Новодел
Пребывая во власти потребительских желаний, человек не может слышать мыслей, не связанных с этим направлением. В таком состоянии он не способен адекватно реагировать на ситуацию. Адекватно — не обязательно эффективно. Когда люди в панике бегают по горящему дому, их действия неэффективные. Но адекватные. Но если отец семейства уселся в горящем доме футбол смотреть, а мать детей спать укладывает, какими бы эффективными ни были их действия, для этой ситуации они априори неадекватные.
Если оценить с этой позиции потребительское общество, оно состоит из неадекватных людей. Все осознают, что болеют болезнью по имени «смерть». Никто не сомневается, что умрет. Только осознание никого не побуждает искать решение проблемы.
Как объяснить, что все хотят дожить до смерти, и никто не хочет дожить до жизни? Я могу объяснить, почему животные не реагируют на приближение смерти — они не знают, что умрут. Могу объяснить, почему верующие не ищут ответ на вызов смерти — он у них есть. Они верят в эффективность религиозных технологий. Верят, что молитвы, пассы руками, обряды и соблюдение заповедей спасут их от смерти и дадут жизнь вечную.
Понятно, почему темой не озадачиваются люди, не знающие о своей смертности, как не знал древний принц из Северной Индии. Его отец сделал все, чтобы сын жил и не знал о том, что на свете есть старость и смерти. Из его окружения были удалены люди старшего возраста. Вокруг были только молодые. Принц жил, не подозревая, что смертен.
«Сакиа-Муни, молодой счастливый царевич, от которого скрыты были болезни, старость, смерть, едет на гулянье и видит страшного старика, беззубого и слюнявого. Царевич, от которого до сих пор скрыта была старость, удивляется и выспрашивает возницу, что это такое и отчего этот человек пришёл в такое жалкое, отвратительное, безобразное состояние? И когда узнаёт, что это общая участь всех людей, что ему, молодому царевичу, неизбежно предстоит то же самое, он не может уже ехать гулять и приказывает вернуться, чтоб обдумать это. И он запирается один и обдумывает. И, вероятно, придумывает себе какое-нибудь утешение, потому что опять весёлый и счастливый выезжает на гулянье. Но в этот раз ему встречается больной. Он видит измождённого, посиневшего, трясущегося человека, с помутившимися глазами. Царевич, от которого скрыты были болезни, останавливается и спрашивает, что это такое. И когда он узнаёт, что это — болезнь, которой подвержены все люди, и что он сам, здоровый и счастливый царевич, завтра может заболеть так же, он опять не имеет духа веселиться, приказывает вернуться и опять ищет успокоения и, вероятно, находит его, потому что в третий раз едет гулять; но в третий раз он видит ещё новое зрелище; он видит, что несут что-то. — "Что это?" — Мёртвый человек. — "Что значит мёртвый?" — спрашивает царевич. Ему говорят, что сделаться мёртвым значит сделаться тем, чем сделался этот человек. — Царевич подходит к мёртвому, открывает и смотрит на него. — "Что же будет с ним дальше?" — спрашивает царевич. Ему говорят, что его закопают в землю. — "Зачем?" — Затем, что он уже наверно не будет больше никогда живой, а только будет от него смрад и черви. — "И это удел всех людей? И со мною то же будет? Меня закопают, и от меня будет смрад, и меня съедят черви?" — Да. — "Назад! Я не еду гулять, и никогда не поеду больше» (Лев Толстой, «Исповедь»).
Когда принц осознал реальность старости и смерти, он кардинально изменил образ жизни. Это естественно, разумный человек всегда реагирует на осознанную опасность. Вернее, так считается, так в теории должно быть. Но на практике так далеко не всегда.
Но я не знаю, почему люди, не верящие в загробную жизнь и религиозные технологии, не реагируют на проблему. Почему Будда до своего пробуждения не реагировал — понятно. Почему животные не реагируют — тоже понятно. А почему вы, читающий сейчас эти строки, не реагируете? Вы же знаете о приближающейся к вам смерти. Знаете, что умрете вы не по вашей воле, а вопреки (если вы не самоубийца). И вы не хотите умирать (хотели бы, давно умерли). Но раз до сих пор живы, значит, не хотите умирать. Но почему же не реагируете? Никто не может вразумительно объяснить этого.
Информация определяет модель поведения. Если вы сейчас получите информацию, что здание, в котором вы находитесь, заминировано и через час взорвется, эта информация сформирует одну модель поведения. Если вы знаете, что зданию ничего не угрожает, у вас будет другая модель поведения. Поведение человека подобно воде, которая вливается в информационный сосуд. Если информация не формирует модель поведения, это так же странно, как если бы вы знали о грядущем взрыве, и игнорировали бы эту информацию.
Впервые за всю историю возникла ситуация, когда человек осознает смерть, но это знание никак не влияет на него. Он относится к ней, как в древности относились к чуме — считает ее непреодолимой данностью, неизбежностью, и принимает как должное. У него нет мысли сопротивляться смерти. Потому дело дальше изобретения крема от морщин и не идет. Со стороны, как будто люди озабочены, чтобы хорошо в гробу выглядеть.
Религиозный человек не мыслил устранять причину чумы по тем же соображениям, по каким не мыслил устранить причину наводнений или солнечных затмений, засухи и прочих явлений. Потому что он полагал, что причина всего — Бог. От него на отдельного человека и целые народы проливалась божья благодать в виде процветания и благополучия, или божественный гнев и ярость в виде засухи и наводнений.
От ливня люди укрываются под навесом, не мысля истребить причину дождя. От чумы они прятались, как от стихии. Устраивали санитарные кордоны и фильтрационные пункты, где по сорок дней выдерживали людей, прибывавших из опасных областей. Quaranta по-итальянски «сорок», от него и слово карантин.
Средневековый человек ощущал себя таким же беспомощным перед всемогущим Богом, как современный человек перед Солнцем. И как нам не может прийти мысли потушить Солнце (опустим практическую нужду, речь только о масштабе), так и предку не могла прийти мысль противостоять Богу. Идея сопротивляться чуме на уровне устранения причины была аналогом идеи противостояния Богу. Поэтому в ту сторону мысль и не шла. Основным средством была молитва милостивому Богу о прощении нас грешных.
До сих пор среди христиан бытует стойкое убеждение, что любое доброе дело, если даже он его своими руками сотворил, на самом деле сделал не он, а Бог. Если же он думает иначе, например, врач себе приписывает исцеление больного, то впадает в страшнейший грех — в гордыню. Естественно, такое умонастроение сильно ограничивает полет мысли.
Всякая мысль ограничена мировоззрением человека. Если даже среди ученых того времени (практически все верующие, а многие монахи) были люди, полагавшие, что чуму можно искоренить и намеревавшиеся устранить ее причину, они не могли иметь успеха. В первую очередь из-за того, что над ними довлели церковные догмы. Если даже язык задает разное понимание мира, китайцы и европейцы по-разному смотрят на мир из-за разных языков, можно представить, как религиозное мировоззрение ограничивало мысль.
Борьбы с чумой в виде окуривание помещений или вырезание больным язв давало соответствующие результаты. Как говаривал городничий: «С тех пор, как я принял начальство, — может быть, вам покажется даже невероятным, — все как мухи выздоравливают. Больной не успеет войти в лазарет, как уже здоров; и не столько медикаментами, сколько честностью и порядком» (Гоголь, «Ревизор»).
Если бы кто в такой атмосфере призвал искать корень болезни не в грехах, а в чем-то ином, трудно сказать, как сложилась бы судьба такого безумца. Минимум, отнесли бы его к разряду юродивых, маргиналов и городских сумасшедших. Не исключен и максимум: могли признать еретиком, опасным для Церкви, власти и общества. А это уже попахивало в перспективе костром. В то время Церковь безжалостно истребляла вольнодумцев.
Когда восторжествовал новый взгляд на мир, где источником всего считался не Бог, а природа, и человеческий разум был объявлен всемогущим, способным поставить природу себе на службу, возникло другое понимание ситуации. Если чума не от Бога, а проявление природы, и если разум человека сильнее природы, значит, он может найти и устранить причину чумы. Когда выстроилась такая цепочка, мысль вышла из старого русла и потекла новым курсом. Результат: за относительно короткое время человек победил чумы.
Истовая вера средневекового человека в непобедимость чумы понятна, под ней есть серьезное основание — религиозное мировоззрение. Истовая вера современного человека в непобедимость смерти непостижима, потому, что под ней нет основания. Я не говорю о качестве основания, ложное оно или ошибочное, а о наличии — его нет вообще.
Мне можно возразить, сказав, что если смерть до сих пор не побеждена, значит, она в принципе непреодолима. Но если вчера что-то не имело решения, как из этого следует, что завтра его тоже не будет? Вообще-то мы живет в мире возможностей, достижение которых всю историю все добропорядочные и законопослушные люди считали невозможными.
Еще можно сказать, что смерть нельзя победить, потому что таковы законы природы. Но откуда взялся этот догмат? Средневековый человек в своих утверждениях мог сослаться на Бога, на Церковь, которая передала ему информацию от Бога. А современный человек от кого узнал, что смерть непобедима? От науки? Нет в мире такой науки. Напротив, ученые говорят, что задача хоть и запредельно сложная, но в теории решаемая.
Никакого закона, обязывающего умирать, в природе не существует. Напротив, есть организмы, своим существованием доказывающие, что смерть можно преодолеть. К таким можно отнести, например, медузу туритопсис. До сих пор не зафиксировано ни одной медузы, которая умерла бы своей смертью. Грызун с чудным названием «голый землекоп», гренландский кит, алеутский окунь — эти организмы умирают, но никогда не стареют.
Есть моллюск под названием европейская жемчужница. Его можно назвать хакером биологического мира. Он ломает программу старения камчатской семги. Биологические часы рыбьего организма начинают тикать в другую сторону — семга начинает... молодеть.
Эта детективная история происходит, когда нерест семги совпадает с отложением моллюском личинок. Они попадают на жабры семги и паразитируют на них. Если личинки обнаруживают, что рыба старая и скоро умрет, их это не устраивает, им для развития нужно больше время. Они начинают выделять в организм рыбы секрецию, блокирующую старение рыбы и запускающую процесс в обратную сторону. Рыба начинает молодеть. Уходят все старческие болезни, восстанавливается работа органов. Полумертвая рыба, плавающая уже верх брюхом, превращается в молодую и абсолютно здоровую рыбку.
Если не существует закона стареть и умирать, нет понятия естественной смерти. Есть понятие «несовершенство организма». Если несовершенство исправить, смерть уйдет. Так что смерть с такой позиции может быть только одной — противоестественной.
Естественной смертью можно назвать переход в новое состояние. Меня пятилетнего нет, но нельзя сказать, что я пятилетний умер. Или про гусеницу, которая превратилась в куколку и потом бабочку, нельзя сказать, что она умерла. Она переродилась. Такая смерть следует из законов бытия. Если все движется, значит, однажды скопится критическая масса новшеств, и количество перейдет в качество. Противоестественной смертью для гусеницы будет, когда на нее наступит ботинок. В рамках этой мысли смерть человека противоестественна. Он прекращает жить по единственной причине — из-за случайного или умышленного дефекта системы. Это смерть, как если бы ему на голову кирпич упал.
Читающий эти строки человек может со многим согласиться, но вера сильнее знания. Если уж кто решил, что этого не может быть, потому что не может быть никогда, вы ему хоть кол на голове тешите и какие угодно факты приводите, он останется при своей вере.
«— Ежели бы вы видели электрическую батарею, из чего она составлена, — говорит телеграфист, рисуясь, — то вы иначе бы рассуждали.
— И не желаю видеть. Жульничество... Народ простой надувают... Соки последние выжимают. Знаем мы их, этих самых...». (Чехов, «Брак по расчету»).
Людей страшит всякая новизна. Они не позволяют себе даже анализа ситуации. Они как бы наперед знают, что анализ их жизни покажет: они ведут себя как сумасшедшие. Подобное признание значит, нужно или менять образ жизни, или признать себя идиотом.
Первый вариант вызывает панический страх. Второй ведет к саморазрушению. Выбирая из двух зол, человек находит благом не анализировать привычную ему жизнь. Своим поведением он подсознательно как бы говорит: я живу так, как живу, и отстаньте от меня со своими разговорами про неприятные мне перспективы.
Вспоминается миф о титанах, из жалости заблокировавших людям мысли на тему грядущей смерти, чтобы избавить их от ужаса ее ожидания. С тех пор люди не реагируют на приближение угрозы. А на всякие попытки расшевелить их выказывают недовольство.
Вид покойника на краткий миг может вывести их из гипнотического транса. Примеряя на себя это состояние, они охают и монотонно говорят приличествующие случаю пустые общие слова из серии: «Все там будем...». Вскоре забывают о неприятном инциденте и погружаются в поток текущих дел. И так до момента, пока сами не окажутся покойниками. И единственная реакция, какую они могут породить на грядущую опасность — это не думать о ней. Слов даже нет... Заболел, а лекарством себе назначил не думать про болезнь. Сумасшедшим домом пахнет такая реакция на проблему.
Человек считает главной целью построить дом, посадить дерево, вырастить детей и далее в том же духе. Посмотрите на эти цели объективно — все созданное исчезнет, как снег весной. И вы исчезнете. «Знаете, замужество дети – это прекрасно. Но не дает смысла жизни. Это накладывает обязательства, но не помогает. Это как пропасть между жизнью той, что в мечтах и той, что в реальности (к/ф «Скандальный дневник»)
Какой смысл в том, что вы успеете сделать за эти несколько десятков лет, которые пролетят, как один миг, если в итоге ляжете в гроб? «Не нынче-завтра придут болезни, смерть (и приходили уже) на любимых людей, на меня, и ничего не останется, кроме смрада и червей. Дела мои, какие бы они ни были, все забудутся — раньше, позднее, да и меня не будет. Так из чего же хлопотать? (Л. Толстой, «Исповедь»).