27. Beast
В одни ночи мне снится, что чудовище — я, в остальные... так или иначе меня превращают в него.
Ты когда-нибудь хотела разорвать кому-нибудь глотку голыми руками? Потому что я — да. За то, как от меня скрывались долгое время, а потом в один момент облили едкой кислотой. Эти ожоги ничем не вылечить. Их не видно, но я буду помнить. Я буду знать, что они там есть. Они почти не болят сейчас, но если тронуть эти раны...
Во мне нет страха, что подобное повторится. Не повторится, потому что я не позволю. Мой собственный опыт полезен хотя бы в том, что я не пойду по пути этих ошибок вновь.
У меня никогда не было цели или желания привязать к себе. Мне хотелось лишь одного — чтобы слышали и отвечали соответственно. Не выдумывали что-то ненастоящее, не маскировали неприглядную правду блестящей мишурой. Смотрели на меня и видели меня.
Ты, наверное, и так догадалась, что у меня с этим ассоциируется весна. Когда-то для меня это было обычное время года, а сейчас оно неразрывно связано с болью. Кислота правды разъедает то, что от меня еще осталось.
Наверное, все это выглядит как бред сумасшедшего.
Знаешь, не звони, когда прочитаешь. Кажется, мне надо переварить это в одиночестве.
Прости, пожалуй, я не очень хороший друг. Как будто вываливаю на тебя историю своих ран и тут же прячусь в пещере, чтобы их зализывать. Видимо, так и поступают чудовища...
Я делаю ровно то, о чем меня просит Каору. Не звоню.
Я читаю пост еще до завтрака, поэтому после погружаю себя в утреннюю рутину: сварить кофе, поджарить бекон и яйца, накрыть на стол, предварительно протерев от случайно расплескавшегося молока.
Но все это время я размышляю. И пытаюсь представить. Каково это — желать навредить другому человеку? Что может случиться, чтобы заставить испытать нечто подобное?
«Раньше я мало думала о смерти», — вспоминается мне цитата из глупого фильма для мечтательных старшеклассниц, где возлюбленный сравнивает себя с кровожадным зверем и все равно остается с героиней. Эти слова не совсем мне подходят: после ухода бабушки я думала о смерти. Но о мирной и спокойной, а не такой, где причиной стала бы я сама. Это жуткие мысли, и я не в силах вообразить, как они могли бы появиться у меня. Как же они появились у Каору? И смогу ли я сделать так, чтобы они никогда не вернулись?
«Хороший вопрос, Хару», — звучит у меня в голове воображаемый ответ, — «хороший вопрос». Я цепенею, осознавая, что говорящий это голос принадлежит Каору, и задеваю рукой кружку, разливая горячий кофе на стол и себе на колени.