Глава 28
Кохару решила действовать быстро. Ставка сделана, и её самолюбие требовало победы. Она подкараулила момент, когда Мори вышел из операционной, усталый, но собранный, и направлялся к себе в кабинет.
Она «случайно» оказалась на его пути, поправляя стопку карт у сестринского поста.
— Доктор Мори, — её голос прозвучал чуть слаще обычного, улыбка была отрепетирована перед зеркалом. — Я хотела уточнить по назначениям для Цуво Ятикё из пятой палаты...
Он остановился, взглянул на неё так, будто только что заметил элемент больничного интерьера.
— Таэ, все назначения в карте. Если что-то непонятно, спросите у старшей медсестры. У меня сейчас нет времени, — он коротко кивнул и пошел дальше, уже явно обдумывая что-то свое.
Девушка проводила его взглядом, улыбка сползла с лица.
— Вот же... Ледяная глыба, — прошипела она себе под нос.
На следующий день Кохару предприняла новую попытку. Увидела, что он пьет быстрорастворимый кофе из автомата в ординаторской, и принесла ему чашку свежесваренного из сестринской.
— Мори-сан, это вам. Тот из автомата — просто ужас, — она поставила чашку на стол рядом с ним, стараясь невзначай коснуться его руки.
Он машинально отодвинул руку, даже не взглянув на неё, его глаза были прикованы к рентгеновскому снимку на негатоскопе.
— Спасибо, поставьте там, — его тон был абсолютно ровным, без тени интереса.
Он взял снимок и подошел к окну, полностью погрузившись в изучение. Чашка так и осталась стоять нетронутой.
Таэ начало это злить. Она привыкла, что мужчины обращают на неё внимание, улыбаются, пытаются заговорить. А этот двадцатиоднолетний выскочка, пусть и гений, кажется, не замечал её в упор.
Служащая попытка была самой отчаянной. Во время обхода она задержалась у кровати пациента, которого вел Огай, и когда он подошел, задала какой-то не самый умный вопрос, касающийся скорее общего ухода, чем его хирургической части. Она смотрела ему прямо в глаза, чуть наклонив голову.
Мори терпеливо, но очень коротко ответил на вопрос, не отрывая взгляда от показателей на мониторе, а затем обратился к другой медсестре.
— Дайго-сан, подготовьте, пожалуйста, документы на выписку Фудо к двум часам, — и снова прошел мимо Кохару, словно её и не было.
Вечером, в сестринской, Таэ не выдержала. Она с силой бросила ручку на стол.
— Да что он себе возомнил?! — воскликнула она так громко, что Сё подняла на неё удивленный взгляд.
— Тише ты. О ком речь? Об Мори? — она хитро улыбнулась. — Не поддается, да?
— Он не просто не поддается! Он меня НЕ ВИДИТ! Я для него пустое место! Стена! Ходячий медицинский справочник! — Кахару вскочила и заходила по маленькой комнате. — Я ему и улыбаюсь, и кофе ношу, и вопросы «умные» задаю! А он? «Спасибо, Таэ», «Все в карте, Таэ», «Обратитесь к старшей, Таэ»! Тьфу! Он вообще живой? Или ему двадцать один год только по паспорту, а на самом деле все сто?! Меня это просто БЕСИТ! Никто, НИКТО еще так меня не игнорировал!»
Дайго только хмыкнула, помешивая чай.
— Спокойнее, Кохару-чан. Может, он просто... не по этой части? Или действительно думает только о скальпелях и швах. Сложный экземпляр ты выбрала для спора.
Но девушку это не успокаивало. Ее азарт смешался с уязвленным самолюбием, и она решила, что так просто не сдастся. Этот «орлёнок» еще пожалеет, что не обратил на неё внимания.
Дни шли, а доктор Мори оставался неприступной крепостью. Таэ Кохару перепробовала почти весь свой арсенал: и комплименты его «уверенным рукам хирурга», и «случайные» прикосновения в узком коридоре, и даже попытку завести разговор об истории — узнав от кого-то, что он вроде бы интересуется.
Реакция была нулевой. Он либо вежливо уходил от ответа, либо отвечал односложно, не отрываясь от своих бумаг или мыслей, либо просто кивал, давая понять, что разговор окончен.
Ее злость переросла в какое-то спортивное упрямство, смешанное с недоумением. Дайго и Исии уже посмеивались над ней в сестринской.
— Ну что, Ко-чан, сдаешься? Признаешь поражение? — подначивала старшая медсестра, разливая чай. — Конфеты Тани-чан уже можешь покупать.
— Ни за что! — отрезала девушка, хотя уверенности в ее голосе поубавилось. — Он не может быть таким... таким... сухарем!
***
Холодный вечерний воздух кусал щеки, но он, казалось, этого не замечал. Огай сидел на жесткой лавочке у служебного входа в больницу, сгорбившись, уставившись в одну точку на асфальте. В пальцах, непривычно и неумело, дымилась сигарета. Он никогда не курил. Этот горький дым был еще одним чужеродным элементом в разрушенном мире, который еще утром казался ему таким прочным и понятным. Этот запах напоминал детство — отца и Котобуки
Операционная. Стерильный блеск. Сосредоточенные лица. И его руки, еще вчера казавшиеся ему инструментами почти божественной точности, сегодня оказались бессильны. Первая смерть на его столе. Не абстрактная статистика из учебников, а реальный, осязаемый провал. Его провал. Отчаяние и чувство вины были почти физически ощутимы, тяжелым грузом давили на плечи.
Шаги за спиной он услышал, но не обернулся. Знал, кто это. Медсестра. Как там её? Таэ Кохару. Он давно замечал ее взгляды, чуть более долгие, чем требовала работа, ее случайные прикосновения, ее готовность помочь сверх необходимого. Он старательно игнорировал это, держал дистанцию, разумеется это его вывешивало, но он этого не показывал. А сейчас... сейчас он был уязвим. И хирург прям физически чувствовал, что она продолжит свои поползновения. Это уже переходит все рамки.
Она осторожно присела рядом, чуть ближе, чем следовало бы. Воздух между ними стал напряженным, пропитанным не только запахом больницы и табака, но и тяжелым ожиданием. Девушка видела его боль, его растерянность, и в глубине души, помимо искреннего сочувствия, теплилась надежда. Надежда, что эта трещина в его броне — шанс. Шанс растопить лед, который он так упорно выстраивал между ними.
— Огай... — начала она тихо, голос мягкий, обволакивающий. Она подалась чуть вперед, ее плечо почти коснулось его. — Мне так жаль. Это... это ужасно. Никто не застрахован... Но ты должен знать... я понимаю. Я вижу твою боль. Позволь мне... позволь мне быть рядом. Разделить это с тобой. Может, я смогу забрать хотя бы часть твоего горя...
Ее рука осторожно потянулась к его плечу.
Он резко дернулся, словно от удара током. Вскинул голову. Взгляд лиловых глаз был не просто ледяным — он был полон презрения и холодной ярости.
— Не надо, — прошипел он, каждое слово — как осколок стекла. Он с отвращением посмотрел на ее замершую в воздухе руку, потом перевел взгляд на ее лицо.
— Думаете, я не вижу? — его голос стал ниже, жестче. — Думаете, я тупой? Все эти ваши... попытки. Взгляды. Касания. Вы ждали этого момента, да? Когда я сломаюсь?
— Мори-сан, я не... Я просто хотела поддержать... — Кохару отшатнулась, её лицо вспыхнуло.
— Поддержать? — он криво усмехнулся, но в глазах не было и тени веселья. — Не лезте ко мне, Кохару. Я ясно выражаюсь? Я вижу все ваши поползновения. То, что я не нашу кольцо во время работы, не отменяет факта, что я прихожу и ухожу с ним на безымянном пальце. И запомните раз и навсегда, — он наклонился чуть ближе, его голос упал до угрожающего шепота, — Я женат.
Последние слова прозвучали как приговор. Как окончательный и бесповоротный удар.
Он резко встал, отшвырнув от себя ее попытку сочувствия, ее надежду, ее саму. Не докуренная сигарета, символ его минутного срыва, полетела на асфальт, рассыпав искры. Он даже не посмотрел на нее. Не взглянув больше на Таэ, окаменевшую на лавочке, он быстрыми, рваными шагами пошел прочь, прочь от больницы, от своего провала, от ее неуместного сочувствия и скрытых желаний. Тьма быстро поглотила его фигуру, оставив девушку одну с горьким привкусом отвержения и стыда под холодным светом уличного фонаря.
***
Дверь квартиры закрылась за ним с глухим щелчком, отрезая холодный уличный воздух и звуки города. Здесь было тихо и пахло чем-то домашним, теплым. Огай прошел в прихожую, устало скинув ботинки и повесив пальто. Тяжесть не уходила, она приросла к плечам, к каждой клетке тела.
Из кухни доносился тихий шорох и приятный аромат готовящейся еды. Он медленно прошел туда, опираясь рукой о дверной косяк.
Канэко стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде — рис с яркими вкраплениями овощей. Она обернулась на звук его шагов, и легкая улыбка, предназначенная для него, тут же сползла с ее губ, стоило ей увидеть лицо её мужа.
Канэко знала это выражение — не просто усталость после долгой смены. Это было что-то глубже, темнее. Примерно таким было его лицо в тот вечер на станции несколько лет назад. Тревога мгновенно отразилась в ее глазах, но она не стала забрасывать его вопросами.
— Ты очень бледный, — только и сказала она тихо, выключая конфорку. — Садись, я сейчас чай заварю. Твой любимый, с мятой.
Огай молча кивнул и тяжело опустился на стул у кухонного стола. Он смотрел, как она двигается по кухне — ее привычные, плавные движения с использованием способности, то, как она достала заварник, то, как банка вылетала из шкафа, а травы насыпались, то, как она залила кипятком. В этом простом ритуале было что-то успокаивающее, заземляющее.
Канэко поставила перед ним тарелку с рисом и чашку с дымящимся ароматным чаем. Себе наложила немного, села напротив.
Они ели в тишине. Не гнетущей, а какой-то понимающей. Она не пыталась заговорить, не лезла с расспросами, не предлагала «разделить горе». Она просто была рядом. Ее молчаливое присутствие было не похоже на навязчивое сочувствие его недоколлеги. Его Нэко давала ему пространство, позволяла ему самому решить, когда и что он сможет сказать. Если сможет.
Он ел почти механически, не чувствуя вкуса, но тепло пищи и горячий чай постепенно проникали внутрь, разгоняя ледяной холод, поселившийся в груди после операционной и разговора у больницы.
Когда тарелки опустели, она так же молча убрала их в раковину. Потом подошла к нему, мягко коснулась плеча.
— Пойдем в комнату?
Он снова кивнул.
Они перешли в гостиную и устроились на старом, уютном диване. Она села рядом, не слишком близко, но ощутимо. За окном сгущалась ночь. Мягкий свет торшера создавал островок уюта в полумраке комнаты.
Они сидели долго. Очень долго. Тишина обволакивала их. Он смотрел в одну точку, прокручивая в голове события дня, чувствуя горечь неудачи и стыд за свою резкость с медсестрой. А Канэко просто сидела рядом, положив свою теплую ладонь поверх его холодной руки, лежавшей на колене. Не сжимала, не гладила — просто держала. Ее молчаливая поддержка была якорем в бушующем море его эмоций. Она не пыталась забрать его горе, она просто была рядом, пока он нес его сам, давая понять, что он не один в этой темноте.