Идеалисты
Вчера одни считали Вселенную вечно существующей. Другие считали, что она была однажды создана идеальной силой. Из обеих теорий следовало, что она является идеальной моделью. Если Вселенная вечная, значит, она идеальная. Будь в ней самый малый изъян, за бесконечное время он расстроил бы всю конструкцию, и Вселенная давно бы превратилась в хаос. Но раз этого не случилось, значит, мироздание идеально. Если же она сотворена идеальным создателем, значит, сотворенная им вселенская модель идеальна.
Фактом своего существования Вселенная говорила, что идеал возможен. Люди не задавались даже вопросом, а что, собственно такое идеал? Достаточно было того факта, что идеал перед нами и вокруг нас. Вечная Вселенная или созданная — все равно идеал.
Если идеал в принципе возможен, значит, наш мир тоже можно сделать идеальным. Мысль устремляется в рамках этого направления по двум рукавам. Одно русло можно назвать дедуктивным, от частного к общему, другое индуктивным, от общего к частному.
Дедуктивный метод строительства земного идеала начинался с создания идеального государства — основы организованного социума. Если основа будет идеальной, под нее можно будет подогнать и довести до идеального состояния все остальные элементы мира.
Первым взялся создавать идеальное государство легендарный законодатель Спарты Ликург. В IX веке до нашей эры он написал законы, которые считал идеальными. Чтобы побудить спартанцев вечно жить по ним, он взял с них клятву, что они не изменят их до его возвращения. После принесения ими клятвы он, по одним источникам, вышел за черту города, перестал принимать пищу и умер от голода. По другим бросился на свой меч и убил себя. Получилось, Ликург никогда не вернется. Спартанцы должны вечно соблюдать его законы. Новые законы были невозможны, так как по действующему закону всякий, кто выйдет с законодательной инициативой, должен при себе иметь веревку, на которой его повесят в случае отклонения инициативы. Спарта застыла в развитии.
Следующим после Ликурга в V веке взялся составлять образ идеального государства древнегреческий философ Пифагор. К сожалению, до нас не дошли его работы. Но судя по тому, что никто из других древних философов не упоминает ничего необычного из них, можно предположить, что образ его идеального государства было не так оригинален.
Инициативу продолжил древнегреческий философ Платон. В книге «Государство» он описывает идеальную модель. За основу взято рабовладельческое государство. Изъяном этой модели Платон считал не подневольный труд, а что места правителей занимают случайные люди, получившие власть по наследству, или взявшие силой. Они не понимали предмета, и как следствие, плохо управляли. Их правление сводилось к злоупотреблению властью в личных целях, что было причиной всех проблем. Но если бы рабовладельческим государством управляли философы, оно, по мнению Платона, стало бы идеальным.
Поиски государственного идеала прекращаются с приходом христианства. Церковь заявляет, что всякая власть от Бога. Следовательно, существующее на данный момент государство со всеми его изъянами по воле Бога. Получается, думать о том, как его сделать принципиально лучше — в этом есть что-то от сопротивления и неприятия воли Бога.
В «Истории одного города» Салтыков-Щедрин пишет о человеке, проповедовавшем «Сожительство добродетельных с добродетельными, отсутствие зависти, огорчений и забот, кроткая беседа, тишина и умеренность». Власти заметили ему, что он опровергает установленный Богом порядок: «Мнишь ты всех людей добродетельными сделать, а про то забыл, что добродетель не от тебя, а от Бога, и от Бога же всякому человеку пристойное место указано»; «Всякий сверчок да познает соответствующий званию его шесток».
С ослаблением христианства и торжеством гуманизма поиск идеальной модели государства разворачивается с новой силой. Мыслители эпохи Просвещения составляют свои концепции, исходя из того, кем человек приходится человеку, волком или богом.
Следующим на эту тему высказывается Гегель. Демонстрируя верноподданнические чувства, он заявляет идеалом прусскую монархию. Это означает, что история закончилась. Если идеал достигнут, ничего принципиально нового не будет. Будет совершенствование и вылизывание имеющегося.
Что есть государство, в котором невозможно ничего нового. Гегель не указывает и не развивает этой мысли. В его воображение земной мир и прусская монархия будет вечными как Вселенная, а люди как небесные тела, вращающиеся по своим идеальным орбитам.
Маркс не разделяет восторгов Гегеля по поводу идеальности прусского государства. Он говорит новое слово, которое можно назвать промежуточным между дедуктивным направлением, которое мы до этого рассматривали, и индуктивным, которое будет позже.
Маркс заявляет, что государство лишь надстройка. Базисом же является экономика. Если построить идеальную экономику, из нее само собой вырастет идеальное государство. Как следствие, в нем образуются идеальная семья, человек и прочее.
До Маркса акцент был именно на конструкции государства. Вычленяли ключевые детали его механизма: законы, социальные институты, формирование власти и прочее, и думали как их усовершенствовать и какую конструкцию из них собрать.
На экономику смотрели как на природу — она сама живет своей жизнью, и чем люди меньше в нее вмешиваются, тем экономике лучше. Адам Смит считал, что она должна быть абсолютно свободной, что власть не должна регулировать ее никакими пошлинами, тарифами, лицензиями и вообще каким-либо образом вмешиваться в рыночные процессы.
Его последователь, Рикардо указывает на противоречия труда и капитала. Маркс эту мысль развивает и говорит, что эти противоречия в принципе не снимаемы, потому что труд и капитал имеют противоположную природу. С ростом экономики пропорционально будет расти напряжение внутри системы. Однажды оно достигнет критического значения.
Далее модель под грузом внутренних противоречий ... нет, не рухнет. По Марксу, соединятся процессы в экономике с идеями Гегеля о единстве противоположностей, переходе количества в качество, и что тезис + антитез = синтез. Когда противоречия внутри рыночной экономики достигнут своего предела, количественные противоречия породят качественные изменения — несвободную плановую экономику.
Далее Маркс измышляет удивительное утверждение. Он пишет, что новая экономика будет настолько эффективна, что породит всеобщее изобилие. Это в свою очередь выльется в идеальное мировое коммунистическое государство — мировую республику рабочих и крестьян. Народ будет там сам собой управлять, власти в традиционном смысле не будет, а институт государства отомрет. В новом обществе не будет преступлений, так как будет изобилие. Правда, Маркс не говорит, как материальное изобилие исключит преступления на нематериальной почве. Или что, у сытых людей не будет сексуальных интересов, и они не будут ревность? Разве сытость ликвидирует эмоции, зависть к чужим талантам, вспышки гнева и прочее?
По Марксу, история заканчивается не на прусской монархии, как полагал Гегель, а на коммунистическом обществе. Как круг, достигший своего идеала, не может расти качественно, не может стать еще более круглым, ибо круглее некуда, теперь он может расти только количественно — вширь, так и коммунистическая модель, когда охватит весь мир, не сможет стремиться стать качественно лучше, ибо лучше некуда. Единственное ее движение — расти количественно, расползаться вширь, на Вселенную, как плесень по валуну. И так как валун бесконечный, а плесень идеальная, расползание будет вечным.
Тут Маркс сам себе противоречит, или точнее, применяет закон перехода количества в качество тогда, когда ему это удобно. Когда неудобно, он его игнорирует. Но его можно понять, так как он находился под влиянием идеи возможности идеала. Если Вселенная идеальна, значит, на нее не действует закон перехода количества в качество. Значит, действие этого закона останавливается, как только объект становится идеальным.
Странные теоретизирования Маркса не оставили бы в истории никакого следа, не выступи он с призывом не ждать эволюционной трансформации капиталистической модели в коммунистическую, а искусственно ускорить процесс — произвести революцию.
На его призыв откликнулся весь мир. Появились теоретики-марксисты, взявшиеся доказывать, что учение Маркса всесильно, потому что оно верно. «К довершению бедствия глуповцы взялись за ум... (Салтыков-Щедрин, «История одного города»).
Вслед за ними появилось множество практиков, намерившихся железной рукой загнать человечество в счастье. Усилия были предприняты поистине титанические, но в сухом остатке: пролились океаны крови и реки слез, но идеального государства не вышло.
Теперь рассмотрим индуктивное направление, шедшее параллельно дедуктивному. Оно не было ярко выражено и на него смотрим как на культурно-социальное явление, а не на четкую теорию. В его основе было мнение, что первая задача государства — поставить на поток создание идеального человека. Если это делать и делать долго и систематически, постепенно все люди будут идеальными, и получится общество идеальных людей.
Стратегия похожа на борьбу за мир во всем мире без кардинального переустройства системы. Суть в том, что если никто не будет воевать или мусорить, войны и мусора в мире не будет. Суждение наивно от оценки ситуации в бытовом масштабе. Стоит поднять масштаб, и будет очевидно, что вопросы не решаются через подобные технологии.
Аналогично и с идеей постепенного улучшения мира, сначала идеальный человек, потом семья, государство, цивилизация и в итоге весь мир идеальный. Теория привлекала надеждой, что цели можно добиться без глобальных потрясений и связанной с ним крови.
Идея создать идеальное государство через создание идеального человека привлекла людей тихого нрава. Требуемые действия были в рамках привычной жизни — просто жить, не делая ничего плохого, своей хорошей жизнью показывать пример другим. Это увидят другие, начнут подражать, ибо это хорошо, и так достигнем цели.
Что говорить про обычных людей, находящих в этой теории очевидную логику, если сам Сократ полагал, что люди дурно поступают, потому что не знают истины. А вот как узнают, что есть истина, красота и добро, так и наступит благодать.
Но только человек не истину ищет, а благо. Разное представление о благе порождает разные стремления, что порождает конфликты. Но противоречия также порождают эволюцию. «...зато живут, живут реально, не фантастически; ибо страдание-то и есть жизнь. Без страдания какое было бы в ней удовольствие — всё обратилось бы в один бесконечный молебен: оно свято, но скучновато». (Достоевский «Братья Карамазовы»).
В религиозную эпоху считалось, что изначально человек был идеальным. Адам с Евой не болели, не старели и не умирали благодаря абсолютному невежеству — они ничего не знали, знать не хотели, и это было одной из составных их идеальности. Потом пришел змей-искуситель и нарушил невежественную идеальность первых людей, породив в них жажду правды и знаний. Церковь назовет это жажду первородным грехом. Христос называл ее иначе: «Блаженны алчущие и жаждущие правды» (Мф. 5, 6).
Люди, познавшие правду, начали стареть и умирать. Если бы процесс не остановил Христос, человек скатился бы в животное состояние (хотя, в раю он пребывал именно в нем). Гармония мира нарушилась бы, и в результате исчезла бы сама жизнь и мир.
Церковь берется вернуть человеку утраченное им по глупости идеальное состояние. Основа идеала, по христианскому учению, абсолютное незнание и нежелание знать. Возникает теория простоты — ни о чем не думать и просто верить матери-Церкви.
В результате усилий священников по возвращению человека в идеальное состояние в самой попытке мыслить видели покушение на преступление. Думать самому, значит, не верить Церкви. Человек начинает деградировать. На Европу опускаются темные века.
Гуманизм провозглашает ровно противоположную концепцию. Он говорит, что в самом начале ничего не было, кроме слепой игры стихий. Случай создал живую клетку. Из нее эволюция создала обезьяну, а та в свою очередь стала известным нам человеком.
На данный момент человек на пути к своему идеалу. Пока цели достигло тело. Ряд гуманистов-антропологов заявляют, что тело принципиально меняться не будет, ибо некуда. Будет теперь только совершенствоваться в этих рамках. Чтобы человек полностью стал идеален, осталось достигнуть идеала личности. И все, и возникнет идеальный мир.
В рамках этой задачи человеку нужно нарисовать идеальный образ, к которому он должен стремиться — образ настоящего мужчины и настоящей женщины. Образ состоит из списка обязанностей, норм и табу, которых нужно придерживаться всю жизнь.
В религиозную эпоху, когда доминировала Церковь, образ «настоящего человека» на 100% соответствовал нуждам Церкви. Она заявляла, что для настоящих людей высшей ценностью является верность Богу. На практике это означало послушание Церкви.
В пик своего могущества Церковь учила, что настоящий человек не должен быть патриотом — не должен быть предан государству больше, чем Церкви, так как это сотворение себе кумира — пережиток язычества. Добрые христиане в первую очередь есть патриоты Царства Небесного. Это единственная форма патриотизма для настоящего человека. И так как Царство Небесное на земле представляет Церковь, настоящий патриотизм выражает любовь к представителю небесного отечества, но никак не земного.
Небесный патриотизм предписывал добрым христианам восстать против светской власти, если она непокорна Церкви. Если же люди терпят такую власть, значит, они не являются небесными патриотами. Таких неблагонадежных людей Церковь лишает своей благодати. На территории, где люди государственный патриотизм ставят выше небесного, Церковь накладывала интердикт — запрет на отпевание, венчание, крещение и прочее.
Она называла народные обычаи и традиции богопротивным и грехом и пережитком язычества. Искореняла их огнем и мечом. Когда это было невозможно, народные традиции перекрашивались в христианский цвет, и из них выдавливалась традиционность.
В светскую эпоху образ настоящего человека на 100% соответствует потребностям государства. Власть заявляет, что человек с большой буквы считает высшей ценностью верность государству, патриотизм и почитание традиций. И так как государство представляет власть, настоящий человек должен быть покорен властям.
Церковь в этот период подконтрольна государству, и потому меняет свое мнение как насчет, кому в первую очередь нужно быть покорными, так и насчет патриотизма. Вдруг ей открывается, что патриотизм – это совсем не пережиток язычества и сотворение кумира, а напротив, показатель веры. Верующие обязаны быть государственными патриотами, а не небесными. Через это им откроются небесные врата. А что Христос отрицает преданность государству, ибо есть только одна преданность — Богу, эти и другие подобные моменты игнорируются или перетрактовываются в нужном государству контексте.
Когда Церковь в прошлом побуждала паству соответствовать образу «настоящего христианина», в ее словах была понятная логика. Она говорила, что живущий такой жизнью человек может не иметь земных успехов. Но у него есть надежда на воздаяние на том свете. Через послушание Церкви он душу спасет и в рай попадет. У живущего по своей воле человека больше шансов обрести земной успех. Но надежды на воздаяние нет.
Когда государство призывает подданных быть настоящим человеком, оно даже не пыталась обосновать это. Власть просто говорила, что это само по себе хорошо и круто. Недопустимо было спрашивать, будет ли от такой жизни какая-то польза человеку.
Одни люди всю жизнь жили с ориентиром на образ «настоящий человек». Другие с ориентиром на свое благо. В итоге первым нечем было похвастаться, в отличие от вторых. И если в религиозной версии у настоящего человека было мощное утешение в виде грядущих благ, то в гуманистической версии не было даже намека на что-то подобное.
Единственное утешение, какое могло предложить государство своей жертве — это что он был верным сыном своего отечества и наградой ему будет вечная память народная. Такое объяснение хромало на все четыре ноги безосновательностью. Невозможно было объяснить, в чем для покойника заключается ценность такой награды? Что в ней такого особенного, что ради нее стоит жертвовать всеми благами жизни и даже на смерть идти?
Но власть учила, что настоящий человек не задается вопросами такого типа. Что человек — это звучит гордо, и каждый обязан подавлять стремление к своему благу в пользу блага государства. Ибо стремление к своему благу есть проявление животных инстинктов. А стремление к благу государства — это проявление настоящего человека.
Общество наполняют красочные лозунги, позорящие всех, кто не стремиться быть настоящим человеком и восхваляющие всех, кто стремится к нарисованному образу. И ничего страшного, если настоящий человек не знает, зачем он жизнь прожил. Что у него в результате такой жизни нет ничего. Все это тоже ерунда. Зато он родине служил.
Для многих людей это было достаточно, чтобы строить свою жизнь с ориентиром на образ «настоящего человека». И никогда не задаваться вопросом, зачем ему это надо.
Гуманизм в отличие от Церкви никогда не мог обосновать свои заявления, так как они были копией религиозных утверждений. Но если скопировать нормы и ценности было не сложно, то скопировать объяснение было невозможно. Поэтому гуманизм просто заменяет «грех» на «позор»; «Бог» на «Государство», а вместо логики использует эмоции.
Церковь табуировала вопросы, на которые не могла ответить, определив их как «грех совопросничества». Государство тоже табуировало подобные вопросы, только называло их не грехом, а глупостью. Настоящий человек не спрашивает глупости. Он на протяжении всей жизни стремится достигнуть идеала, совершенствуясь в этом деле до бесконечности.
Кредо «настоящего человека» можно выразить фразой: жить НЕ для себя. Он считает своим долгом действовать на пользу государству и чиновникам, религии и священникам, экономике и торговцам. Желание своего блага он считает слабостью и даже позором.
Настоящий человек крепко держится за старое. Для него огромное значение имеют традиции, стереотипы, сексуальные табу, понятия нормы, греха и позора. Больше всего он боится быть человеком естественным, стесняется своих желаний, если они запрещены властями. «Мы даже и человеками-то быть тяготимся, — человеками с настоящим, собственным телом и кровью; стыдимся этого, за позор считаем и норовим быть какими-то небывалыми общечеловеками» (Достоевский «Записки из подполья»)