12.3
Закрепив перемирие еще парой-тройкой поцелуев, они устроились на диване с вином и фруктами. С рукой на перевязи Фэйд была трогательно беспомощна, и Таэсса наливал ей вина и кормил из рук виноградом и дольками яблока. Улучив момент, она прихватила губами его пальцы, куснула — на грани нежности и боли, и он не сдержал томного, дрожащего вздоха. Фэйд умела завести одним намеком, одним хищным взглядом прищуренных глаз, даже когда смотрела на него снизу вверх, лежа головой на его коленях. Синяки и бинты не мешали ей выглядеть притягательной и опасной. Скорее даже наоборот.
— Столкнись мы в темном переулке, я отдал бы честь и кошелек без всякого сопротивления, — шепнул Таэсса чувственным, мурлыкающим шепотком из своего арсенала, полным сладких и непристойных обещаний. — Когда ты будешь в форме, можем сыграть в грабителя и его жертву. Я буду юный неопытный аристократ, случайно забредший в опасный квартал... — Он сложил губки бантиком и состроил невинное личико.
Фэйд погладила его по щеке, но почему-то не улыбнулась, только вздохнула:
— Иногда мне хочется задать банальный вопрос: когда ты бываешь настоящим?
— А мне хочется дать банальный ответ: с тобой я всегда настоящий.
— Но это не так, — сказала она утвердительно.
Таэсса повел плечами, улыбнулся, но без прежней игривости. Фэйд была слишком серьезна, и сегодня они сошли с протоптанной тропы словесных игр и шутливых пикировок. Он хотел сказать что-нибудь остроумное, но ничего не шло в голову. Она снова спросила:
— Любовь для тебя — игра или отсутствие игры?
Он снова улыбнулся, пытаясь скрыть неуверенность. Поворот разговора был неприятным, даже опасным.
— Любовь — это жажда, — ответил уклончиво. — Насытившись, она умирает — в точности как жажда.
— И потому два раза из трех ты мне отказываешь. Чтоб жирно не было?
— Я не веду счет, — соврал Таэсса.
Он прикрыл глаза ресницами и закусил губу, как бы в замешательстве. Прекрасно зная, как соблазнительно выглядит. Раньше ее всегда удавалось отвлечь такими нехитрыми уловками. Но почему-то не сегодня. Таэсса начал подозревать, что переоценил воздействие своих чар на принцессу. Ну да, до сегодняшнего дня он и мысли не допускал, что она умеет притворяться. Видел в ней дочь варвара, капризом судьбы заброшенную в королевский дворец. Но если подумать, она в первую очередь принцесса династии Тизаннидов, увидевшая Дикую степь сильно после отрочества. Степные замашки, прямолинейность и наглость — тоже маска, за которой можно прятать истинные чувства.
— У вас вкусы исключительно варварские, леди Филавандрис, — заметил он едко. — Уж вы бы предпочли степные обычаи: дорваться, поиметь все в пределах видимости, вскочить на коня и поехать себе дальше. — Едва закончив, он понял, что выдает себя с головой.
— Так ты боишься, что я потеряю интерес, если будешь слишком сговорчивым? Поимею и выброшу? — быстро спросила Фэйд, хватая его за руку.
Щеки его залил горячий румянец. Таэсса лишь понадеялся, что его не видно в сумерках. Черт бы побрал ее догадливость! Он попытался замаскировать стыд гневом:
— Это просто оскорбительно. Никто не посмеет бросить Эссу Элью!
Таэсса хотел вскочить, но Фэйд не пустила. Она привстала, стиснув его запястье, и прижала его к спинке дивана. Он не мог оттолкнуть ее, не попав по сломанным ребрам, поэтому сдался, лишь отвернул лицо, не имея сил выдержать ее горящий взгляд.
— Я спрашивала однажды и еще раз спрошу. Кто этот человек, который попользовался тобой и бросил? Кто тебя уверил, что нельзя быть искренним, нельзя себя отдавать? Я ему шею сверну за то, что он с тобой сделал!
— У меня был лучший учитель: я сам, — тихо сказал Таэсса. Откровенность была болезненной и приятной, как шатающийся зуб. Он был уверен, что совершает ошибку. Но желание швырнуть ей в лицо правду, которой она так жаждала, было непреодолимым. Из него полились слова, будто прорвало плотину: — Мне было — сколько? Четырнадцать? Эльфы созревают куда позже людей. Но во мне, похоже, человеческой крови больше, чем эльфийской. Я всегда его любил, с рождения, наверное. Но в четырнадцать вся эта любовь и уважение переплавились в такую похоть, какой ни один эльф даже представить не в силах. Я больше никого в жизни так не вожделел, как его. Сначала сходил с ума молча, потом не выдержал и признался. Потом утратил всякий стыд и принялся умолять.
— Он тебе отказал.
— Естественно. Я бы сам отказал этому чокнутому мальчишке, — Таэссу душила горечь, он как будто заново переживал отчаяние и боль более чем десятилетней давности. — Он сделал все, чтобы смягчить отказ. Он был убедителен, нежен, взывал к моему рассудку, к эльфийским обычаям, к человеческим... Все напрасно. Я хотел забыть его, увлечься кем-то другим — тоже напрасно. Во всем мире не было никого красивее и желаннее, чем он. Я пустился во все тяжкие, трахался направо и налево, чуть ли не с первым встречным — надеялся, что хоть ревновать его заставлю. Безуспешно. Тогда я решил, что незачем жить без него. Я... Ну, в общем, меня откачали. Я еще пару лет носил широкие браслеты, не снимая, а потом даже шрамы сошли.
Она молча прижала его ладонь к щеке и поцеловала запястье. Таэсса прервался было, но слова жгли язык, как отрава, которую нужно выплюнуть. Он никогда, никому об этом не рассказывал. Но люди многое замечали. Не удалось удержать в тайне ни попытку самоубийства, ни свою пагубную страсть. Чего ради он столько лет молчал? От стыда, наверное. От стыда за себя.
— Он чуть было не последовал за мной. Он ведь всегда любил меня больше жизни. Только не так, как мне того хотелось. Он был в ужасе, что едва меня не потерял. Что ему оставалось? Он пришел в мою спальню ночью. Единый Боже, я... Я его не оттолкнул. Я взял все, что мне отдали, я упивался его телом, его поцелуями... Я был на вершине блаженства. Месяц, два, три, а потом... Все ушло! Поиграл и бросил, как ребенок надоевшую игрушку! — голос его дрогнул, и он прижал пальцы свободной руки к губам. Справившись с собой, продолжил глухо: — Никогда нельзя получать то, чего страстно желаешь. Срываешь розу, а она увядает прямо в ладони. Счастливая любовь сама себя душит, как ты не понимаешь!
Его затрясло. Фэйд прижала его к себе, и он обнял ее, вжимаясь лицом в любимое местечко между шеей и плечом. Щекой он наткнулся на перевязь и вздрогнул, пытаясь отстраниться, боясь ненароком задеть ее больную руку. Позорище, она ведь пострадала, это он должен ее утешать, а не наоборот! Но она прижала его крепче и нежно сказала на ухо:
— Во-первых, он тебя не хотел. Делать то, что не хочешь — патентованный способ задушить любовь. А во-вторых, ты излишне драматизируешь, мой серебряный. Вы ведь по-прежнему живете в одном доме, по-прежнему любите друг друга. Никто не умер, не повесился, не утопился. Всем бы подростковым романам такой удачный конец.
— Да, но все-таки... — Он вздрогнул и быстро спросил: — Как ты догадалась, о ком я?
— Трудно не догадаться. Ты разве что имя его не назвал. Будь на горизонте твой папочка и мой, я бы еще подумала. Но когда они свалили за море, ты, наверное, был обречен.
— Я ведь потомок Дирфиона. Инцест у меня в крови.
— Чушь собачья, — шепнула она все так же нежно. — У тебя в крови любить степняков. Меня, то есть.
Можно было поспорить. Можно было гордо вздернуть нос и сказать: «Не воображайте о себе слишком много, принцесса. Степняк из вас никудышный. И с чего вы взяли, что я вас люблю?» Но он тихонько хихикнул и спорить не стал.