Глава 10.1
В холле горела лишь одна лампа, бросая на стены силуэты сказочных зверей и птиц, сплетенных в причудливом узоре. В ней было ощущение тепла, уюта и сказки — нестрашной, домашней сказки, которую рассказывают ребенку на ночь. Лампу сделал нэйллью, и оттого она была особенно дорога Таэссе. В детстве он любил следить за отблесками, поворачивая лампу и выхватывая взглядом драконов, фениксов, саламандр, громоястребов, мантикор... То, что они никогда не существовали, делало их только прекраснее. Фантазии чаруют куда больше суровой действительности.
Сумрак воодушевил кавалера Мизуки, и поцелуи его стали более настойчивыми, а пальцы стиснули бедро любовника сквозь тонкий шелк. Таэсса мягко, но решительно оттолкнул его. Он был не в настроении.
— Помните, что было в прошлый раз? — сказал он с кокетливой улыбкой, делая вид, что сам едва поборол искушение. — Дядюшка потом неделю читал мне нотации.
Он был актер и лгал, как дышал. Застав их в холле без некоторых существенных предметов одежды и в разгаре любовной игры, Итильдин не проявил ничего даже близкого к ревности, раздражению или гневу. И не читал никаких нотаций племяннику. Только извинился за неделикатность и с тех пор не выходил встречать Таэссу, возвращающегося после спектакля.
Став актером, кавалер Таэлья не плакал никогда, кроме как на сцене. Но в тот вечер он был кошмарно близок к слезам. Впрочем, ни одна из его попыток вызвать у нэйллью ревность ни разу не увенчалась успехом. Даже когда он флиртовал чуть ли не со всем гарнизоном Белой крепости разом. Почему что-то должно измениться сейчас? Раньше нэйллью хотя бы волновался за его юность и неопытность. Теперь, когда он столичная звезда и прославленный актер? Он может трахаться с кем угодно прямо на столе в столовой, и нэйллью только прикажет подать прохладительные напитки.
Мизуки не слишком рвался расстаться, но при виде недовольно поджатых губ любовника тут же отдернул руки, поцеловал его в плечико и поспешно ретировался. Таэссе никогда не приходилось просить: его кавалеры повиновались ему, как вышколенные слуги, по одному движению бровей угадывая желание господина. Мизуки владел этим искусством не особенно хорошо, потому до сих пор не надоел Таэссе. Бесценное развлечение: устраивать роскошные скандалы непонятливому кавалеру и вышвыривать его подарки из окна с воплями: «Как вы могли забыть, что я ненавижу лиловый цвет!»
Он и обратил-то внимание на кавалера Мизуки только потому, что тот прислал самый неуклюжий букет. По прочим качествам кавалер ничем не выделялся из толпы ухажеров, жаждущих обладать легендой Королевского театра. Бездельники — и промышленные магнаты, безродные выскочки — и аристократы с родословной до времен Юнана, отпетые щеголи — и подчеркнутые скромники, покорители сердец — и застенчивые тихони... Все они были на одно лицо, у всех слепое обожание в глазах и кошелек наготове. Бывало, ему приносили за вечер по три совершенно одинаковых дорогущих букета. Пару раз ему случалось получать в подарок бриллианты, которые он отослал назад другому поклоннику месяцем раньше.
Да, была еще та милая студенточка, посылавшая букетики полевых цветов и свои наивные стихи, переписанные аккуратным бисерным почерком на мелованной бумаге. Узнать ее имя и адрес не составило труда, хотя она ни разу не подписалась. Как-то поздно вечером Таэсса, закутанный в плащ, впорхнул к ней в комнату. Под плащом на нем практически не было одежды. Ночь была бессонной и бурной, студенточка была счастлива до безумия, но утром ощущение новизны, тайны совершенно улетучилось, и больше они не встречались. Стихи она присылать перестала. Легко догадаться, что поэтическое вдохновение процветает лишь тогда, когда нет возможности залезть кумиру в трусики.
Было несколько приключений в Нижнем городе, пара из них опасные даже по меркам легкомысленного Таэссы. Был марранский авантюрист, про которого ходили слухи, что он пират — оказалось, обыкновенный мелкий контрабандист (у Таэссы были свои каналы добывания информации). Был горский князь из Хаэлгиры, объездчик диких коней из Вер-Ло, воинственный ярл из Белг Мейтарн... Тоска зеленая. Он скучал по Селхиру: приграничные кавалеристы — народ бесшабашный и непредсказуемый, только с ними туманился рассудок и разгорячалась прохладная эльфийская кровь. Но там, под бдительным оком леди Лизандер, не особенно покрутишь хвостом. К тому же, Таэсса предпочитал держать своего нэйллью подальше от спальни леди-полковник и ее белокурого варвара. В отличие от Итильдина, он-то был способен на ревность!
Молодой человек прошел в свои покои на втором этаже, сбрасывая на ходу перчатки, туфли, плащ, платье — слуги потом уберут. В спальне зажег только свечу, чтобы не раздражать глаза, уставшие от огней рампы. Подумал, не вызвать ли служанку, чтобы наполнила ванну, но решил, что на сегодня хватит людей. Вспомнил, что уговорился на вечер с Сайонджи, и недовольно скривился. Надо было послать ему записочку, чтобы не приходил. С другой стороны, записка от Эссы Эльи в дом Фэйд Филавандрис? Немыслимо. Ну что же, пусть приходит, если осмелится. Таэсса был не прочь снова его помучить, как в прошлый раз. В конце концов, всегда можно выгнать.
Он оставил на ковре чулки, трусики, пояс. Голый встал перед зеркалом, заколол волосы на затылке, попутно оглядывая себя. Хорошо быть полуэльфом — можно не волноваться о лишнем весе, лишних складках, лишних волосках на теле. От окна потянуло сквозняком, и Таэсса накинул халат, досадуя на служанку, неплотно закрывшую окно. Тяжелые гардины колыхнулись, и... Сердце Таэссы пропустило два удара, потому что из-за гардин выступила высокая темная фигура.
Он узнал Фэйд почти мгновенно. И ощутил что-то вроде облегчения. Так предсказуемо с ее стороны! «Видишь, я обошлась без ключа от твоей спальни», — сказала бы Ашурран, к которой возводила свое происхождение нынешняя королевская династия. О да, некоторые легендарные качества принцесса крови точно унаследовала. Например, неумение понимать слово «нет». Она думает, роль актера Норимицу сделает Эссу Элью сговорчивей, чем роль принца Хасидзавы?
— Как вы попали в мою спальню, леди Филавандрис? — спросил он самым ледяным тоном из своего богатого арсенала.
Она молча кивнула на окно, и он вспомнил легкий сквозняк от неплотной закрытой створки. Невероятная женщина! Второй этаж дома сильно выдается над первым, и стена совершенно гладкая, без плюща и дикого винограда, по чьим плетям герои любовных романов лазают в окна к возлюбленным. В доме была магическая защита, но принцесса наверняка разжилась приглашением от Итильдина. Нэйллью всегда смотрел на нее так мечтательно, что возникали сомнения, кого же он видит перед собой — принцессу или ее проклятущего родителя.
— Что ж, выйдете вы через дверь. И немедленно! — Он театральным жестом указал направление.
Она усмехнулась, и у него мороз по коже прошел от ее усмешки. Фэйд как никогда была похожа на свою легендарную прародительницу: облегающая кожаная одежда, высокие сапоги, множество кос, заплетенных от самого лба. Ему вдруг стало трудно дышать, как всегда рядом с ней — потому-то он никогда не позволял ей приближаться, всегда сбегал первым, завидев ее на расстоянии меньше десяти шагов. Сейчас она была так близко, что он видел блеск ее глаз и эту ненавистную усмешку — в точности такую же, как у Кинтаро, будто говорящую: «Все будет так, как я захочу!»
Внезапно он понял, что его отточенных царственных жестов и ледяного тона будет недостаточно, чтобы заставить ее уйти. И снова ощутил холодок, но не подал и виду. О нет, он не станет терять лицо, бросаясь к двери или призывая на помощь. Таэсса отвернулся, всем своим видом демонстрируя равнодушие. Однако следил краем глаза за каждым ее движением в зеркале. Она шагнула вперед, и сердце его снова пропустило два удара. Прежде она никогда не пыталась сократить дистанцию. Он отталкивал ее — колкими словами, холодными взглядами — и она молча принимала отказ: не споря, не злясь, с одним лишь выражением тоски и боли в синих глазах, которые теперь так победно сияли, что он не мог выдержать их взгляда.
Она прошлась по комнате вальяжно, уверенно, направляясь вроде бы не к нему, но приближаясь с каждым шагом. Невольно он покосился на дверь, вымеряя глазами расстояние. Но в тот же момент стало поздно бежать, потому что она заступила ему дорогу. И сказала, прищурившись:
— А ты и впрямь держишь под подушкой «Лепестки жасмина», мой серебряный.
Щеки его обдало жаром от стыда и гнева. «Убью проклятого варвара!» — подумал он в ярости. Наглый Сайонджи наверняка разнюхал все для своей госпожи, начиная от тайной калитки и заканчивая расположением окон. И конечно же, она рылась в его вещах и в его постели, пока его не было дома, и видела пошлую книжку. Иллюстрированное издание, в котором диалоги, конечно, совпадали с «Лепестками жасмина», и сюжет тоже — в общих чертах. Только то, про что у Белет-Цери говорилось в двух словах, занимало там не меньше пяти страниц. Стыднее всего, что именно она держала в руках несчастный порнокомикс и наверняка вообразила себе невесть что...
— Убирайся вон! Или я позову слуг! — прошипел он, сознавая, что сейчас сквозь фальшивый румянец на щеках проступает его собственный. Ах, если бы ему досталась такая же белая кожа, как у нэйллью, и такой же бледный, почти невидимый румянец!
— Не думаю, — усмехнулась она, и две вещи произошли одновременно с этим. Она схватила его за запястье, и ножны ее длинного степного ножа стукнулись об пол. Она просто стряхнула их с клинка, как делают степняки в бою.
Таэсса не был солдатом, как его отец и дед, и никогда не дрался на дуэлях, предпочитая быть их причиной, а не участником. Помимо обязательных для юного дворянина уроков фехтования, он не держал в руках оружия и не сталкивался с вооруженными людьми лицом к лицу. Наставник по рукопашному бою учил его избегать ножа и обезоруживать противника, и уроки эти уверили кавалера, что его эльфийской реакции достаточно, чтобы несколько дюймов стали не представляли угрозы. Но теперь дыхание замерло у него в груди, и колени ослабели.
«Никогда еще любовники не обнажали над ним клинка...»
Потом он думал, что был готов умереть в тот момент. Был готов к тому, что Фэйд Филавандрис, доведенная до отчаяния, поднимет на него руку. Как же он плохо ее знал! Неужели Фэйд упустила бы такой шанс — растерянный и совершенно онемевший Эсса Элья?
Она толкнула свою добычу к стене, прижала всем телом. Он ощутил ее дыхание на своем лице и лезвие ножа на шее под самым ухом. Она чуть вдавила лезвие в кожу, и он замер, стараясь откинуть голову как можно дальше, и тогда она поцеловала его в рот, полуоткрытый на вздохе: ожог, молния, солнечный удар, все это вместе, в одном касании губ! Прежде чем он понял, что делает, он уже покорялся ее губам, настойчивому языку, руке, развязывающей узелок его пояса, лезущей между ног. На нем не было ничего, кроме легкого шелка, и он оказался прижат обнаженной кожей к ней — одетой, держащей у его горла десятидюймовый клинок, и это было так пугающе эротично, что он просто сдался и закрыл глаза, позволяя ей делать с собой все, что заблагорассудится. В ушах у него стучала кровь, губы горели от ее поцелуев, по телу прокатывались волны дрожи, и колени стали как ватные. Внезапно нож скользнул вниз, к ямке между ключиц, по-прежнему холодя, но не разрезая кожу, и Таэсса понял: сумасшедшая Фэйд прижала клинок тупой стороной. Но ему было уже все равно. Он бы не смог даже рукой пошевелить, чтобы оттолкнуть ее. Особенно когда губы ее спустились ниже — на шею, грудь, сосок, живот, ямку пупка, бедренную косточку... и сомкнулись на его предательски восставшей плоти. Вскрикнув от стыда, он прикрыл глаза тыльной стороной ладони, будто закрытые веки были недостаточной защитой. Будто рукой можно было заслониться от правды. Наглость Фэйд его завела, возбудила, и покорился он не насилию, а собственному безрассудному желанию. Он мог бы сказать, что любой молодой и здоровый мужчина возбудится, если его схватят за член. Но эльфийская часть его природы не позволяла лгать самому себе. Любой мужчина, но не тот, кто наполовину эльф. Не тот, кто больше подвластен желаниям сердца, чем желаниям плоти.
Он избегал Фэйд, потому что боялся себя. Не доверял себе, а не ей. В глубине души знал, что она его волнует, и не хотел осознать это слишком ясно. Нет, даже не так! Она не волновала его, пока молча принимала отказ. Может быть, на это он и надеялся — увидеть бесстрашную и опасную Фэйд, готовую на все, чтобы добиться желаемого? Ему ли не знать, как это горько — когда желаемое преподносят на блюдечке...
Мысли его спутались, под закрытыми веками заплясали цветные пятна, и тело выгнулось так, что стены касался только затылок. Фэйд буквально изнасиловала его своим ртом, выдоила до капли, обнимая руками его колени, чтобы он не сполз на пол. Таэсса приоткрыл глаза и посмотрел на ее черноволосый затылок. Прекрасный вид — принцесса крови на коленях перед актером! Порыв страсти был удовлетворен, и к нему мгновенно вернулось самообладание.
— Вряд ли Ашурран ублажала подобным образом своих юношей, — отстраняясь, сказал он спокойным и даже несколько равнодушным тоном, будто говоря о погоде. Он снова чувствовал себя в безопасности, и не только потому, что нож ее валялся на ковре вне пределов досягаемости. Он снова был Эсса Элья, перед которым стояли на коленях, и даже бешеная Фэйд Филавандрис не решилась повредить ему.
И опять оказалось, что он плохо ее знал.
Фэйд потащила его к кровати, заламывая руки, и в первый момент он так опешил, что не сопротивлялся. Чего она хочет от него, она же не мужчина! Изнасиловать по степному обычаю рукоятью клинка? Потом тело само собой припомнило уроки мастера Девасаны и попыталось вывернуться из ее хватки, одновременно подцепляя ногой за лодыжку. Но это оказалось не так просто, как с Сайонджи. Гибкая и сильная Фэйд опрокинула его на кровать и навалилась сверху. Попыталась поймать его запястья, а он не давался, пока его не оглушила звонкая пощечина. Щека запылала огнем, и на мгновение Таэсса замер, глядя на нее потрясенно. Никто, никогда не смел поднять на него руку — за исключением сцены, где только имитировали удар. И был один эпизод в далекой юности, случившийся в Селхире при участии другой сумасбродной и властолюбивой дамы, самолично выпоровшей его ремнем. Было за что. Как и теперь, он не стал бы отрицать.
Она склонилась над ним — он попробовал отвернуться, но тут же получил ладонью по другой щеке и, задрожав, подставил ей губы.
Оторвавшись от его рта, она промурлыкала ему в ухо:
— Наш эльфик-то, похоже, любит боль.
Он не собирался отрицать очевидное:
— Только без синяков! У меня завтра... — про прием он договорить не успел, потому что она стиснула пальцами его челюсть и снова вторглась языком в его рот, совершенно уверенная в своем праве. И завершая поцелуй, куснула его за губу, так что он зашипел от боли.
Эсса Элья не сдался без боя. Конечно, поцелуи и укусы его отвлекали, особенно если приходились на нежные места вроде мочки уха или соска. Но к тому времени, как он остался без халатика, а она — без штанов и куртки, вся постель оказалась сбита в какое-то фантастическое гнездо. У Фэйд на шее налились кровью три параллельные царапины. Ей пришлось связать Таэссе руки пояском его же халата, чтобы избежать длинных наманикюренных ногтей. Он ни разу не вскрикнул, что бы она с ним ни делала — боялся привлечь внимание слуг и только кусал губы и грыз подушку, когда она всовывала в него язык и пальцы. Она взяла его, как легендарные аррианки брали своих пленников: в позе наездницы, стащив, наконец, через голову последний предмет одежды — черную шерстяную тунику. Он мысленно видел именно это, когда один-единственный раз, при первом знакомстве, представил ее без одежды: широкие плечи, длинную шею, как у породистой кобылицы, и не слишком большую грудь, похожую на холмы Дикой степи. Она была опьянена, захвачена им — ни на секунду не закрывала глаза, даже от самого сильного наслаждения, и откидывалась назад, чтобы охватить взглядом его всего: от рассыпанных по подушке волос до узких бедер и почти безволосого паха. Он был прекрасен — и знал это. Он был прекрасен и совершенен, даже когда страсть искажала его черты, румянец пятнал щеки, а безупречная прическа рассыпалась.