были для них лишь препятствием на пути к спасению. Но тьма не собиралась отпускать тех, кто помог ей прийти. Из разломов начали подниматься бхуты. Они выходили из земли медленно, словно сама тьма принимала форму, и в их движениях не было ни ярости, ни спешки. Им не нужно было торопиться. Они знали, что никто не сможет убежать.

Маниш Банерджи успела сделать всего несколько шагов, прежде чем что-то схватило ее за плечо. Она обернулась, и его лицо исказилось от ужаса. Она попыталась закричать, позвать на помощь, но бхут оказался быстрее. В следующую секунду площадь наполнил нечеловеческий вопль, от которого даже самые храбрые воины замерли. Люди отворачивались, закрывали глаза, но никто уже не мог сделать вид, что не понимает происходящего. Ей выдирали язык, душили бхуты. Следующим стал её муж, его постигла та же участь.

Тёмная Мать не просто убивала. Она забирала. Она не оставляла тел. Она оставляла пустоту. Банерджи исчезали один за другим, и вместе с ними исчезала их уверенность в том, что они всё ещё могут контролировать происходящее.

Вассанта Дессай и Аяна Тхакур, увидев это, попытались отступить вместе с остальными: вдовой Парьяной Махаджан и Маньятой Дикшит. Их лица были бледными, а движения стали лихорадочными. Понимание пришло слишком поздно. Они не были теми, кто призвал её. Не были теми, кто открыл дверь. Он. были теми, кто предал всех, хотя у каждого были причины. Но для Тёмной Матери не существовало оправданий. Не существовало разницы между теми, кто совершил зло, и теми, кто просто поддерживал родных. Тьма не судила. Она поглощала.

Вокруг них начали подниматься стены из земли. Они вырастали прямо из расколотой площади, словно огромные каменные руки, отрезая людям путь к спасению. Те, кто пытался перелезть через них, падали обратно. Те, кто пытался разбить их оружием, лишь ломали клинки и руки. А затем земля начинала медленно уходить вверх, поглощая их тела. Крики становились всё тише. Пока наконец не исчезали совсем. Макул Дессай побежал за дочерью, но его схватили бхуты, повторяя судьбу Маниш Банерджи. Кристиан стоял посреди этого хаоса, закрывая собой Сарасвати, Рама и Эрита, и впервые за долгое время не знал, какое решение будет правильным. Он видел слишком многое. Слишком много смертей. Слишком много людей, которых он не смог спасти. Но сейчас он понял самое страшное. Это происходило не случайно. Тёмная Мать не потеряла контроль. Она выбирала. Её взгляд проходил сквозь площадь, и каждый раз, когда тьма приближалась к кому-то из Дюжины, она становилась сильнее.

Кристиан посмотрел на падающих людей. На тех, кто ещё пытался сражаться. На тех, кто исчезал в земле. И его сердце похолодело.

— Она убивает не всех...

Эрит поднял взгляд.

Кристиан медленно произнёс.

— Она убивает Дюжину.

Он понял. Это был не просто призыв богини. Это было уничтожение тех, кто предал её детей и тех детей, что предали её.

И прежде чем он успел сказать что-то ещё, из тёмной дымки вокруг площади стало появляться больше бхутов. Они двигались к ним. Кристиан сделал шаг вперёд. Закрыл собой Рама, Сарасвати и Эрита.

— Нет...

Сарасвати схватила его за руку.

— Кристиан.

Он даже не обернулся.

— Вы должны найти путь внутрь.

— А ты?

Он посмотрел на неё. На секунду в его глазах появилась усталость. Не страх. Только усталость человека, который слишком долго нёс чужие жизни на своих плечах.

— Я задержу их. Только вы можете спасти Деви и остановить Темную Мать.

Но в этот момент он почувствовал её. Не богиню. Не чудовище. Деви.

Тёмная Мать уже была внутри его сознания.

Она пыталась показать ему всё, что он потерял. Все моменты, когда он опоздал. Все лица, которые он не смог спасти. Все смерти, которые навсегда остались на его совести.

Она хотела сломать его. Заставить старалась за то, что он мешал её планам. Но Кристиан закрыл глаза. И вместо того чтобы сопротивляться ей силой, он заговорил.

— Деви.

Бхуты остановились всего на мгновение.

— Я знаю, что ты слышишь меня.

Вокруг него бушевала тьма.

Земля продолжала рушиться. Люди продолжали кричать. Но он говорил только с ней. — Я знаю, что ты там.

Он сделал шаг вперёд. Навстречу самой тьме.

— Ты не хотела этого.

Голос его дрогнул впервые.

— Ты никогда не хотела уничтожать их. Деви...

Он поднял взгляд.

— Вернись.

***

♫ 76 Деви не знала, сколько времени прошло. Здесь не существовало времени. Не было ни утра, ни ночи, ни ветра, ни звуков битвы, которая ещё недавно разрывала её город. Не было запаха крови, дыма, огня. Не было боли в теле. Не было тяжести оружия в руках. Только черное пространство. Бесконечное. Пустое. Настолько чистое, что от него становилось страшнее, чем от самой битвы, в которой она только что участвовала.

Деви стояла посреди этого пространства босиком, чувствуя под ногами что-то похожее на холодный мрамор, хотя вокруг не было ни пола, ни стен. Она посмотрела на свои руки и на мгновение замерла. На ней было белое одеяние. Не то, которое она носила в бою. Не то, которое принадлежало ей как воину. Оно было простым. Почти невесомым. Будто она снова стала той девушкой, которой была до всего этого. До крови. До смерти. До войны с Баксли и Дюжиной.

— Где я?..

Её голос прозвучал тихо, но даже он здесь казался чужим. Ответа не последовало. Тишина давила. Не просто окружала. Она словно проникала внутрь, заставляя мысли становиться тяжелее, медленнее. Деви попыталась сделать шаг, но пространство вокруг осталось неизменным. Не было направления. Не было пути. Только тьма. И тогда она услышала. Не голос.

Воспоминание. Перед ней начали появляться образы. Сначала смутные, почти прозрачные. А затем всё более ясные.

Она видела себя со стороны. Как она лежала на кровати, засыпала. Это было когда она только вернулась в Калькутту из горной резиденции.

— Исполни волю. Верни то, что ушло. Отомсти и пролей их кровь! — прошептал голос. Он дурманил разум, звучал внушающе, заставлял подчиниться его воле. — Заставь их всех преклониться и отдать свою жизнь!

Первое сменилось другим. Берег у реки, недалеко от крепости Прощания. Кажется, это было когда Деви встретилась с Кристианом..

— Хотите узнать имя предателя, Дивия? — он стрельнул в нее взглядом.

— Как вы прозорливы.

— Не советую, будет больно. Живите дальше, снова станьте, как все. — безжалостно отрезал он. — Это намного удобнее, чем жестокая правда. Вы так не считаете?

— Три месяца назад вы говорили совершенно обратное. — подметила она, хотя растерянный взгляд выдавал ее с поличным.

— Рад, что вы меня послушали, но... — он резким движением притянул её за руку к себе и прижал другой рукой спиной к своей груди, приставив к горлу лезвие. Его любимый прием. — Это не то, что хрупкой девушке нужно знать.

На секунду Басу расслабил хватку и девушка воспользовалась этим моментом, чтобы вновь выставить на него меч.

— Хватит игр! Скажите имя! — грозно прошипела девушка, почти касаясь кончиком меча его рубашки на левой части груди.

Доран усмехнулся, по-злому, как-то ядовито, даже безумно. Видимо Лорду и Дубею есть, что терять, раз девушка пришла к нему. Мужчине же ничего, поэтому насмешливо произнёс. — Раз вы меня так просите... Камал... Рай. — снова эта короткая усмешка.

Взгляд девушки моментально изменился, а лицо будто неестественно побелело. Она медленно опустила меч. Её будто ударили по голове чем-то тяжелым. Шум просыпающегося города затих, словно она потеряла слух, остался какой-то свист в ушах, голова стала кружиться, а в глазах темнеть. Казалось, кислород перестал попадать в легкие, через несколько десятков секунд она стала хватать ртом воздух.

— Вы врете! Это неправда!

Доран слегка постучал по своему виску.

— Подумайте хорошо, зачем мне врать? На будущее, друг может стать врагом, а враг другом, поэтому никогда не теряйте бдительность. Нужно жить с холодной головой. Вот мой главный совет, который вам быстрее всего нужно усвоить и никогда не пренебрегать.

Потом, ещё одно. Незадолго до убийства Камала, когда Махарани позвала её к себе на разговор в резиденцию. Голова раскалывалась от воспоминаний. Почему она их видела? И почему только их?

— Думаю, что за это время после твоего возвращения, тебя осведомили о всей ситуации. Сейчас дюжина находится на большем расколе, чем когда-либо и я бы хотела узнать... — Видия замолчала на несколько секунд, правильно подбирая слова.

— Вы хотите заручиться моей поддержкой в этой войне с Раджем Дубеем, я права? — произнесла Деви, тем самым ошарашив Видию своей наглостью. Она перебила и произнесла то, что все так скрывали и не смели говорить прямым текстом, словно боясь, что это станет последней каплей. Конфликт Басу и Дубеев давно перестал быть просто ссорой на фоне недоверия, теперь это коснулось каждого члена дюжины. И молчать Деви уже не собиралась.

Тогда Доран усмехнулся.

— Именно, после предательства Камала мы не можем никому доверять, кроме нас самих.

— Но вы решили довериться мне, госпожа Басу. Почему?

— Ты пострадала больше всех от предательства. Отсутствовала три месяца и я уверена, что помнишь, какую поддержку я оказывала тебе, когда другие хотели тебя заменить во главе семьи Анилом. — Видия была не глупа и умело манипулировала, напоминая о том, что Радж выступал против кандидатуры Деви. Надеялась тем самым расположить ее к себе, хотя сама на последнем собрании яро продвигала его кандидатуру.

— Тебе нет смысла предавать род Басу.

— "О, нет, смысл есть, Видия". — промелькнула в голове молодой девушки мысль, которую она не имела права произнести вслух.

— Не сочтите мой вопрос вольностью, но почему никто не знает о том, что предателем оказался Камал? Знают только о Дикшите и Махаджане? — Деви вопросительно взглянула на женщину, а та по-доброму улыбнулась, словно объясняя ребенку нечто элементарное.

— Камал был на нашей стороне и если об этом узнают другие члены дюжины, то мы лишимся в их глазах статуса. А Дикшит и Махаджан уже всем известны и... мертвы.

— Статус Басу, так же как и Дубеев не подлежит обсуждению.

— Но не на расколе. — уточнила Сарасвати, невольно понижая статус своей семьи в глазах собеседника. Если бы на месте Дивии был кто-то другой, то они бы усомнились в роде Басу, но Деви не придала особого смысла ее словам.

— Раскол устроили вы сами, Видия, с Раджем. — девушка сразу прикусила язык.

Девушка заметила, как одно упоминание Раджа Дубея вызывало неприятные чувства в сердце Видии, которые отразились на ее лице, она поджала губы с особой ненавистью во взгляде. Эмоция была более яркая, чем раньше. Неужели она узнала, что он отец ребенка её старшей дочери? Нет, тогда и Доран, и Видия давно бы лишили его головы. Мужчина в прямом смысле, а женщина в переносном. Не было бы речи о расколе.

— Дюжина разделилась и это стоит наконец принять, Деви. Тебе осталось лишь принять правильную сторону. — отчеканила Видия недовольным голосом. Причина перемены ее настроения была очевидна, разговор пошел не так, как она хотела.

— Правильную сторону? — Деви не выдержала и встала на ноги, сжав руки в кулак. — Вместо того, чтобы вы с Раджем, как главы своих семей и хранители Бенгалии, объединились против общего врага и рассказали остальным об имени предателя, вы предпочитаете продолжать холодную войну друг с другом. Это ли не глупость?

— Переходишь границы. — Доран взглянул на неё весьма строго, заставляя замолчать, но эту бурю ярости и непонимания было не остановить.

— Может быть, но поверьте, умирать это больно. Я всегда была и буду на стороне благополучия дюжины, Видия. Если вам нужно, чтобы я сделала выбор, то от него я предпочту отказаться, потому что это привнесет ещё больший вклад в раскол. Доброго дня. — девушка склонила голову в поклоне и покинула помещение.

Четвертое отдалось сильной болью в голове и груди. Пятое. Шестое. Это были собрания Дюжины. Как она зачитывала дневник Камала, как все косо друг на друга смотрели. Затем слова Рама о том, что Радж решил убить Парвати Банерджи из-за ребенка, боясь на статус Дюжины и своей семьи в особенности. Как Банерджи распускали слухи. Как Тхакуры просили Эрита убить Рама. Затем она закричала, но крика не было. Перед глазами было не воспоминание, а то, что она не могла увидеть. Ей это показали. Деви увидела незнакомую летнюю кухню в лесу. Дорана и какую-то женщину, которые кипели над бумагами.

— Тхакуры? — раздался голос Савитри.

— Несколько месяцев назад, точно. До этого они лишь питали ненависть к семье Дубей. Хотели заменить Рама Эритом. Савитри вскинула брови.

— Что? Но он ведающий брахман.

— Ритуалы для них давно стали приличием, — раздражённо ответил Доран. — Они больше не следуют наставлениям Тёмной Матери. Почти никто из дюжины.

Он последний слов Дорана в голове девушки раздался писк. К ней стало приходить осознание. Весь этот год, все эти месяцы она думала, нет, была уверенна, что цель Темной Матери - освобождение Индии от английского народа, но нет. Она думала, что совмещает борьбу с предателями и волю Махакали, что желает избавиться от англичан, но нет.. Она ошибалась.

Последнее видение..

— Не вини себя, дитя. Это не твоя вина. — раздался голос позади неё.

Шарма повернулась в ужасе назад, потеряв дар речи от страха.

Темная мать была в нескольких метрах от неё, нависая на ней.

— Это сделала ты, Махакали? — спросила она, заикаясь и смотря на безжизненные тела своих друзей.

Та медленно покачала головой.

— История повторится, мои земли и воды вновь окажутся в крови моих детей. — она резким движением, вырвала, торчащую из палубы калидасу, которая была в музее и которую Рам после забрал себе.

— Я не хочу. — дрожа шептала она, чувствуя к чему это решение может привести.

— Должна. Поцелованная тьмой. Тебе дан дар, возьми его сполна, исполни мою волю, отомсти за тех, кто погиб от их рук.

...

— Ты хочешь смерти англичанам, но как?

— Глупое, наивное дитя. Игра будет окончена. Ты не сможешь сопротивляться вечно.

Махакали говорила не об англичанах. Нет. О своих детях, что перестали в неё верить, слушать её и слышать. Предали друг друга, её и Индию.

Погибли от их рук. Так она говорила. Камал, Кайрас, Парвати.. нет, список был больше, намного, все кто погиб за эти годы..

Это было их наказанием. Она стала их наказанием. Оболочка была нужна для того, чтобы в неё вновь поверили, чтобы вновь слушали, чтобы люди осознали цену предательства Темной Матери.. ♫

***

Над крышей парламента нависло тяжёлое багровое небо. Оно уже давно перестало быть голубым — за несколько часов непрерывных пожаров горизонт окончательно утонул в красном зареве, и теперь казалось, будто весь мир оказался заключён под огромным раскалённым куполом. Внизу продолжала умирать Калькутта. Даже отсюда были видны вспыхивающие среди улиц очаги сражений, рушащиеся здания, мелькающие силуэты людей, которые всё ещё пытались бороться. До них доносился глухой грохот битвы, но он словно принадлежал уже другому миру. Здесь, на крыше парламента, существовали только двое.

Доран медленно обходил Баксли по кругу, не сводя с него глаз. Остриё меча было направлено прямо в грудь барона, точно так же, как клинок Баксли неотрывно следил за каждым его движением. Никто не спешил нападать. Они двигались медленно, почти зеркально повторяя шаги друг друга, будто прекрасно понимали, что схватка между ними началась задолго до сегодняшнего дня и закончится не первым ударом, а последним вдохом и рекой крови одного из них.

— Это наша последняя война, — наконец произнёс Доран, нарушая затянувшееся молчание. Его голос звучал удивительно ровно, без привычной насмешки и без ненависти, словно всё, что осталось между ними, давно переросло в нечто гораздо более сложное. — Расскажешь свой план? Так или иначе, один из нас сегодня умрёт. Так что... либо ты заработаешь ещё пару страниц в истории Британской Индии, либо утолишь моё любопытство.

На лице Баксли появилась едва заметная улыбка.

— Удивлён, что Миледи тебе не рассказала.

Доран чуть приподнял бровь.

— А должна была?

— Когда я отправлял её вместе с вами в Англию, я просчитывал возможные риски, — спокойно ответил Баксли, продолжая неторопливо кружить вокруг него. — Но был уверен, что ваша... необычайно тёплая компания не сможет ослабить её желание довести всё до конца.

— Ошибся?

— Нет.

Ответ прозвучал без малейшего колебания.

— Я не учёл лишь одного обстоятельства.

— Какого?

Баксли на мгновение остановился.

— Что кто-то из вас сумеет показать ей лик, о существовании которого она сама не подозревала.

Доран не ответил. Мысль зацепилась за эти слова прежде, чем он успел это осознать. Лик. Он машинально перебрал в памяти всё, что произошло за последние месяцы. Англия. Долгие дороги. Бесконечные разговоры. Их ссоры. Её холодное безразличие, за которым постоянно скрывалось что-то ещё, чего он тогда не замечал. И одновременно с этим на него обрушилось другое понимание — тяжёлое, почти унизительное. Всё было ложью. Каждая встреча. Каждый случайный разговор. Каждое совпадение. Она появилась рядом с ними не случайно. Она знала, что сказать. Когда промолчать. Когда вызвать доверие, а когда оттолкнуть. Всё было выстроено с такой точностью, что он, привыкший замечать ложь за одно движение глаз, не увидел её ни разу.

И всё же... Память продолжала искать. Где-то среди сотен разговоров, дорог и случайных взглядов обязательно должен был существовать момент, который не укладывался в эту тщательно выстроенную пьесу. И он нашёлся. Совершенно неожиданно. Полгода назад. Когда тело Деви впервые оказалось во власти Тёмной Матери. Доран ясно увидел ту сцену так, будто она происходила сейчас. Взгляд богини. Её протянутая к Офелии рука. Желание убить её. Тогда он даже не задумался почему. Не искал причины. Не пытался понять, отчего среди десятков людей Тёмная Мать выбрала именно её. Он просто бросился вперёд, инстинктивно заслонив Офелию собой.

Теперь же воспоминание обрело совсем иной смысл. Тёмная Мать знала. Она видела людей такими, какими они были на самом деле. Без масок. Без придуманных имён. Без чужих ролей. Она знала истинную Офелию ещё задолго до того, как её узнали они и именно поэтому хотела её убить.

Доран медленно поднял взгляд на Баксли. И впервые по-настоящему понял, насколько жестокой оказалась насмешка судьбы. Он — человек, которого знали как Палача, ненавидевшего английскую систему сильнее собственной смерти, человек, видевший в британской власти источник всех бед своей страны, — тогда закрыл собой ту, которая, казалось, была живым воплощением всего, что он презирал. Холодную. Сдержанную. Воспитанную в английской аристократии. Но именно в этот момент мысль оборвалась. Перед глазами всплыли её слова, сказанные совсем недавно. Она сказала правду о моменте, когда начала меняться. И, пожалуй, впервые за всё время их знакомства эта правда оказалась страшнее любой лжи. А если бы он не пошел ее защищать?

Баксли не стал ждать. Он уловил тот единственный миг, когда взгляд Дорана перестал быть прикован к противнику, когда память на долю секунды оказалась сильнее настоящего, и этого оказалось достаточно. Клинок стремительно рассёк воздух, метя прямо в шею. Доран успел. Сталь ударилась о сталь с таким звоном, что искры веером рассыпались между ними. От силы удара меч едва не вырвало из руки, но он удержал его, отводя лезвие Баксли в сторону и сразу же увеличивая дистанцию.

— Столько лет прошло, — произнёс он, не сводя с барона взгляда, — а, сидя в тени, ты так и не прибавил себе опыта.

Баксли лишь коротко усмехнулся, медленно выравнивая меч перед собой.

— И всё же, Доран... должен спросить.

Он сделал осторожный шаг вперёд.

— Каково это — осознать, что смерть твоих друзей... твоей жены, которую ты так боялся полюбить, заранее зная, что однажды я её убью... оказалась напрасной?

Лицо Дорана не изменилось, ни один мускул не дрогнул, только пальцы крепче сомкнулись на рукояти кханды.

— Это мы ещё посмотрим, — он сделал шаг навстречу. — Пока меч в моих руках, я не позволю сделать их смерть напрасной.

Баксли тихо рассмеялся.

— Какая трогательная вера, — он покачал головой, словно действительно сожалел.

— И знаешь... хоть Кайраса мне так и не удалось убить собственными руками...

На мгновение его взгляд стал почти мечтательным.

— Зато с Камалом я не смог отказать себе в этом удовольствии.

Доран почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось, но продолжал молчать. Понимал, что тот пытается вывести его на эмоцию, которая может стать для него роковой.

Баксли видел это и продолжал.

— Самое забавное заключалось в том, что именно он помог мне избавиться от его же лучшего друга, даже не подозревая об этом. До самого конца не понимал, что все эти годы служил человеку, который давно вынес приговор Кайрасу, — он усмехнулся. — Какой же глупец.. Недаром говорят.. красота досталась тебе, ум — Кайрасу, а сила — Камалу.

Последние слова ещё не успели раствориться в воздухе. Доран сорвался с места. Не сделал шаг. Не побежал. Исчез.

Баксли едва успел поднять меч, но было уже поздно. Сталь вспыхнула серебристой дугой. Лезвие скользнуло вдоль его клинка, сорвав защиту, и глубоко вошло в правое плечо.

Раздался глухой звук разрезанной ткани. Следом — плоти. Баксли резко вдохнул и отшатнулся назад. Кровь почти сразу пропитала рукав мундира, тяжёлыми каплями стекая по кисти. Он инстинктивно прижал ладонь к ране, чувствуя, как между пальцев продолжала просачиваться тёплая кровь. Несколько секунд он просто смотрел на Дорана и впервые за долгое время выражение его лица изменилось. Не из-за боли. Из-за глаз. Он уже видел этот взгляд. Двадцать один год назад. Тогда, когда молодой человек стоял среди тел своих родителей, не плакал, не кричал и не просил пощады, а смотрел на него с такой ненавистью, что она казалась невозможной для его возрасте. Тот же самый взгляд. Тот же алый огонь, который не смогли погасить ни годы, ни войны, ни смерть близких. Баксли вдруг понял. Перед ним больше не стоял человек, движимый местью. Перед ним стоял человек, которому уже нечего было терять. Он едва успел вновь поднять меч. Доран уже оказался рядом. Сталь вновь столкнулась со сталью. Они двигались по крыше, не оставляя друг другу ни мгновения передышки. Один удар следовал за другим, превращаясь в непрерывный поток атак и защит. Клинки скользили, срывались, цеплялись друг за друга, высекая целые россыпи искр, которые тут же растворялись в багровом свете пожаров. Доран теснил его, вынуждая шаг за шагом отступать к самому краю крыши, но Баксли, несмотря на возраст и кровоточащую рану, не уступал без борьбы. Каждое движение было выверенным, лишённым лишней силы, но наполненным опытом человека, десятилетиями предпочитавшего чужие руки собственным, однако никогда не забывавшего, как держать меч.

Внезапно всё вокруг содрогнулось. Небо прорезал ослепительно белый разряд. Гром прогремел с такой силой, что заглушил даже шум сражения внизу. Мир на мгновение исчез в ослепительном свете. Следом раздался рёв воды. Доран невольно обернулся. Из реки, огибавшей парламент, поднимались гигантские водные столбы, взмывая вверх на десятки метров, словно сама стихия отвечала на появление Тёмной Матери. Они извивались, теряя привычную форму, и казались живыми. Крыша под ногами резко дрогнула. Потом ещё раз. По стенам парламента побежали трещины, колонны заскрипели, а всё здание заходило ходуном, будто началось землетрясение. Ослепительная вспышка заставила его на мгновение отвлечься и посмотреть в сторону города. Всего на одно мгновение.

— "Темная мать"... — пронеслось в его мыслях.

Когда Доран вновь перевел взгляд на противника, Баксли уже был перед ним. Он воспользовался этим единственным мигом. Меч барона был высоко поднят над головой, готовый обрушиться вниз со всей силой. Между ними почти не осталось расстояния. Ещё одно движение — и сталь должна была достигнуть цели.

***

Калигхат встретил их не звуками битвы, а мёртвой тишиной. Едва Рам распахнул тяжёлые двери храма, как шум сражения, оставшийся за его спиной, будто отсёкло невидимой стеной. Грохот оружия, человеческие крики, рёв обезумевшей толпы — всё осталось снаружи. Здесь же царило такое безмолвие, что каждый их шаг по холодному каменному полу отдавался под сводами долгим, тревожным эхом. Рам первым переступил порог, крепко удерживая Эрита за руку. Сарасвати шла с другой стороны, почти не отпуская его плечо. С каждым шагом юноша становился тяжелее. Его дыхание было сбивчивым, лицо побледнело настолько, что казалось почти прозрачным, а пальцы время от времени судорожно сжимались, словно боль, разрывавшая его голову, усиливалась с каждой секундой.

Они вошли в главный зал и остановились. Всё уже было подготовлено. Посреди древнего каменного пола, будто ожидая лишь их появления, горели десятки свечей. Их пламя не колебалось, несмотря на ветер, проникавший сквозь высокие арки, и ровный золотистый свет ложился на идеально очерченный круг, в центре которого лежала раскрытая книга. Её переплёт давно потемнел от времени, кожа потрескалась, углы страниц истёрлись настолько, что казалось, стоит прикоснуться к ним — и они рассыплются в пыль. Однако книга была раскрыта именно там, где следовало, словно кто-то совсем недавно перелистнул её до нужного места и оставил ждать. Рядом, на тёмном камне, лежала кханда. Та самая. Сарасвати узнала её сразу. Воздух будто застрял у неё в груди. Она медленно подошла ближе, не сводя глаз с широкого клинка, на котором, несмотря на прошедшее время, всё ещё темнели засохшие следы крови.

— Это... — её голос прозвучал почти шёпотом. — Кханда Дикшита.

Она неосознанно провела взглядом по знакомому узору на гарде. Именно этим клинком... он тогда пронзил Деви. Воспоминание вспыхнуло перед глазами так ясно, что Сарасвати невольно замерла.

— Значит... они действительно были здесь...

Эрит едва удержался на ногах. Новая волна боли заставила его согнуться, прижимая ладонь к виску. Казалось, каждый вдох давался ему с трудом. С появлением Тёмной Матери связь между ними стала настолько сильной, что её присутствие разрывало его сознание изнутри. Он стиснул зубы. Если бы Рам не потерял с ней связь, то с ним бы было то же самое.

— Где... — голос сорвался. Он тяжело вдохнул, заставляя себя продолжить. — Где Видия?.. Где Радж?..

Ответа не последовало. Главный зал был пуст. Свечи продолжали спокойно гореть. Книга лежала раскрытой. Кханда оставалась на своём месте. Но людей здесь не было.

Рам быстро осмотрелся.

— Их здесь и не было.

— Тогда где они?.. — почти прошептал Эрит.

Сарасвати осторожно усадила его возле круга из свечей.

— Сначала ритуал.

Она сама не была уверена, кому сейчас больше нужны эти слова — Эриту или ей.

Где-то в глубине зала, далеко за колоннами, темнело что-то бесформенное, растёкшееся по каменному полу, но в полумраке, освещённом лишь свечами, это казалось всего лишь глубокой тенью. Никто из них даже не посмотрел туда. Никто не заметил густую, уже начинавшую темнеть кровь, растёкшуюся возле дальней стены. Кровь, принадлежавшую матери Сарасвати. Они не знали, что здесь происходило часами ранее. Ещё не знали, что ответ на вопрос Эрита всё это время лежал всего в нескольких десятках шагов от них. Сейчас существовало только одно. Ритуал. Рам опустился рядом. Сарасвати села по другую сторону книги, всё ещё не отпуская Эрита, будто боялась, что без её поддержки он просто рухнет на каменный пол. Эрит медленно поднял взгляд на пожелтевшие страницы в руках Дубея. Буквы дрожали перед глазами. Он чувствовал, как боль не позволяет сосредоточиться, как голос Тёмной Матери продолжает звучать где-то на самой границе сознания, пытаясь заглушить собственные мысли, но другого выхода уже не существовало.

Рам положил ладонь на раскрытую страницу.

Взял кханду и провел лезвием по своей ладони, пуская кровь. Сделал глубокий вдох и тихо произнёс первые слова древней мантры.

Эрит и Сарасвати почти сразу подхватили их. Три голоса, сначала неуверенные, постепенно слились в один размеренный ритм, разносившийся под высокими сводами Калигхата. Казалось, сам храм узнавал эти слова. Пламя свечей едва заметно дрогнуло, по стенам пробежали длинные тени, а древние камни, хранившие память о сотнях поколений, вновь услышали молитву, которую не произносили никогда. И только Рам знал эти строки, знал, что последует за ними.

***

Площадь перед Калигхатом перестала быть похожей на поле битвы. Она превратилась в место, где законы привычного мира больше не существовали. Земля продолжала раскалываться, принимая в себя тех, кому не посчастливилось оказаться слишком близко к разломам. Огромные трещины, похожие на открытые раны, расползались по древним плитам, а между ними поднимались бхуты — бесформенные порождения тьмы, сотканные из густого дыма, человеческих криков и чего-то неизмеримо более древнего. Они двигались медленно, словно были уверены, что добыча всё равно никуда не денется, и каждый их шаг сопровождался ощущением удушающего холода, проникавшего глубоко под кожу.

Кристиан остался один. Рам, Сарасвати и Эрит уже скрылись за тяжёлыми дверями Калигхата, а он продолжал стоять между храмом и наступавшей тьмой, не позволяя ни одному бхуту приблизиться к входу. Первый бросился на него почти бесшумно. Кристиан резко развернулся, и клинок описал широкую дугу. Сталь прошла сквозь чёрное тело, но вместо крови тварь рассыпалась густым дымом, который тут же вновь начал собираться в человеческий силуэт. Она не умерла. Лишь замедлилась. Следом появились ещё две. Потом четыре. Потом десяток. Они окружали его постепенно, не торопясь нападать одновременно, словно испытывали его терпение, проверяли, сколько ещё сможет выдержать человек.

Кристиан отражал один удар за другим. Его движения оставались точными, выверенными, лишёнными лишней суеты. Он уходил в сторону, рубил, разворачивался, вновь встречал очередную тень остриём меча, но с каждой секундой понимал, что победить их невозможно. Стоило одному бхуту исчезнуть, как из клубящейся вокруг Тёмной Матери дымки возникал следующий.

Их было бесконечно много. Где-то за их спинами возвышалась она. Неподвижная. Безмолвная. Наблюдающая. Лицо Деви оставалось таким же прекрасным, каким он помнил его всегда, но теперь в этих чертах не было ничего человеческого. Алые глаза смотрели куда-то сквозь происходящее, словно весь этот ужас не заслуживал даже её внимания. Кристиан отбросил очередного бхута и поднял взгляд.

— Деви!

Ответом стал лишь смех. Тихий. Почти ласковый. Он прокатился над площадью, заставляя дрожать даже воздух. Кристиан крепче сжал рукоять меча.

— Я знаю, что ты слышишь меня.

Очередной бхут бросился вперёд. Он встретил его ударом, оттолкнул плечом, развернулся и одним движением рассёк ещё двоих, но не сводил взгляда с фигуры, возвышавшейся над площадью.

— Ты не можешь исчезнуть вот так.

Никакого ответа. Только бесконечная тишина. Нет. Не тишина. Она была у него в голове. Сначала едва заметная. Потом всё отчётливее. Вместе с ней начали приходить образы. Он снова увидел Тауэр. Камеру. Холодные стены. Ощущение собственного бессилия. Потом чувство боли, всепоглощающее. Тёмная Мать не пыталась убить его. Она пыталась заставить его сдаться. Показать, что все его усилия всегда заканчивались одинаково. Поражением. Он резко зажмурился, отгоняя навязанные воспоминания.

— Нет. — его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Ты показываешь мне только конец.

Он поднял голову. Снова посмотрел на неё.

— Но никогда не показываешь, ради чего они жили.

Бхуты снова двинулись вперёд.

Кристиан встретил их, уже почти не чувствуя усталости. Каждый удар становился тяжелее. Каждый вдох отдавался болью в груди. Но он продолжал говорить. Для Деви. В наивной надежде достучаться.

— Помнишь, что ты сказала мне однажды?

Он не знал, слышит ли она. Не знал, осталось ли от неё хоть что-нибудь. Но продолжал.

— Ты сказала, что боишься стать похожей на тех, с кем борешься.

Клинок вновь столкнулся с когтями бхута.

— Посмотри, что происходит вокруг.

Его голос сорвался на крик.

— Это не ты!

На мгновение показалось, что чёрная дымка вокруг фигуры Тёмной Матери дрогнула. Совсем немного. Почти незаметно. Кристиан увидел это и впервые за всё время позволил себе надежду на то, что она ещё жива и есть шанс спасти. Он сделал ещё один шаг вперёд.

— Деви...

В его голосе больше не было приказа. Только просьба. Тихая. Отчаянная.

— Если ты ещё слышишь меня... борись.

Хотя бы ещё немного. Ради себя. Ради них. Ради того мира, который ты сама когда-то поклялась спасти.

***

Тьма вновь пришла в движение. Она медленно задышала вокруг Деви, словно бескрайний живой океан, скрывавший под своей неподвижной гладью нечто древнее и бесконечно могущественное. Чёрное пространство, в котором она оказалась, больше не казалось безжизненным. Оно наблюдало. Ждало. И вместе с ним ждала та, чьё присутствие Деви ощущала каждой клеткой собственного сознания, хотя не могла ни увидеть её, ни назвать место, откуда исходила эта подавляющая сила.

В следующее мгновение тьма перед ней начала расступаться. Неохотно. Будто сама не желала открывать то, что скрывала. Из чёрной пустоты медленно возникла гладкая поверхность, похожая одновременно и на зеркало, и на неподвижную воду. По ней пробежала едва заметная рябь, после чего темнота исчезла, уступив место площади перед Калигхатом.

Деви невольно сделала шаг вперёд. Она узнала её сразу. Расколотую землю. Пылающий храм. Густые клубы дыма. Бхутов, поднимавшихся из разломов. Испуганную тьмой, но сражающуюся армию Кристиана и его самого. Он продолжал сражаться. Его движения уже не были такими стремительными, какими она привыкла их видеть. Каждое новое столкновение требовало всё больше усилий, каждый удар становился тяжелее предыдущего, однако он продолжал поднимать меч, вновь и вновь вставая между чудовищами и дверями Калигхата, словно до последнего отказывался признать очевидное.

— Кристиан... — почти беззвучно сорвалось с её губ. Она инстинктивно бросилась вперёд. Но едва протянула руку, как ладонь наткнулась на что-то невидимое. Гладкое. Холодное. Оно не позволило приблизиться ни на шаг. Деви ударила по преграде сильнее. Ещё раз. Чёрная поверхность лишь дрогнула, разойдясь медленными кругами, словно по воде, а затем вновь стала неподвижной.

Тогда она услышала его голос. Не приглушённый. Не далёкий. Так отчётливо, будто стояла рядом. Каждое слово. Каждый вдох. Каждое её имя, сорвавшееся с его губ. Она смотрела, как он продолжал искать её взглядом среди клубящейся тьмы, продолжал говорить с ней, не подозревая, что она действительно слышала его.

— Я здесь... — прошептала Деви, прижимая ладони к невидимой преграде. — Я здесь...

Но Кристиан не поднял головы. Не ответил. Он не мог её услышать. И только тогда за её спиной прозвучал голос. Спокойный. Негромкий. Настолько древний, что казалось, сами столетия обрели способность говорить.

— Теперь ты понимаешь.

Деви резко обернулась. Позади по-прежнему была лишь бесконечная тьма. Никого. Только голос, звучавший сразу отовсюду.

— Ты... показываешь мне это...

— Конечно. — ответ прозвучал так просто, словно вопрос был лишён всякого смысла.

— Долгие годы ты пыталась избежать судьбы предначертанной мною, но я всегда получаю свое, дитя.

Деви почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Она резко вновь посмотрела на Кристиана. Он отбил очередную атаку. Пошатнулся, но снова поднялся и вновь произнёс её имя.

— Он всё ещё надеется, что ты услышишь его, что ты ещё жива, — голос Махакали не изменился, оставаясь таким же ровным, почти бесстрастным. — Люди всегда цепляются за надежду, даже тогда, когда она давно перестала существовать.

— Я умерла?...

— Он сражается не за победу. Не за храм. Даже не за свою жизнь. Он сражается за ту, которая уже не принадлежит этому миру.

Деви зажмурилась.

— Нет...

— Смотри. Он ведь тоже мне мешал.

Она не смогла отвернуться. Что-то заставляло её вновь и вновь поднимать взгляд на чёрную гладь.

Будто сама тьма удерживала её лицо, не позволяя закрыть глаза. Она видела, как Кристиан вновь вступал в бой. Как кровь стекала по его руке. Как он, едва переводя дыхание, продолжал говорить с пустотой, надеясь, что где-то глубоко внутри неё ещё оставалась Деви.

— Он верит в тебя сильнее, чем ты сама когда-либо верила в себя.

В голосе богини не было насмешки. Только холодная, безжалостная констатация.

— Поэтому ты должна увидеть, как заканчивается человеческая вера.

Деви больше не пыталась коснуться преграды. Она лишь стояла перед чёрной гладью, не в силах отвести взгляд от человека, который продолжал бороться за неё, даже не подозревая, что именно его отчаянная борьба стала частью наказания, приготовленного для неё самой за её попытки избежать судьбы. Именно этого и добивалась Махакали — не подарить надежду, а лишить её окончательно, заставив Деви стать беспомощным свидетелем чужой боли, увидеть собственными глазами, как тот, кого она любила, шаг за шагом отдавал жизнь ради человека, который больше не мог протянуть ему руку в ответ. Это был её последний путь до Тамас Витала. Она умерла.

Некоторым временем ранее.

♫ 77 Коридоры парламента тонули в тревожной тишине. Грохот сражения, разносившийся снизу, доносился сюда лишь глухими, далёкими ударами, словно сам камень старого здания пытался удержать надежду на то, что отец Савитри жив. Распахнутые окна впускали внутрь багровый свет пожаров, превращая длинный коридор в узкий кровавый проход, по которому медленно оседала пыль от непрекращавшейся дрожи здания.

Реджинальд молча дал пройти через соседний коридор Дорану, исполняя приказ своего господина и молча ожидал действий от Офелии. Он стоял неподвижно посреди прохода, держа меч опущенным к полу, будто никуда не спешил. За его спиной тянулись высокие окна, и красное небо делало его силуэт почти чёрным.

Офелия остановилась в нескольких шагах. Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга. Когда-то они были семьёй. Когда-то бегали по одним и тем же коридорам родового поместья, учились вместе музыке, спорили из-за пустяков и шутили друг на другом. Теперь между ними была пропасть.

— Отойди, Реджи.

Он едва заметно улыбнулся.

— Ты действительно думаешь, что я позволю тебе пройти?

— Не заставляй меня.

— Заставлять? — он тихо усмехнулся. — Кажется, этим сегодня занимаешься исключительно ты.

Офелия медленно выдохнула.

— Эта война была ошибкой.

Реджинальд ничего не ответил.

— Всё это время мы искали виновных не там. Нас заставили ненавидеть людей, которые не убивали Уильяма.

Его взгляд остался совершенно спокойным.

— Именно Баксли приказал избавиться от него. Он отправил его на верную гибель.

Молчание.

— Он использовал нас.

Никакой реакции.

— Реджи... ты слышишь меня?

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Конечно.

Она замерла.

— Что?..

— Я всегда это знал.

Слова прозвучали настолько буднично, что она не сразу осознала их смысл.

— Нет...

— Знал, — спокойно повторил он. — С самого начала.

Офелия почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Это... невозможно...

— Почему же?

Она сделала шаг назад.

— Ты.. — голос предательски дрогнул. — Ты знал, что Уильяма убил Баксли...

— Да.

— И... продолжал ему служить? И не сказал об этом мне?

Реджинальд пожал плечами так легко, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном.

— Уильям слишком сильно мешал не только барону, но и мне.

Она смотрела на него, не понимая.

— Что?..

— Пока он был жив, я всегда оставался вторым.

Он говорил спокойно. Без злости. Без сожаления. Словно объяснял очевидную истину.

— Наследник рода. Любимый сын. Будущий глава семьи. Всё принадлежало ему ещё до рождения.

Его губы дрогнули в едва заметной усмешке.

— А я был лишь запасным вариантом, всего-лишь сиротой, которого приютила семья брата матери.

Офелия не узнавала человека перед собой. Он всегда был высокомерным, противным, несносным, но не жестоким и таящим обиду, готовящим план.

— Ты...

— Я устал быть вторым, — он сделал шаг навстречу.

— После смерти Уильяма всё изменилось.

Она молчала. Не могла произнести ни слова.

— Осталось избавиться только от тебя.

Он говорил так же спокойно.

— Война закончится. Ты умрёшь. Я стану главой рода Добене.

Его глаза впервые вспыхнули чем-то похожим на одержимость.

— И сделаю себе приятный подарок, отомщу Индии за смерть моего отца.

Офелия непонимающе нахмурилась.

— Причём здесь...

— Или ты действительно ничего не знаешь?

Он тихо рассмеялся.

— Моего отца убили родители Дивии Шарма. Поведал барон.

Она застыла.

— Что?..

— Они лишили меня семьи.

Он крепче сжал эфес шпаги.

— А я лишу их страны.

Офелия медленно покачала головой. Она уже почти не слышала его. Перед глазами вновь возникло лицо Уильяма. Его улыбка. Смех. Обещание, что он всегда будет рядом. Всё это время... Реджинальд знал. Знал, кто убил их брата. Знал, кто превратил их жизнь в бесконечную войну. И всё равно выбрал его сторону. Не ради мести. Не ради справедливости. Ради собственного имени. Ради титула. Ради места, которое всегда принадлежало другому. Что-то внутри неё окончательно оборвалось. Она больше не пыталась найти оправдание. Не пыталась убедить. Не надеялась вернуть человека, которого когда-то называла семьёй.тЕго больше не существовало. Первым вперёд бросился Реджинальд. Меч со свистом рассек воздух, целясь ей в шею.

Офелия ушла в сторону почти машинально. Сталь ударилась о каменную колонну, выбив россыпь искр. Она выхватила кинжал. Реджинальд атаковал вновь. Быстро. Безжалостно. Каждый выпад был смертельным. Каждый удар — точным. Коридор мгновенно наполнился звоном стали. Они двигались почти одинаково. Слишком одинаково. Одни и те же наставники. Одни и те же уроки. Одни и те же ошибки, за которые их когда-то наказывали.

Каждый заранее знал, каким будет следующий выпад другого, поэтому бой затягивался.

Офелия чувствовала, как по щеке медленно скатилась первая слеза, потом ещё одна. Она не вытирала их, продолжала отбиваться. Продолжала смотреть ему в глаза. До последнего надеясь увидеть в них хотя бы каплю сожаления, но видела лишь холодное спокойствие. И тогда поняла. Человек, в котором она видела надежду до это минуты, умер задолго до этой встречи. Оставался только враг.

Реджинальд вновь бросился вперёд. Она резко ушла с линии удара, позволила ему проскользнуть мимо себя и одним движением выхватила из-за пояса револьвер. Он тоже заметил его, но было уже поздно. Грянул выстрел. Пуля вошла точно в сердце. Реджинальд остановился. Будто не сразу понял, что произошло. Посмотрел вниз. На медленно расползавшееся по мундиру кровавое пятно. Потом вновь поднял взгляд на Офелию. И... Рассмеялся. Тихо. Хрипло.

— Всё-таки... — он кашлянул кровью. — Предала семью.

Ноги подкосились, он медленно осел на колени, продолжая смотреть на неё. Даже падая. Даже умирая. На его губах всё ещё оставалась улыбка. Через мгновение тело тяжело ударилось о каменный пол. Наступила тишина. Офелия продолжала стоять с вытянутой рукой. Пальцы, сжимавшие револьвер, дрожали так сильно, что она едва удерживала оружие. Глаза были широко распахнуты. Слёзы продолжали беззвучно стекать по щекам. Она не сожалела. Не чувствовала облегчения. Не испытывала удовлетворения. Она лишь смотрела на тело человека, которого когда-то называла братом, и понимала, что несколько мгновений назад не предала семью. Она отомстила за того, кто до самого конца оставался её единственным братом. За Уильяма. Теперь.. остался только Баксли. Она перезарядила револьвер и направилась по коридору вперед, а затем по лестнице на крышу. ♫

***

Ослепительный свет ударил по глазам так резко, что мир на мгновение исчез, растворившись в белизне. Крыша парламента содрогнулась, где-то внизу взревела вода, а сам воздух наполнился таким грохотом, будто раскололось небо.

Яркая вспышка разорвала небо именно в тот миг, когда меч Баксли уже начал опускаться и в эту же секунду прогремел выстрел. Пуля ударила Баксли в раненое плечо. Барон резко качнулся в сторону. Лезвие, которое должно было раскроить Дорану голову, ушло в сторону, лишь скользнув по его плечу.

Офелия тяжело опустила револьвер. Она едва держалась на ногах. Кровь, пропитавшая бриджи, стекала в сапог тонкой струёй. Рана открылась. Дыхание давно превратилось в рваные, болезненные вдохи, а перед глазами всё ещё плавали белые пятна после вспышки. Она почти ничего не видела. Именно поэтому промахнулась. Хотела попасть в сердце. Попала в плечо.

Баксли медленно повернул голову. Его взгляд остановился на ней.

— Слабак... — прошипел Баксли, понимая, что сражение затягивается. Стоило догадаться, что Реджинальд всегда был слабее, глупее Офелии.

В следующий миг сорвался с места. Доран попытался подняться, но едва успел опереться ладонью о крышу, как голову вновь пронзила нестерпимая боль. Она накрыла его так внезапно, что всё вокруг поплыло. Перед глазами вспыхнули чёрные пятна. Он стиснул зубы, пытаясь подняться, но тело перестало слушаться. Кханда выпала из руки. Баксли уже был рядом.

Офелия не позволила ему сделать последний шаг. Она встала между ними без раздумий и колебаний. Их клинки столкнулись. Её руки дрожали.

Каждый удар отзывался болью в раненом бедре, заставляя ногу подкашиваться всё сильнее, но она продолжала отбиваться, отступая шаг за шагом, лишь бы не подпустить Баксли к Дорану. Она знала, что долго не выдержит и Баксли тоже это понимал.

— Посмотри на себя, — спокойно произнёс он, отводя её клинок в сторону. — Ты уже проиграла.

Он резко развернул меч. Офелия успела парировать, но силы были слишком неравны. Барон одним движением выбил оружие из её руки. Кинжал со звоном покатился по крыше.

В следующее мгновение его ладонь сомкнулась на её горле. Офелия судорожно вдохнула. Баксли без видимого усилия поднял её над землёй и подошёл к самому краю крыши. Внизу, под ними, бушевала река. Достаточно было разжать пальцы. Всего одно движение и всё закончится для неё. Офелия пыталась освободиться. Безуспешно. Пальцы всё сильнее сжимались на её шее. Воздуха становилось всё меньше. Она уже переставала чувствовать собственные ноги. Именно тогда за их спинами раздался голос. Низкий. Чужой. Такой, что даже Баксли невольно замер.

— Это...

Пауза.

— Наше сражение.

Барон медленно обернулся. Доран больше не стоял на коленях. Он поднимался медленно. Почти неестественно. Будто не мышцы заставляли его двигаться. Будто сама тьма поднимала его с камня. Чёрная дымка клубилась вокруг ног, поднимаясь всё выше, оплетая руки, плечи, растворяясь в волосах. Глаза, ещё несколько мгновений назад наполненные болью, теперь горели густым алым светом, в котором не осталось ни усталости, ни сомнений. Зов Тьмы. Баксли несколько секунд молча смотрел на него. После чего разжал пальцы. Офелия тяжело рухнула на крышу, не сумев удержаться на ногах. Она закашлялась, жадно хватая ртом воздух, но сил подняться уже не осталось. Доран даже не посмотрел в её сторону. Он шёл вперёд. Медленно. Не сводя глаз с Баксли.

Ветер гнал по крыше чёрный пепел, принесённый пожарами с улиц Калькутты. Багровое небо тяжело нависало над парламентом, а где-то далеко продолжал грохотать город, в котором ещё шла война. Но для них обоих больше не существовало ничего. Ни Калигхата. Ни тысяч людей, продолжавших умирать. Только человек напротив. Двадцать один год. Они оба ждали именно этого мгновения. Баксли медленно поднял меч. Доран сделал то же самое. И почти одновременно они сорвались с места.

Первое столкновение оказалось настолько сильным, что звон клинков перекрыл даже раскаты грома. Сталь взвизгнула, выбрасывая россыпь искр, и оба одновременно отступили всего на полшага, тут же вновь сокращая расстояние. Баксли ударил сверху. Доран принял удар на кханду, почувствовав, как по рукам прошла тяжёлая вибрация. Барон не дал ему времени перевести дыхание. Второй выпад последовал сразу же — резкий, снизу, в живот. Доран успел развернуть корпус, и лезвие лишь распороло ткань мундира. Он ответил мгновенно. Кханда описала широкую дугу, целясь в шею. Баксли пригнулся. Сталь со свистом прошла над его головой, срезав несколько серебристых волос.

— Быстрее, — спокойно произнёс барон, вновь идя вперёд. — Или годы сделали тебя сентиментальным?

Доран ничего не ответил. Его удар оказался настолько стремительным, что Баксли едва успел выставить меч. Лезвия столкнулись. Доран резко надавил вперёд всем весом, заставляя противника шаг за шагом отступать по мокрому камню крыши.

Баксли неожиданно отпустил давление. Доран по инерции подался вперёд. Именно этого барон и ждал. Он резко развернулся вокруг собственной оси, ударив локтем ему в висок.

Мир на мгновение качнулся. Баксли тут же рубанул сверху. Доран едва успел отклониться. Кончик меча оставил длинный порез на его скуле. Тёплая кровь медленно стекла по щеке. Барон усмехнулся.

— Вот теперь узнаю тебя.

Доран стёр кровь большим пальцем. Посмотрел на неё и снова поднял глаза. В них уже не было ярости. Только холод. Такой же холод, который двадцать один год назад Баксли видел на лице человека, потерявшего всё.

Они вновь бросились друг на друга. На этот раз никто уже не пытался экономить силы. Доран рубил широко, тяжело, заставляя Баксли принимать каждый удар. Каменная крыша дрожала под их шагами. Лезвия сталкивались с такой силой, что искры разлетались во все стороны, оседая на красной черепице. Баксли продолжал уступать ему в физической силе. Он всегда это знал, поэтому сражался иначе.

Каждый раз, когда Доран наносил тяжёлый рубящий удар, барон не пытался остановить его полностью. Он лишь менял направление клинка, заставляя противника тратить ещё больше энергии, уходить дальше, раскрывать корпус хотя бы на долю секунды. И каждый раз находил эту секунду. На предплечье Дорана появился первый глубокий порез. Потом второй. Лезвие полоснуло по ребру. Следом — по бедру. Ни одна из ран не была смертельной. Но все вместе они медленно отнимали силы.

— Ты всегда побеждал грубой мощью, — тяжело дыша, произнёс Баксли. — Поэтому так и не научился думать.

Доран резко шагнул вперёд. Кханда встретилась с мечом Баксли так, что оружие барона едва не вылетело из руки.

— Нет, — ещё удар. — Я просто перестал недооценивать тебя.

Он внезапно изменил ритм. Вместо тяжёлых рубящих ударов последовали короткие, быстрые выпады. Один. Другой. Третий. Баксли успевал отбивать первые два. Третий распорол ему бок. Барон стиснул зубы. Доран не остановился. Теперь уже он навязывал темп. Кханда двигалась так быстро, что её силуэт почти исчезал в воздухе. Удар сверху. Слева. Разворот. Рукоятью в лицо. Подсечка. Баксли отшатнулся, но всё же удержался на ногах. Из разбитой губы тонкой струйкой стекала кровь.

— Наконец-то... — он усмехнулся. — Вот этого боя я ждал.

— Я тоже.

Доран сорвался вперёд. Теперь между ударами почти не оставалось пауз. Они двигались по всей крыше, не замечая, как оказываются то у самого края, где внизу бушевала река, то возле разбитых статуй, украшавших парламент. Несколько раз каменная кладка под ногами трескалась от особенно сильных столкновений. Оба уже тяжело дышали. Оба были покрыты кровью. Нельзя было понять, чья кровь где. Доран внезапно вспомнил другое небо. Такое же красное. Другую место. Другой бой. Но себя и человека, который стоял перед ним тогда. Того же самого. Ничего не изменилось. Кроме одного. Тогда он проиграл. Сегодня — не имел права. Баксли вновь пошёл в атаку, рассчитывая закончить всё одним ударом. Он высоко поднял меч, вкладывая в замах весь оставшийся вес собственного тела. Доран не стал парировать. В последний момент он шагнул навстречу. Опасно близко. Настолько, что клинок Баксли прошёл у самого его плеча. И именно этого расстояния ему хватило. Кханда снизу вверх ударила в гарду барона, выбивая меч из его руки. Сталь, вращаясь, взлетела в воздух и с грохотом улетела за край крыши.

Баксли успел сделать всего один шаг назад. Доран ударил его плечом в грудь. Барон рухнул на колени. Тяжело. Окончательно. Кханда легла ему на шею. Впервые за двадцать один год между ними не осталось оружия, способного изменить исход этой войны. Теперь победитель был очевиден. (кат-сцена 32)

♫ 78 Несколько секунд никто не произносил ни слова. Только багровое небо продолжало пылать над ними.

— Столько смертей... — тихо произнёс Доран, смотря ему в глаза. — Столько невинных жертв... Ради чего, барон?

Он выдержал паузу в несколько секунд. На лице Басу не было радости победы, лишь усталость.

— Ты проиграл.

Баксли неожиданно усмехнулся. Слабо, но искренне.

— Неужели?

Он медленно поднял взгляд и посмотрел на город.

— Ваш народ уже готов убить вас и без моей помощи. Я сделал всё, чтобы он поверил, будто Дюжина предала его ради собственных желаний. Осталось лишь немного подождать. Английская армия закончит начатое, объявит парламенту, что именно вы подняли восстание, и история запомнит вас преступниками.

Доран молча слушал, а затем впервые за всё это время улыбнулся. Усталой. Почти печальной улыбкой.

— Да, — он слегка наклонился ближе. — Если бы не одна мелочь.

Баксли прищурился.

— Какая же?

— Парламент уже знает о твоём плане.

Впервые за весь разговор выражение лица барона дрогнуло. Совсем немного. Но Доран это заметил.

— Ты слишком рано списал своего крестника со счетов.

Он выдержал паузу.

— Кристиан оказался гораздо опаснее, чем ты думал.

Тишина. Доран сильнее прижал кханду к его шее.

— И всё-таки... ты проиграл.

Баксли не ответил.

— Но знаешь... — Доран медленно опустил оружие и выдохнул. — Я не убью тебя.

Эти слова прозвучали неожиданнее любого удара.

— Нет... — он сделал шаг назад. — Я сделаю нечто гораздо хуже.

Барон молча наблюдал за ним.

— Ты увидишь собственными глазами, как всё, к чему ты шёл долгие годы, рухнет. Увидишь, как рухнет твоя карьера. Твоё имя. Твоя безупречная репутация. Англия больше никогда не назовёт тебя славным военным. И самое главное. Увидишь, как рухнул твой план.

Ветер медленно трепал полы его мундира. Баксли долго смотрел на Дорана. Потом.. тихо усмехнулся. Не было понятно, что скрывалось за этой улыбкой. Смирение человека, наконец признавшего своё поражение или же уверенность того, кто всё ещё видел на доске последний, никому не известный ход. ♫

***

Площадь перед Калигхатом.

Очередной бхут бросился на него сбоку. Кристиан развернулся, встретил его удар мечом, оттолкнул плечом и сразу же рассёк второго, который возник прямо перед ним. Третий вцепился когтистыми пальцами ему в рукав, но он вырвался, развернувшись настолько резко, что лезвие описало почти полный круг, разрубив сразу две фигуры. Чёрный дым взметнулся вверх, смешавшись с гарью пожаров. Тяжёлое дыхание обжигало лёгкие. Руки наливались свинцом. Но он продолжал идти вперёд. К Деви. Или к тому существу, которое теперь носило её лицо. Внезапно всё вокруг словно стихло. Бхуты не исчезли. Не остановились. Но их движения будто отдалились, стали вязкими, словно время на мгновение замедлило свой бег. Кристиан почувствовал чужое присутствие за спиной. Он резко обернулся. В нескольких шагах стоял Рэйтан Вайш. Такой же, каким Кристиан видел его в последний раз. Спокойный. Невозмутимый. На его одежде не было ни капли крови. Лишь длинные черные волосы едва заметно колыхались, хотя ветра вокруг не существовало. В руках он держал кханду. Ту самую. Сталь, когда-то пронзившую сердце Дивии Шармы. Клинок, ставший концом для него тогда, когда он увидел её смерть.

Рэйтан ничего не сказал. Лишь медленно протянул оружие ему. Кристиан не двигался. Он смотрел сначала на кханду. Потом — на аватара. И только теперь заметил его взгляд. В нём не было ни приказа, ни просьбы, лишь бесконечное спокойствие человека, который слишком давно понял то, что остальные ещё только должны были принять. Затем Вайш перевёл взгляд дальше на Тёмную Мать и снова посмотрел на Кристиана. Этого оказалось достаточно.

Память сама вырвала из прошлого слова, которые он уже давно пытался забыть. Слова аватара порядка.

— "А вы, лорд де Клер... будете готовы убить Дивию Шарму?"

Тогда этот вопрос показался ему жестоким. Несправедливым. Он был уверен, что подобный выбор никогда не встанет перед ним. Теперь же этот выбор стоял прямо перед его глазами. Он медленно посмотрел на Деви и понял, если ударить этим клинком... всё закончится. Бхуты исчезнут. Люди перестанут погибать. Тёмная Мать потеряет сосуд. Калькутта будет спасена, но вместе с ней погибнет и Деви. Не Тёмная Мать. Именно Деви. Её сердце. Её тело. Её последний шанс вернуться. Кристиан почувствовал, как внутри всё болезненно сжалось. Ему вдруг стало тяжело дышать. Он столько раз повторял самому себе, что сделает всё ради её спасения. Всё, но никогда не думал, что однажды этим «всё» окажется необходимость собственными руками лишить её жизни. Он не мог. Не имел права и одновременно понимал, что не имеет права поступить иначе. Вокруг продолжали умирать люди. Каждое мгновение промедления стоило кому-то жизни. Каждый новый крик, разносившийся по площади, ложился на его плечи ещё одним невидимым грузом.

Рэйтан всё ещё держал перед ним кханду. Не торопил, лишь ждал. Так же молча, как тогда, много лет назад, задал свой вопрос на его вопрос о значении слов Темной Матери, сказанной ему на ритуале год назад.

— Она уже мертва, лорд де Клер.

Кристиан медленно поднял руку. Пальцы сомкнулись на холодной рукояти. Сталь оказалась тяжёлой. Непривычно тяжёлой. Будто вместе с оружием он принял на себя чужую судьбу. Рэйтан отпустил кханду. И почти сразу начал растворяться. Не исчезать. Именно растворяться, словно его силуэт медленно уносил дым, клубившийся над площадью. Через несколько секунд Кристиан вновь остался один. Только теперь в его руках вместо меча была кханда. Он долго смотрел на её лезвие, на потемневшую сталь, которая уже однажды изменила ход его истории. Потом медленно поднял взгляд на Деви, вернее на Темную Мать. На ту, что стояла внутри её тела. Перед глазами неожиданно всё расплылось. Он даже не сразу понял почему. Лишь спустя мгновение почувствовал, как горячая слеза сорвалась с ресниц и скатилась по щеке. За ней — вторая. Он не вытирал их. Не стыдился. Тяжесть в груди стала почти невыносимой. Каждый шаг, который ему предстояло сделать к ней, ощущался так, будто он собственными ногами шёл к собственной смерти. И, возможно, так оно и было. Потому что человек, который был готов поднять оружие на женщину, которую любил больше собственной жизни, уже никогда не смог бы остаться прежним. Кристиан медленно поднял кханду. Он не сразу смог сделать шаг. Перед ним стояла не просто богиня, а вся та боль, которую они пережили. Все смерти. Все ошибки. Все годы, когда они пытались понять, кто был настоящим врагом. Махакали смотрела на него глазами Деви, и именно это было самым страшным. Не её сила. Не её облик. А то, что в лице древней богини он всё ещё видел её. Ту, которую любил и поэтому каждый шаг вперёд давался ему тяжелее, чем любой бой за всю его жизнь. Но Махакали не собиралась ждать. Земля под её ногами раскололась, и из трещин вновь поднялась тьма. Бхуты, окружавшие площадь, одновременно повернули головы в его сторону, будто получили один и тот же приказ. Убить. Кристиан перехватил кханду крепче. Первый бхут бросился на него. Он едва успел пройтись по нему клинком. Камни под ногами раскрошились. Руки задрожали от силы столкновения, но он не выпустил оружие. Второй появился за спиной. Кристиан развернулся почти вслепую, чувствуя движение воздуха, и провёл кхандой по тёмному силуэту. Бхут рассыпался дымом, но вместо облегчения из этого дыма появились ещё двое. Они окружали его. Не давали приблизиться. Махакали стояла неподвижно. Наблюдала. Она не торопилась. Она знала, что самая тяжёлая битва для него происходила не с её созданиями. Она происходила внутри него самого. Кристиан сделал шаг вперёд. Ещё один. Каждый удар он принимал на себя, каждый раз поднимаясь после падения. Он уже не сражался ради победы. Он сражался ради одного движения. Одного мгновения. Бхут ударил его в плечо, заставив опуститься на одно колено. Кристиан тяжело вдохнул. Перед глазами на секунду потемнело, но он поднялся. Потому что там, впереди, была она.

— Деви...

Он произнёс её имя тихо. И впервые Махакали изменилась в лице. Совсем немного. Но он увидел. Она услышала. И этого хватило. Кристиан бросился вперёд. Теперь он больше не пытался уничтожить тех, кто стоял у него на пути. Он просто проходил сквозь них. Клинок двигался быстрее, чем мысли. Один удар. Второй. Третий. Бхуты падали вокруг него, растворяясь в чёрном дыму. Махакали подняла руку. Вся площадь содрогнулась. Тьма вокруг неё поднялась огромной волной и ударила в него. Кристиан выставил кханду перед собой. Удар отбросил его назад. Он проскользил по земле, оставляя след на камнях. На этот раз он не смог сразу подняться. Воздух застрял в груди. Перед глазами вновь появилось лицо Деви. И на мгновение он позволил себе подумать, что, возможно, Вайш ошибся. Возможно, он не сможет, но затем услышал не голос богини, не голос тьмы, её голос. Где-то глубоко внутри. Едва слышный.

Кристиан...

Он резко открыл глаза. Махакали уже была рядом. Её рука поднялась, готовая закончить всё. И в этот момент он сделал то, чего она не ожидала. Он не отступил. Он пошёл навстречу. В самый последний момент Кристиан перехватил кханду обеими руками и поднялся вместе с движением богини, используя её собственную силу против неё. Они оказались настолько близко, что он снова увидел её глаза. Не алые. Не пустые. На мгновение ему показалось, что там была она. Настоящая Деви. И этого мгновения хватило. Его рука дрожала. Настолько сильно, что клинок едва не выпал. Он знал. Понимал. Если он сейчас остановится — погибнут тысячи. Если продолжит — не простит себя, даже если она уже мертва. Кристиан выдохнул и нанёс удар. Кханда вошла ей прямо в грудь. Он сделал это, глядя ей в глаза.

Махакали замерла. Время словно остановилось. А затем из её уст вырвался крик. Не человеческий. Не принадлежащий одному существу. Это был крик богини, которую заставили покинуть мир, который она считала своим. Земля вокруг Калигхата задрожала. Трещины начали стремительно затягиваться. Тьма, вырываясь из раны, словно пыталась удержаться за тело, за землю, за саму реальность. Она шипела, рассыпалась дымом. Силуэт Махакали начал разрушаться. Её руки, сотканные из ночи, стали исчезать. Пальцы растворились первыми. Потом плечи. Ее болочка начала осыпаться, открывая то, что скрывалось внутри. Деви. Её настоящее тело. И когда последние остатки тьмы исчезли, Кристиан поймал её. Она рухнула ему в руки. Он опустился на землю вместе с ней, не выпуская её ни на секунду. Кханда выпала из его руки и с глухим звуком ударилась о камни. Он больше не смотрел на оружие. Только на неё. На Деви. На девушку, которую он только что спас ценой собственного сердца. (кат-сцена 33)

♫79 Площадь перед Калигхатом постепенно затихала, словно сам город, ещё несколько мгновений назад содрогавшийся от криков, ударов оружия и грохота разрушения, теперь не имел сил даже на то, чтобы продолжать существовать в прежнем виде. Чёрный дым медленно растворялся, разломы в земле стали заживать, словно раны на теле, а бхуты исчезать, смешиваясь с красноватым светом пожаров, которые всё ещё горели в отдалённых улицах Калькутты, а пыль, поднятая последним ударом Тёмной Матери, долго не оседала, скрывая от оставшихся в живых то, что произошло в самом центре площади. Из дверей Калигхата вышли Рам, Эрит и Сарасвати. Они почти не чувствовали собственных тел. Последний ритуал забрал всё, что у них оставалось, а особенно Эрит, который ещё недавно лежал на земле, не в силах выдерживать боль, что разрывала его сознание с каждым мгновением присутствия Махакали. Сара держала его за руку, помогая идти, Рам двигался рядом, тяжело опираясь на своё оружие, и никто из них не говорил, потому что после всего пережитого слова казались слишком маленькими и бессмысленными. Они вышли из храма, ожидая увидеть разрушенную площадь, следы битвы, людей, которые выжили, но никто из них не был готов увидеть то, что ожидало их впереди. Когда последний слой пыли начал рассеиваться, они увидели силуэт человека, сидящего на земле. Сначала они не смогли понять, что именно они видят. Только когда ветер унёс серую завесу в сторону, перед ними открылось настоящее лицо победы. Кристиан и Деви в его руках. Она лежала неподвижно, её голова покоилась на его коленях, а его руки всё ещё держали её так осторожно, словно он боялся причинить ей боль даже теперь, когда боль уже не могла её коснуться.

Несколько секунд никто не двигался. Никто не хотел произносить это вслух. Потому что если сказать — это станет правдой. Но они уже знали. Они понимали. Деви умерла. Они сделали что-то неправильно во время ритуала?

Сарасвати первой закрыла рот рукой, будто пытаясь остановить звук, который рвался наружу, а Рам застыл, глядя на неё так, словно его разум отказывался принимать увиденное. Он ждал чего угодно. Что она снова поднимется, что она откроет глаза. Что, как всегда, найдёт выход там, где его не существовало, но она просто лежала. Тихая. Спокойная. Слишком спокойная для человека, который ещё недавно стоял перед самой смертью и продолжал бороться. Эрит не сказал ни слова. Он просто смотрел. И в его взгляде было то самое осознание, которого он боялся больше всего. Он чувствовал приход Тёмной Матери. Знал, что Деви может исчезнуть. Но даже он, тот, кто видел будущее во снах и слышал шёпот тьмы, не смог принять эту цену. Кристиан медленно поднял голову. Его взгляд остановился на них. И они впервые увидели не лорда де Клера, не человека, который пришёл из далёкой Англии, чтобы изменить ход истории, не воина, который сражался до последнего дыхания. Они увидели человека, который потерял всё. В его глазах была такая боль, что она почти становилась ненавистью. Не к ним лично. Не к Раму, не к Саре, не к Эриту. А к самой несправедливости этого мира, к тому, что кто-то должен был остаться жить, а кто-то другой — тот, кто меньше всего этого заслуживал, — должен был исчезнуть. Он смотрел на них и словно задавал вопрос, который никто не мог услышать, но который разрывал его изнутри. Почему они живы? Почему именно она? Почему человек, который всю жизнь отдавал себя другим, должен был стать жертвой ради тех, кого она любила? Почему ему пришлось сделать это своими руками? Почему именно он должен был поднять оружие против женщины, которую хотел защищать больше всего на свете? Он опустил взгляд обратно на Деви, словно не хотел больше видеть никого вокруг. Весь мир перестал иметь значение. Победа перестала иметь значение. Спасённый город перестал иметь значение. Потому что человек может спасти тысячи жизней и всё равно чувствовать себя проигравшим, если среди этих жизней нет той единственной, ради которой он вообще продолжал бороться.

Через несколько минут со стороны улицы послышался звук приближающихся лошадей. Офелия и Доран появились среди дыма и разрушений. Они ехали медленно, измученные, покрытые следами долгого сражения, но живые. Впервые за долгое время на их лицах была слабая тень облегчения. Они сделали это. Барон был остановлен. Война, которая казалась бесконечной, наконец подошла к концу. Офелия даже позволила себе короткую улыбку, когда увидела людей возле храма, но она исчезла в тот же момент, когда её взгляд упал на Кристиана. Она увидела его выражение лица. Увидела Деви в его руках. И поняла. Доран остановился рядом с ней, ничего не говоря. Он просто смотрел на человека, который когда-то был его врагом, потом стал союзником, а теперь выглядел так, будто проиграл самую важную битву в своей жизни. Они спустились с лошадей, но никто не подошёл сразу. Никто не смог нарушить эту тишину. Она была тяжелее любого крика. Кристиан продолжал держать Деви, и в этот момент внутри него окончательно сформировалась одна простая мысль, которую он уже не мог оттолкнуть. Он сделает всё, что должен. Он доведёт дело до конца. Он позаботится о том, чтобы Баксли предстал перед судом, чтобы Англия больше никогда не смогла использовать Индию как поле для своих игр, чтобы жертвы этого восстания не были забыты. Он выполнит свой долг генерал-губернатора до последнего. Но после этого... после того, как всё будет закончено... ему больше нечего будет искать в этом мире. Потому что все его решения, все битвы, все потери, все годы борьбы были ради одного будущего, в котором она была бы рядом. А теперь он получил это будущее для всех остальных, кроме себя. Он спас Индию. Он остановил войну. Он победил. Но для чего была эта победа, если её больше не было рядом?

Кристиан смотрел на лицо Деви и впервые за всё время позволил себе признать то, чего боялся больше всего. Он не устал от войны. Не от крови. Не от смерти. Он устал от мира, в котором её больше нет. И где-то глубоко внутри, там, где уже не оставалось ни надежды, ни желания жить дальше, появилась тихая мысль: когда всё будет закончено, когда его долг перед всеми будет выполнен, он попросит только об одном. Чтобы его последний путь был рядом с ней. Чтобы огонь забрал не только её тело, но и его самого. Ритуал Сати.. Потому что он больше не видел смысла сохранять жизнь, в которой она отсутствовала. Все его старания больше не казались победой. Они казались лишь долгим путём к моменту, когда он понял самое жестокое из возможных истин: иногда можно спасти весь мир и всё равно потерять свой.

Он продолжал сидеть неподвижно, будто всё вокруг происходило не с ним. Казалось, что площадь, люди, разрушенный город и даже собственное дыхание существовали где-то далеко, за пределами его сознания. Он всё ещё держал Деви на руках. Он просто сидел, смотрел и молчал. Именно в этот момент за его спиной раздались спокойные шаги. Кристиан не обернулся сразу. Он услышал голос раньше, чем увидел его.

— Я рад, что господин Дубей понял, что необходимо сделать, и помог господину Тхакуру и госпоже Басу завершить ритуал.

Голос был настолько спокойным, будто человек, стоявший позади него, не находился посреди площади, где только что закончилась одна из самых страшных битв в истории города. Будто вокруг не лежали разрушения, кровь и тела погибших.

— Госпоже Шарма придётся нелегко в ближайшие дни, — продолжил Рэйтан Вайш тем же ровным тоном, — но я... рад, что вы справились. Рад, что вам удалось сохранить её душу.

Кристиан медленно поднял голову. Несколько секунд он просто смотрел перед собой. Он не понял. Не смог понять. Слова не складывались в смысл. Он медленно повернулся. Перед ним стоял Рэйтан Вайш. Человек, который всегда говорил загадками. Человек, который видел больше, чем остальные. Но сейчас Кристиан впервые смотрел на него так, словно тот произнёс что-то невозможное.

— Что?.. — голос оказался хриплым. Словно он давно забыл, как говорить. Вайш спокойно посмотрел на него. Не на тело Деви. Не на кровь. Не на разрушенную площадь. Именно на него.

— Вы сделали то, что я просил.

Кристиан нахмурился. Внутри него что-то болезненно сжалось.

— Я... — он перевёл взгляд на Деви. — Я убил её.

Последние слова прозвучали почти шёпотом. Рита-Шива не ответил сразу. Лишь посмотрел в сторону Рама. Тот стоял неподалёку, молча опустив взгляд. И в этом взгляде Кристиан увидел что-то странное. Не скорбь. Не отчаяние. Что-то другое. Рам почувствовал его взгляд, но не смог поднять глаза. Потому что тогда ему пришлось бы сказать правду. Именно поэтому он лишь медленно отвернулся. Кристиан снова посмотрел на Вайша.

— Что происходит?

Впервые за долгое время в его голосе появилась не боль, а растерянность. Настоящая. Детская почти. Потому что всё, во что он верил последние минуты, оказалось разрушено.

Рэйтан подошёл ближе.

— Вы думали, что целью было уничтожить Тёмную Мать.

Он сделал короткую паузу.

— Но целью было не это.

Кристиан молчал.

— Вы должны были дать ей уйти.

Эти слова ударили сильнее любого оружия. Он смотрел на Вайша, пытаясь найти хоть какую-то логику.

— Дать... уйти?

— Да.

Рэйтан спокойно кивнул.

— Махакали нельзя было убить. Не только потому, что она сильнее и есть сама суть. А потому, что она была связана с душой Деви. Если бы вы уничтожили её полностью, вы бы уничтожили и её.

Кристиан посмотрел вниз. На девушку в своих руках.

— Тогда почему...

Он не закончил. Потому что ответ уже начал приходить.

— Потому что вы должны были сделать выбор, — сказал Вайш. — Не между жизнью и смертью. Между человеком и богиней.

Кристиан закрыл глаза. Он вспомнил тот момент. Холодную рукоять кхандны. Дрожащую руку. Лицо Деви. Он думал, что убивает её.

Думал, что забирает последнее, что у неё осталось. Но...

— Вы сохранили её душу, — продолжил Вайш. — Рана будет заживать долго. Очень долго. Её тело прошло через то, через что не должен проходить ни один человек. Но теперь...

Он посмотрел на Деви.

— Теперь её последняя жизнь будет принадлежать только ей.

Кристиан застыл. Последняя жизнь. Эти слова эхом разнеслись внутри. Не смерть. Жизнь. Он не сразу смог принять это. Слишком много боли. Слишком много страха.

— Отправьте её сейчас в ваше поместье, — спокойно сказал Вайш. — Ей нужен покой. И ей нужен человек, которому она доверяет.

Кристиан продолжал смотреть на него. Впервые за много часов в его взгляде появилась не пустота. А что-то похожее на слабую искру. Не счастье. Нет. До него было ещё слишком далеко. Но хотя бы возможность. Он осторожно обмотал Деви своим плащом.

Так бережно, будто она могла проснуться от слишком резкого движения, а затем поднялся. Никто не остановил его. Никто не сказал ни слова. Потому что все они понимали — этот путь он должен пройти сам. Через несколько минут к площади подогнали багги. Кристиан сам посадил туда Деви. Сел рядом. И только когда колёса начали двигаться по разрушенным улицам Калькутты, он впервые за долгое время позволил себе сделать вдох. Он всё ещё не знал, что будет дальше. Не знал, простит ли она его. Не знал, вспомнит ли она этот день. Но впервые за несколько часов он ехал не к концу. Он ехал к началу. ♫